Прошло три дня, и ситуация оставалась такой же ужасной. День за днем летнее солнце жарило особняк на Сентрал-Плаза так, словно пыталось поджечь здание. В квартире было жарче, чем в духовке, и когда Мисао, Теппей и Тамао ложились, надеясь хоть немного вздремнуть, удушающие волны жара заливали их рты и ноздри.

По крайней мере, у них все еще была проточная вода, но напор уменьшался с каждым часом, пока из кранов и насадки для душа не потекла лишь теплая струйка. Тем не менее раз в день вся семья собиралась вместе в душевой кабинке, чтобы ополоснуться. Если бы они не соблюдали этот маленький ежедневный ритуал, им казалось, что их тела могли просто растаять на жаре.

Телевизионный прием, конечно, давно прекратился, но радио все еще работало, и несколько станций передавались громко и отчетливо: новости, погода, бейсбол, популярная музыка. Местные новостные программы уделяли основное внимание рекордно жаркой погоде и различным несчастным случаям (в основном связанным с водными видами спорта), которые постигли людей во время их летних каникул. По мере того как жара усиливалась, метеорологи, казалось, испытывали своего рода собственническую гордость, сообщая, что термометры по всему Токио день за днем регистрируют температуру 99 градусов по Фаренгейту и выше.

Что касается еды, то запасы у них постепенно заканчивались. В буфете не осталось почти ничего, если не считать полутора чашек риса, шести маринованных слив и нескольких сушеных листьев салата-латука. Теппей совершил несколько быстрых и осторожных вылазок в подвал, чтобы принести коробки с высококалорийными протеиновыми батончиками, и эти чересчур сладкие прямоугольники цвета опилок теперь были основным продуктом их ежедневного рациона.

«Возможно, это просто мое воображение, – сказал Теппей, вернувшись с последними коробками, – но дыра в стене сейчас кажется немного больше».

Ему и Мисао казалось, что они (кем бы они ни были) ждали, когда трое выживших вернутся в подвал и шагнут через этот портал в зловещую черноту за ним.

Теппей сообщил, что весь подвал был наполнен невыразимо гнилостным зловонием, и отвратительный запах в некоторой степени пропитал даже принесенные коробки. Мисао думала, что запаха было достаточно, чтобы испортить самый сильный аппетит, но сейчас протеиновые батончики были их главным спасательным кругом. Эти неаппетитные закуски также стали источником одной-единственной шутки, которой Мисао и Теппей поделились за эти дни.

«Эй, – говорили они с наигранной жизнерадостностью, – мы должны благодарить нашу счастливую звезду, что вместо этого не нашли тайник с батончиками для похудения с нулевой калорийностью!»

Тройной удар – удушающей жары, лишений и тревоги – подорвал физическую энергию Тамао, но она все еще была в удивительно хорошем настроении. Время от времени на ее лице даже появлялась улыбка, и Мисао с Теппеем неизменно улыбались ей в ответ. Иногда по ночам, после того как Тамао отправлялась спать, Теппей рассказывал Мисао истории о своем детстве. Казалось, он никогда не уставал повторять одни и те же анекдоты, и в эти дни все его воспоминания вращались вокруг его исчезнувшего брата.

«Я думаю, у моего брата был какой-то комплекс по отношению ко мне, – снова и снова повторял Теппей. – Вот почему он всегда предпочитал прожить свою жизнь так, чтобы она была полярной противоположностью тому, как я прожил свою: устроиться на работу сразу после колледжа в солидной компании; стать солидным сотрудником; составить солидную пару с такой избалованной, увлеченной собой девушкой, как Наоми. И теперь я понимаю, почему он никогда не давал мне забыть о том, как все закончилось с моей первой женой. Я думаю, это потому, что это было единственное оружие, которое он мог использовать против меня».

Три часа пополудни. Часы на батарейках на стене продолжали тикать без перерыва, хотя Мисао и Теппей потеряли счет тому, какой был день недели. Они, вероятно, могли бы вычислить дату, но это просто казалось слишком большой проблемой.

Куки лежала, растянувшись, в коридоре, высунув длинный розовый язык и тяжело дыша. Тамао свернулась калачиком неподалеку, рядом со швом, отделявшим гостиную от коридора, и начала клевать носом. Несколькими минутами ранее она была почти гиперактивной, громко крича о том, что хочет выпить сока – со льдом! — но Теппею и Мисао было ясно, что их маленькая дочь выдыхается.

Матрасы оставались расстеленными на полу в гостиной, где время от времени через входную дверь дул слабый ветерок, и никто больше даже не отваживался заходить в душные спальни. Мисао плюхнулась на один из матрасов, который был липким от впитавшегося пота, протянула руку и включила радио.

Знакомый баритон из шоу-бизнеса полился из динамиков, звуча абсурдно оптимистично и энергично:

«Итак, ребята, пришло время для нашего неизменно популярного розыгрыша призов в десять тысяч иен. Кто сегодня станет главным победителем? Если ваш номер телефона заканчивается на 96, пожалуйста, немедленно позвоните на станцию. Народ, мы говорим о десяти тысячах иен. Десять тысяч иен! Подумайте о возможностях! В эти выходные вы могли бы сходить всей семьей в бассейн, чтобы освежиться. ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ иен! Дамы, что бы вы ни говорили, в это время года невероятно жарко, и если вы как можно быстрее не спуститесь к бассейну, то можете просто высохнуть и умереть. Подождите, что это я слышу? Телефоны уже начали трезвонить без умолку? Давайте проверим это. Это вызов на десять тысяч иен! Итак, абонент номер один, вы в эфире!»

«Жаль, что наш телефон не работает, – сказал Теппей, допивая одну из последних оставшихся банок пива. – Всего один звонок, и мы могли бы выиграть десять тысяч иен и, возможно, даже спастись в придачу».

«Но… я не думаю, что наш телефонный номер заканчивался на 96, не так ли?»

«Наверное, ты права. – Теппей издал короткий, печальный смешок. – Кстати, какой у нас был номер телефона?»

«Понятия не имею», – сказала Мисао, качая головой.

По другую сторону постоянно закрытой двери на балкон до самого горизонта простиралось безоблачное голубое небо. Всякий раз, когда Мисао и Теппей останавливались, чтобы осознать, что под тем же летним небом миллионы людей по-прежнему ведут свою повседневную жизнь обычным образом, это казалось им невыразимо странным. Завтра, и послезавтра, и еще послезавтра все эти люди в мире продолжали бы жить своей обычной жизнью: работать, играть, смеяться, влюбляться, сгорать от ревности, иметь дело с деньгами, беспокоиться о своем здоровье…

«Интересно, сколько еще дней мы сможем вот так продержаться», – задумчиво произнесла Мисао.

Теппей подошел к ней и мягко провел указательным пальцем по изгибу ее обнаженного плеча.

«Сколько дней? – повторил он. – Давай даже не будем думать об этом».

«Что бы ни случилось в конце, ты оказался невероятно сильным человеком», – сказала Мисао.

«Почему ты так говоришь?»

«Потому что ты всегда такой храбрый, хладнокровный и уравновешенный».

«Не-а, не совсем, – беспечно сказал Теппей. – Я просто инстинктивно реагирую на ходу, как и все остальные».

«Серьезно, ты ни о чем не жалеешь?» – спросила Мисао.

«Сожалею о чем?»

«Просто… если бы ты не встретил меня, тебя бы сейчас здесь не было, вот так».

Теппей покачал головой, как бы говоря, что ни о чем не сожалеет. Он прижался сухими губами к плечу Мисао.

«Тебе хочется заняться любовью?» – мягко спросил он.

«Да», – сказала Мисао.

Она стояла абсолютно неподвижно, пока он продолжал ласкать ее тело. Его руки, подумала она с головокружением, похожи на руки фокусника.

Их тела должны были быть слишком слабыми, чтобы что-либо чувствовать, но, как это ни удивительно, их усталая плоть начала пульсировать от желания.

«Я ни о чем не жалею, – прошептал Теппей между все более прерывистыми вдохами. – И я все еще жив. Я мужчина, и я… все еще… жив».

Мисао ожидала, что ее тело будет сухим, как кость, и была удивлена, почувствовав, как оно пробуждается к жизни. Это верно, – подумала она. – Мы все еще живы. Что-то невообразимо ужасное может подстерегать нас в будущем, но это не имеет значения, потому что прямо сейчас, в этот прекрасный, совершенный момент, мы все еще живы.

Входная дверь была оставлена открытой для вентиляции, и за ней, во внешнем коридоре, раздался внезапный, слабый звук: га-тонк.

Мисао и Теппей были погружены в радостный, жизнеутверждающий восторг и ничего не слышали.

В жарком, влажном, совершенно пустынном наружном коридоре внезапно загорелись цифры на панели лифта: 2… 3… 4…

Лифт уже поднимался наверх.

Куки продолжала крепко спать.

5… 6… 7…

Тамао ворочалась с боку на бок, но глаз не открывала.

Га-тонк.

На индикаторной панели загорелась цифра восемь, и лифт со свистом остановился. За закрытой дверью послышался шелестящий звук, как будто множество голосов говорили одновременно. Это было низкое, неразборчивое бормотание, словно армия монахов-потусторонников распевала буддийскую сутру себе под нос.

Дверь лифта скользнула в сторону, и в холл ворвался неприятный, пахнущий рыбой ветерок. Послышался сдавленный смех.

Внезапно Куки подняла голову.