Беседовал Тим Адамс

Газета «Гардиан», Великобритания, 14 сентября 2000 г.

– Вы только что из больницы, как вы себя чувствуете?

– В основном все отлично. Я все еще испытываю то, что они называют хронической болью в ноге и бедре, но все налаживается… Когда я ехал сюда, чувствовалась скованность – как будто всему моему телу 52 года, а бедру лет 85. Я сейчас не говорю: «Я еду в Нью-Йорк», я говорю: «Я тащу свою ногу в Нью-Йорк». Но я уже две или три недели не пользуюсь костылями…

– Вам еще предстоят операции?

– Доктор только что сделал еще несколько рентгеновских снимков. Они всегда умеют заставить тебя почувствовать себя ничтожеством. Они говорят: «Весь этот металл не беспокоил бы вас так сильно, если бы в вас было больше веса, если бы ваши ляжки были пожирнее…» Так что во всем виноват я сам…

– Мне очень понравились ваши мемуары [ «Как писать книги»]. Трудно ли вам было их писать?

– Намного сложнее, чем я думал. Годами люди спрашивали меня, как ты делаешь то или это. И поэтому я подумал, что напишу книгу, и мне больше не придется отвечать на одни и те же вопросы снова и снова. Я написал около 150 страниц, а затем то, что я хотел сказать, как-то ускользнуло от меня, и я остановился, а затем я был почти готов вернуться к этому, когда со мной произошел несчастный случай.

– Это отличается от написания художественной литературы?

– Где-то на середине работы над книгой, я понял, что хотел бы написать такой роман. Я имею в виду, это как секс в некотором роде: вы скорее сделаете это, чем напишете об этом. Но я надеюсь, что книга будет ценной. Я надеюсь, что это будет ренегатский букварь. Я не думаю, что учителям удастся заставить 13-летних его читать, но надеюсь, что 13-летние придут к нему сами.

– Что заставило вас включить в книгу автобиографические элементы?

– Я хотел обратиться к центральному вопросу: почему вы пишете эти ужасные вещи? На этот вопрос нет прямого ответа, можно только задать встречный вопрос: «Почему вам нравится брокколи?» Вы не можете этого объяснить, это заложено в вашей системе, это генетика. Но я думаю, что есть набор событий, которые превращают потенциального писателя в писателя действующего, и есть моменты вашей жизни, которые приводят вас к пониманию того, что вы хотите делать.

– Это была своего рода терапия?

– Я не пытался прояснить ситуацию этой книгой. Я не большой поклонник психоанализа: я думаю, что если у вас есть проблемы с психикой, вам нужны хорошие таблетки. Но я действительно думаю, что если у вас есть мысли, которые вас беспокоят, неразрешенные загадки, то чем больше вы говорите о них, пишете о них, тем менее серьезными они становятся. По крайней мере, так я вижу свою работу в ретроспективе. [смеется] Я не собирался писать о своей жизни, но, конечно же, не могу и отделить жизнь от работы. Я назвал первую часть книги «Жизнеописание», потому что хотел сказать: вот мои истоки, «вот где я был, вот как я сюда попал».

– Над чем еще вы работали?

– Я заканчиваю роман под названием «Ловец снов» и работаю над книгой с Питером Страубом под названием «Талисман II».

– Как вы организуете сотрудничество?

– Это как играть в теннис: мы очертили корт – синопсис, а теперь кидаем друг другу мячик по электронной почте.

– Чей голос доминирует?

– На данный момент мне кажется, что голос этой книги больше похож на голос Питера Страуба, поэтому я пытаюсь немного с этим справиться…

– Кажется, вы изо всех сил пытаетесь пробовать что-то новое. До несчастного случая вы говорили о том, что вообще бросите писать, что еще есть возможность?

– Ну, мы, наркоманы, всегда говорим, что бросим, а потом такие опа – и нет. Я постоянно говорю, что надеюсь, что знаю, когда остановиться – когда это начинает становиться однообразным. И я знаю, что я гораздо ближе к концу, чем к началу. У меня есть эти книги из серии «Темная башня», которые я хотел бы закончить, но потом что-то случается, и ты переключаешь интерес на другое.

– На что именно?

– Есть один парень, рок-н-ролльщик, Джон Мелленкамп, он связался со мной в ноябре прошлого года и сказал: «У меня есть идея для мюзикла». Он пришел ко мне в гости, настроил под меня мою гитару – она никогда еще не звучала лучше – и рассказал мне эту историю, историю о привидениях, звучало здорово. Так что потом мы как бы что-то придумали. Так что теперь он прислал мне CD с демо, которое он сделал. Так что я зарядился этим. Я никогда не писал для музыки… И если вам нужны привидения, то, думаю, я тот парень, к которому «обратятся»… У меня нет с этим проблем, но мне интересно пробовать что-то новое. Долгое время я думал о сцене. «Мизери», например, – это почти пьеса в книге.

– Вы все еще находите время для исполнения собственной музыки?

– Ну, «The Remainders» собираются этой осенью выступить с Роджером МакГуинном из «The Byrds». Очень странно. Так что нет, я играю недостаточно.

– Мечтали ли вы в детстве стать рок-звездой?

– Я никогда не был достаточно хорош. Я играл на клавишных в группе, и много играл на гитаре в кофейнях, вы знаете, в тот период, когда Донован был в своем джинсовом стиле. А потом я долгое время не играл. Потом мы собрали группу для съезда «Американских книготорговцев» в 1993 году, и через некоторое время мы стали достаточно хороши, чтобы пьяные не бросали в нас мусором. Наверное.

– Каков ваш репертуар?

– Мы играем американскую гаражную музыку шестидесятых; «Луи, Луи». Что-то вроде «Ласт Кисс», многое из Бо Диддли…

– Читая вашу книгу, создается впечатление, что вы никогда не сомневались, что станете рассказчиком. Чувствуется очень многое из детства писателя.

– Я недавно говорил об этом со своей невесткой. Однажды мы подарили моему сыну саксофон, потому что он хотел играть в «E Street Band», но он особо на нем не играл. Нужно быть голодным до этого. Моя мать говорила, что когда она была беременна мной, она выходила на дорогу, брала деготь и жевала его, потому что в нем было что-то, что ей – и мне – было нужно. Это как тяга. Нам нравится думать о том, какие мы умные. Но я думаю, что талант писателя заложен в нас, он весь там, по крайней мере, его основные элементы. Вы не можете изменить его, как не можете выбрать, быть правшой или левшой.

– Ваш отец писал рассказы. Как вы думаете, передалась ли вам часть таланта по наследству?

– Я никогда не видел ни одной истории моего отца. Моя мать говорила, что у него были кипы и кипы рукописей. До этого он служил в торговом флоте. Он посылал свои тексты в журналы вроде «Аргоси» и «Тру». Таких журналов сейчас не выпускают – с обложками, на которых парни отбиваются ножами от медведей-гризли. Но я узнал об этом позже… Оба моих сына пишут художественную литературу. Моя жена опубликовала пять романов, а я написал 35 или 36. Это ген, как цвет глаз…

– Считаете ли вы, что в этом смысле генетика изменила наши представления о судьбе, предположив, что наша жизнь предопределена?

– Я не знаю. В какой-то степени. Но все равно возможны разные вариации. Наша дочь, например, учится в школе богословия.

– Что пишут ваши сыновья?

– Мой младший сын учится на программе художественной литературы в аспирантуре Колумбийского университета. Он пишет что-то среднее между Бретом Истоном Эллисом, Лаверной и Ширли. Смешные, сумасшедшие вещи. Как тот парень, Т. Корагессан Бойл… Мой старший сын пишет много разных вещей. Безумные вещи, но отличные…

– Вы поощряли или отговаривали их писать?

– Я бы не хотел загораживать им солнце, так сказать, но писательство – это отличная работа, не требующая поднимать тяжести, хотя оплата труда большинства писателей не такая уж большая, но все равно, эй, это здорово, это нормально…

– Вы казались невероятно целеустремленным с самого начала… Были ли периоды сомнений, когда вы думали, что у вас может не получиться?

– У меня был период, когда я думал, что, возможно, недостаточно хорош для публикации. Я начал продавать короткие рассказы в мужские журналы, когда учился в колледже. Я женился через шесть или семь месяцев после окончания учебы, и в течение двух лет я продавал, может быть, по шесть рассказов в год, и у меня были деньги, которые я зарабатывал преподаванием, и это был приличный доход. А потом я как бы вышел из Зоны. И в течение года или около того я ничего не мог продать, много пил, не принимал наркотики, поскольку не мог себе их позволить, писал в основном дерьмо, но затем появилась «Кэрри», и я снова был в порядке. Но в течение того года я думал, что стану учителем в старшей школе, и больше меня ничего не ждет.

– Можете ли вы вспомнить момент, когда пьянство стало проблемой?

– Ну, я всегда пил, с тех пор, как закон мне это позволил. И не было времени, когда бы целью не было напиться настолько, насколько я мог себе позволить. Я никогда не понимал общественного потребления спиртного, это всегда казалось мне чем-то вроде поцелуя сестры. По сей день я не могу себе представить, почему кто-то хочет нажираться ради общения.

– В подростковом возрасте в вас, похоже, было много злости. Пьянство было симптомом… чего?

– Не совсем. У меня было очень невинное детство. Очень буколическое. Я рос в маленьком городке. Невинность – абсолютно точное определение. Никаких наркотиков, никаких шприцев, никаких бандитских разборок. Для нас было большим событием, если наши родители куда-то уходили, и мы могли поиграть в бутылочку с девчонками и поставить несколько пластинок.

– Так откуда же взялась эта тьма, присущая таким вещам как «Ярость»?

– Я написал ее в 18. Я заканчивал школу. Я думаю, что гнев – это ключевая или руководящая эмоция у мальчиков, скажем, от 14 до 18 лет. Много ярости, много гормонов. Единственная причина, по которой, я думаю, в Англии не было Эриков Харрисов и Диланов Клиболдов (вы же знаете, кто это? Дети, которые устроили расстрел в школе Колумбайн), заключается в том, что у английских детей нет доступа к оружию. Но у всех есть эта ярость, есть эта неуверенность. Ярость позволяет людям найти некий катарсис.

– Похоже, в школе ты был на грани. Ты был вовлечен в общество, но как аутсайдер…

– В точку. Я был достаточно в теме, чтобы ладить с людьми. Я никогда не был неразговорчивым в общении. Не был одиночкой. И это спасло мне жизнь, спасло мой рассудок. Это и писательство. Но по сей день я не доверяю никому, кто говорит, что школа – это хорошее время. НИКОМУ. Ты можешь быть счастлив в 8 или даже в 28 лет. Но если ты скажешь, что был счастлив в 16, я бы сказал, что ты или гребаный лжец или неадекват…

– Что побудило вас вести альбом с записями о Чарли Старквезере, серийном убийце?

– Ну, это никогда не было похоже на «Давай, Чарли, убей еще». Скорее, это было похоже на «Чарли, если я когда-нибудь увижу кого-то вроде тебя, я смогу поскорее сбежать». И я думаю, что в самый первый раз, когда я увидел его фотографию, я понял, что смотрю в будущее. Его глаза были двойным нулем. Там просто ничего не было. Он был как бы форейтором того, чем может стать Америка.

– Как вы думаете, был ли этот импульс – сохранить альбом – схож с тем, который побудил вас начать писать?

– Писательство, конечно, было отдушиной. Меня всегда завораживали истории о насилии, саспенсе и ужасах. Может быть, это потому, что у меня есть особая двойная Х-хромосома или что-то в этом роде, и, может быть, если бы не писательство, я был бы чрезвычайно опасным человеком. Конечно, я написал достаточно действительно отвратительных вещей, чтобы это стало возможным. Но я старался быть хорошим гражданином, в том смысле, что у меня была возможность говорить об этих вещах, и пока вы можете продолжать говорить, все будет хорошо…

– Вы когда-нибудь сознательно писали видения американского будущего?

– Нет, это всегда было больше о ситуативных вещах. Возьмем «Ярость». Берем ребенка, даем ему пистолет и отправляем в школу. Отличный план, что же могло пойти не так? И вы думаете, что он, наверное, облажался, а может, и гениален. А потом вы все это прорабатываете. Книга была стокгольмским синдромом до стокгольмского синдрома. Все дети начали переходить на его сторону. Предположение книги заключается в том, что дети в 16 лет сумасшедшие. По сути сумасшедшие. И я думаю, что они…

– Оказал ли на вас влияние «Повелитель мух»?

– Еще бы. Очень сильное.

– В какой степени вы чувствовали, что вживаетесь в персонажа вроде Чарли Декера в «Ярости»? Или он живет в вас?

– Был ли мной Чарли Деккер? Ну да, конечно, в том смысле, что все персонажи – это я. Женщины – это я в юбках, я полагаю. Но есть еще один элемент. Это элемент вдохновения, который поднимает вас выше точки, где персонажи – это просто вы, где вы действительно достигаете чего-то почти трансцендентного, и люди в истории – это действительно люди. Они уходят. Это произошло впервые в «Ярости».

– Можете ли вы создать условия для того, чтобы этот творческий скачок произошел? Вы может его предчувствовать?

– Обычно это застает тебя врасплох. Когда я сел работать над «Ловцом снов», я испытывал ужасные боли, банками принимал тяжелые лекарства, ходил на костылях, с фиксатором на ноге, но когда ложился спать, думал только об этом парне на охотничьей стойке, на дереве, как на платформе стрелка, куда ты иногда идешь, когда тебя ранили. И я думал, вот этот парень, начинает идти снег, он хочет поймать своего оленя, потому что сейчас сезон охоты, и вот идет эта штука, которую он считает оленем, но это человек… Это все, что у меня было. Больше ничего я о нем не знал. И я начал писать эту историю, ничего особенного не ожидая, надеясь, что она отвлечет от боли. И вдруг у меня появилась эта огромная, огромная книга, в тысячу страниц. И все из этой одной ситуации.

– То есть эта история на самом деле была метафорой вашей собственной боли?

– Это связано двумя способами. Персонажа в стойке на дереве сбила машина, и он выздоравливал, я знал, что это такое. А потом, когда я писал об этом, я не думал о боли так много. Меня как будто загипнотизировало…

– Вы когда-нибудь боялись того, что может выйти наружу, когда вы находитесь в таком состоянии?

– Пару раз я сам был в шоке. «Кладбище домашних животных» ужасало, когда я вывалил его на бумагу.

– В вас есть внутренний цензор?

– Думаю, мне удалось его ошеломить и заставить подчиниться [смеется]…

– В этом смысле вы должны иметь большую веру в человеческую природу, доверяя своим инстинктам.

– В какой-то степени. В «Ловце снов» есть чрезвычайно жуткие моменты, и я обнаружил, что самому хочется отшатнуться. Но теперь я старше, и это делать немного сложнее. И все же, мне не хотелось бы думать, что я настолько закален, что не могу напугать себя.

– Стало ли сложнее предвосхищать ужасы реальной жизни?

– Вряд ли, с тех пор, как я начал писать, что общество стало лучше. Вы видели это шоу «Выживший». Довольно близко к «Повелителю мух». Они выгоняют одного парня с острова каждую неделю. Конечно, они не гонятся за ним с заостренными палками, но меня не покидает ощущение, что им этого хочется. Я начал писать такую книгу лет 15 назад. Она называлась «На острове», и в ней рассказывалось о богатых людях, которые уговорили уличных мальчишек отправиться на остров и стать дичью для охоты с помощью пейнтбольных шаров. Они приезжают туда – и охотники на самом деле стали стрелять боевыми патронами. Двое или трое сбежали и ждали, когда эти богатые парни вернутся. У меня она где-то на полке. «Выживший» – это своего рода идея Стивена Кинга, и она пользуется огромным успехом.

– Есть ли в таких книгах сатирический элемент?

– Я не сатирик. У меня есть чувство юмора, но я очень американец и люблю свою страну, в горе и радости. Я в этой культуре по уши. Нью-Йорк – это не Америка. Лос-Анджелес – это не Америка. Настоящая Америка здесь. Нью-Йорк – это просто шумиха, это витающий в воздухе хайп, там нет никакой истории. Все истории здесь, если вы знаете, где искать. Я не могу высмеивать своих соотечественников. Я – они.

– Вы часто выезжаете из Мэна?

– У нас с женой есть наше место во Флориде. Но здесь мы проводим 8–9 месяцев в году. Думаю, было время, когда мне больше нравились Нью-Йорк и Лос-Анджелес. Когда я в Бангоре, люди относятся ко мне как к соседу, а не как к знаменитости-фрику с двумя головами, и это слишком хорошо, чтобы от этого отказываться.

– Как вы думаете, это одна из причин огромной преданности ваших читателей?

– Я, наверное, литературная версия группы «Grateful Dead»…

– Ни у одного другого писателя нет таких преданных поклонников, как у вас… Что вы сделали для этого?

– Джон Гришэм в бизнесе всего десять лет… Но нет, у него нет такой связи. Это своего рода феномен Джерри Гарсии. Что бы они ни получали от меня в историях, от моего голоса, это то, что заставляет их чувствовать себя комфортно, безопасно. И это забавно, учитывая, что именно я пишу. Но так и должно быть.

– Вы когда-нибудь боялись, что ваши истории найдут отклик не в тех головах?

– Время от времени происходит что-то странное. Несколько лет назад я ездил в Филадельфию с сыном на баскетбольный матч. Табби была здесь, и она услышала, как разбилось окно, и снаружи был парень, который утверждал, что у него бомба (на самом деле это была куча карандашей, ластиков, скрепок и всего такого). Он сбежал из психиатрической больницы и кричал, что я украл у него «Мизери». Табби сбежала прямо в халате и ждала полицию… И время от времени приходит письмо от кого-то, живущего где-то в озоновом слое, от людей, которые убеждены, что я украл их идеи. Одна женщина написала, что я пролетел над ее домом на самолете U2 и украл ее мысли для «Сияния». Но никто никогда на самом деле не угрожал убить меня, тьфу-тьфу-тьфу. Хотя есть парень в Калифорнии, Стивен Лайтфут, который считает, что мы с Рональдом Рейганом сговорились убить Джона Леннона …

– Вас такое триггерит?

– Нет. Я не боюсь необычного. Я не одержим мытьем рук, не думаю, что есть инопланетяне, которые слышат наши мысли, и не думаю, что кто-то придет убить меня. Есть вещи, которые я использовал, но которые меня пугают или которые вызывают отвращение: пауки, летучие мыши. Так что нет, я не необычный в этом смысле.

– Когда я читал твою книгу, твои дяди и тети показались мне потрясающими персонажами.

– Кажется, все, кого я знал, рассказывали истории, или, может быть, мне просто нравились истории, и я их запоминал.

– Они рассказывали истории о твоем отце?

– Нет, он был как не-лицо из «1984».

– Вы хотели услышать о нем больше?

– Я думаю, нам было стыдно, что у нас нет отца. Я думаю, моей матери было очень стыдно, что ее бросили с двумя маленькими мальчиками на руках, когда ее сестры крепко держали своих мужей. И я думаю, что стыд – это самая легкопередаваемая эмоция, и стыд-то она нам и передала. Когда мы пошли в школу, я помню, как она очень ясно сказала нам: «Теперь, если кто-нибудь спросит о вашем отце, скажите, что он служит в ВМС. Это не ложь». Насколько мы знали, это не было ложью. Но я понял суть. У меня был отец. Нет, я не был бастардом. Я повторял это слово в слово, и, конечно, никакого развода тоже не было.

– Вы никогда не пытались выяснить, что с ним случилось?

– Ну, на самом деле мы его нашли. Мой брат его нашел. А произошло вот что. Телеканал CBS делает биографии знаменитостей, как правило, не спрашивая их согласия, но они мягкие и не доставляют хлопот. Перед этим они уже делали такую передачу обо мне. В этот раз они поговорили с моим братом, а у него нашелся номер социального страхования моего отца, и по нему ребята с CBS нашли его… Точнее, узнали о его судьбе. Мой отец, как выяснилось, умер в Пенсильвании в середине восьмидесятых. У нас даже есть несколько его фотографий. Он завел новую семью: трех мальчиков и девочку. Моих сводных братьев и сестру.

– Вы никогда не встречались?

– Нет. Никогда. Они не знают о моем существовании, и я думаю, что так и должно быть.

– Почему?

– Ну, женщина, на которой женился мой отец – напомню, с матерью он не разводился, – была бразильянкой, судя по фото, очень красивой, и разумно предположить, что она была католичкой. В таком случае двоеженство – это очень серьезный грех, и это имело бы серьезные последствия для этих детей, и я не мог так с ними поступить, не мог принести эти знания. Не буди лихо, решил я… Я не говорил обо всем этом раньше, потому что не хочу, чтобы эта история была широко опубликована в Соединенных Штатах, по понятным причинам…

– Чем вы руководствовались, создавая писателя Ричарда Бахмана?

– Я хотел посмотреть, есть ли во мне что-то кроме имени, но я также хотел опубликовать эти книги. Они думали, что я засорю рынок. Это были не совсем «кинговские» книги, а для начинающего автора они были коротковаты.

– Беспокоитесь ли вы о том, что в вашем успехе есть элемент случайности?

– Не беспокоюсь, но мне этот фактор и правда любопытен. Интересно узнать, есть ли во мне что-то, или я просто выиграл в издательскую лотерею. Полагаю, и то, и другое. Но в первую очередь многие звезды сошлось для меня на «Кэрри», на успехе книги и фильма. Но даже тогда я не был голубоглазым мальчиком – звездой сезона. Питер Бенчли был. И где он сейчас?

– Чувствовали ли вы давление, связанное с необходимостью повторить успех, после того как ваша карьера пошла в гору?

– Нет, я всегда писал с удовольствием. Я не могу вспомнить ни одного случая, когда я просто срезал углы, чтобы выполнить контракт или уложиться в дедлайн. Я могу срезать углы, но писать я всегда любил.

– Алкоголь когда-нибудь мешал?

– С алкоголем я был просто алкоголиком. Но алкоголизм развивался медленнее, чем наркомания, то есть я в 1975 году я выпил «Х» литров, а в 1976 году это было, может быть, «Х+20».

– И всегда пиво?

– Ну, хотел я именно пиво, но если его было не достать, то пил все что горит. Наркотики – это другое. С кокаином – один вдох, и он просто овладевает телом и душой. Что-то в моей системе хотело этого, и кокаин занимал недостающее звено: щелк. Свет бывает включен или выключен, нет промежуточных положений. Кокаин был моим переключателем «вкл». Я начал году в 1979 и сидел на нем лет восемь. Недостаточно долго, чтобы иметь право называть себя наркоманом, но дольше, чем Вторая мировая война. [смеется] И так я чувствовал большую часть времени. Я не скрывал, что пью, но я скрывал наркотики, потому что я сразу понял, что это проблема. Бывает, что люди живут одним днем, но не до такой степени, как наркоманы. Тебе пофиг на вчера и на завтра. Ты просто ловишь настоящее. Я был под кайфом большую часть восьмидесятых, и я не особо склонен к рефлексии, поэтому мне никогда не приходило в голову, что это было экзистенциальной вещью, или что это было расточительством или чем-то еще. Это было просто то, что я делал в тот день.

– В своей книге вы говорите о том, какое влияние оказало пьянство на книги. А какой эффект оно оказало на семью?

– Трудно сказать. Я это хорошо скрывал, так что они никогда не знали, что именно искажало мое настроение. Приливы и отливы бывают, и даже если вы не знаете, что в них виновата Луна, вы все равно знаете, когда безопасно идти на пляж.

– Большую часть времени вы были в ясном сознании?

– Позже моя жена говорила мне, что каждое утро до двух часов дня я был с бодуна, а с пяти вечера и до полуночи я был бухой в говнище. Так что был период около трех часов, когда она могла говорить со мной как с разумным человеком…

– Это, должно быть, было очень тяжело для нее и детей?

– Ну, полагаю, это должно было иметь эффект. Я никогда не говорил: «Давайте выпьем джина с тоником перед ужином». Мне приходилось выпить двенадцать стопок джина с тоником, а потом сказать «к черту ужин» и выпить еще двенадцать. Так что, полагаю, с этим было трудно жить.

– Почему она осталась с вами?

– Ну, она меня ждала. Но она ясно дала понять, что не будет ждать до бесконечности, пока я выправлю свою жизнь… Но это было, наверное, лет через двадцать. Я имею в виду, когда мы впервые вышли, я напился.

– Какого рода пьяницей вы были? Тип Джека Торранса из «Сияния»?

– Это никогда не было связано с качанием на люстрах или выбрасыванием людей из окна, или с сексом, или вечеринками. Я не часто ходил в бары. Я мог одолеть только одного пьяного придурка – меня самого. Я писал. Я не помню многого из этого. Дети принимали мое пьянство как часть жизни. Не особенно пагубную часть. Я не бил их. В общем, я не думаю, что я сильно отличался от многих отцов, которые выпивают три-четыре мартини, когда приходят с работы, вино за ужином и так далее.

– Ну, может быть, немного по-другому…

– Мне очень понравилась история о большой метели в 76-м, гораздо хуже, чем идеальный шторм, она парализовала все. Внешний мир был похож на гребаную Венеру или что-то в этом роде: никаких домов, только снег. Бостон был закрыт на 12 дней, пригородные поезда застряли, пассажиры грелись в школьных спортзалах. Той ночью полиция была вынуждена вламываться в винные магазины, – честное слово! – потому что у этих бизнесменов началась белочка, они пугали детей, потому что не привыкли к жизни, где они не могли выпить виски в пять или шесть часов. Так что общество довольно отлаженное. И я не был более неуправляемым, чем кто-либо другой.

– А как насчет вашего здоровья… были ли долгосрочные последствия?

– Мне нравится думать, что моя зависимость от кокаина была скрытым благословением, потому что без кокаина я бы продолжал пить до пятидесяти пяти лет, и в «New York Times» написали бы: «Писатель Стивен Кинг умирает от инсульта». Как только вы добавляете кокаин, вы в конечном итоге поворачиваете назад, потому что, по моему опыту, эта штука съедает вас изнутри…

– Когда наступил тот момент в 1987 году, когда ваша жена вылила всю вашу пустую тару на пол, вы сразу же убрались?

– Не совсем… В то время я был очень успешным автором, и такой успех не заставляет тебя смиренно говорить: «Да, я думаю, ты прав. Я мудак». Скорее, он заставляет тебя говорить: «Кто ты, черт возьми, такой, чтобы говорить мне остепениться? Разве ты не понимаешь? Я король этой чертовой вселенной, понимаешь?» Так что мне потребовался год, чтобы собраться с мыслями, вернуться на путь истинный. Хуже всего было в 87–88 годах, когда я искал разрядку, способ жить с выпивкой и наркотиками, не отказываясь от них полностью. Излишне говорить, что у меня этого не вышло.

– Но писательство оставалось неизменным на протяжении всего этого времени?

– Был перерыв в девять месяцев, когда не было сил даже для этого. Говорят, что депрессия не способствует хорошему или плохому письму. Но потом она вернулась. Когда я отказался от наркотиков и алкоголя, моим первым чувством было: «Я спас свою жизнь, но за это придется заплатить, потому что у меня больше не будет ничего, что давало бы мне кайф». Но я наслаждался своими детьми. Моя жена любила меня, и я любил ее. И в конце концов я снова начал писать, и я обнаружил, что этого достаточно. Глупость в том, что, вероятно, так было всегда.

– После аварии у вас не возникало соблазна снова начать пить?

– Да нет, никогда. Если бы этот парень врезался в меня в 1986 году, он бы убил меня на месте, потому что мое тело уже было трахнуто. Но когда случилась авария, я уже пришел в неплохую форму. Ты выходишь из чего-то такого и не думаешь об алкоголе. Ты думаешь только о том, как тебе больно.

– Когда вы будете в форме, я так понимаю, вы планируете отыграться на сбившем вас грузовике. Не хочется сделать то же самое с его водителем?

– Ну, это парень, у которого совсем немного мозгов. Я не могу винить его. Если бы он ударил меня намеренно – другое дело. Хотя иногда у меня бывают фантазии о том, что будет, если я пересекусь с ним на темной дорожке.

– Казалось, что все шло как по сценарию, вся эта авария была какой-то мрачной. Вы изменили свое мнение о судьбе?

– Это большой вопрос, Тим. Я не знаю. Я склоняюсь к идее, некая сила скорее управляет всем, чем нет. Называйте это судьбой, называйте это богом. Есть так много вещей: если бы я вышел из дома на пять минут позже, или если бы Табби пришла, как она часто делала, и, может быть, я бы тогда немного дальше отошел на обочину; вы продолжаете с переменными. Так что у вас остается этот парень, который сбивает меня на пустой дороге, когда, скажем, НАСА не может заставить ракету приземлиться на Марсе со всеми мозгами и технологиями в мире, тогда, возможно, вы думаете, что что-то происходит. Или, может быть, НАСА просто следует нанять Брайана Смита.

– Авария дала вам новую тему для размышлений?

– Это дало мне новые темы для написания, конечно. Хоть это и ужасно, но вы должны заставить это работать на себя. Иначе это ничего не значит. И, черт возьми, я, вероятно, мог бы пройти милю без костыля. Так что это нормально. Я в порядке.

– Вы, должно быть, тоже по-другому относитесь к смерти?

– В каком-то смысле ты чувствуешь, что у тебя есть призовой ход. Выпал номер рядом с твоим.

– Что побудило вас опубликовать свои работы в интернете?

– Я уже делал это однажды с «Верхом на пуле». У него было 500 000 просмотров, но в некоторых случаях они отдавали его даром, пытаясь накачать электронные книги. Он был зашифрован, но его взломали. Это было похоже на гребаного динозавра. И это сводило меня с ума. Но издатель любил эту часть. Они говорят, как боевой клич: «Не дайте себя надуть». Не позволяйте украсть то, что вам причитается за ваши творческие усилия. Вы знаете так же хорошо, как и я, что издатели книг или музыки, руководители студий, им наплевать на писателя, творца. Их интересует только их чековая книжка.

– За все эти годы вы были разочарованы тем, как ваши книги публиковались?

– Ох. Короткий ответ – нет. Я пытался вежливо бороться с этим. Если я вижу, что на фотосессии пытаются поставить мрачные багровые тона, чтобы писатель ужастиков выглядел жутко, я ухожу. Я спрашиваю их, когда они фотографируют чернокожего писателя, приносят ли они арбуз и бочку, чтобы он мог на ней сидеть, понимаете? Унизительно, когда тебя пытаются втиснуть в какое-то одно измерение. Но тут я может быть и сам виноват. Как только они решат, что ты шлюха, они хотят надеть на тебя юбку, не так ли?

– То есть «Плющ» стал ответом на это?

– Я думал, что просто выложу это на сайт. Марша, моя помощница, сейчас придет, чтобы помочь мне разместить первую главу. Ты можешь ее украсть? Да. Тебе нужно лгать, чтобы ее украсть? Да. Так что если ты чувствуешь себя хорошо, обманывая меня на доллар, вперед. Я так же нервничаю, как и перед тем, как мы выпустили серийный роман «Зеленая миля»… Для меня это стало головной болью и хлопотами, потому что есть много людей в издательстве, которые надеются, что я потерплю неудачу.

Последствия аварии

– Вы предвидите закат эпохи книг?

– Мне нравятся книги, и я думаю, что издательское дело жизненно важно, и что книги будут оставаться важнейшим культурным критерием нашего общества на протяжении многих лет. Ребята вроде Кингсли Эмиса, которые годами твердят, знаете ли: «Книги мертвы, общество катится под откос, бла-бла, культурная пустошь, идиоты, идиоты, телевидение, поп-музыка, деградация», – а потом появляется что-то вроде «Гарри Поттера», чертов кирпич в 734 страницы, и продается тиражом в пять миллионов экземпляров за двенадцать часов. Это на одном уровне с Бритни Спирс и Эминемом. Так что Кингсли ничего не остается, кроме как сказать: «Ну, Дж. К. Роулинг или Стивен Кинг – это не литература». Ну, извините! Это может не отвечать критериям литературы, принятым в тусовке Кингсли, но это точно на несколько ступенек выше «The Real Slim Shady», – и это вам говорит человек, который обожает тот альбом Эминема… Эпоха книг не закончилась. Ни за что… Может быть закончилась эпоха НЕКОТОРЫХ книг. Люди иногда говорят мне: «Стив, ты когда-нибудь напишешь нормальный серьезный роман?», – и под этим они подразумевают роман о профессорах колледжа, у которых проблемы с импотенцией или что-то в этом роде. И я должен сказать, что такие вещи меня просто не интересуют. Почему? Я не знаю. Но мне потребовалось около двадцати лет, чтобы перестать стыдиться того, что я делаю, книг, которые я пишу… Конечно, всегда будет рынок для дерьма. Просто посмотрите на Джеффри Арчера! Он пишет так, как старики трахаются, не так ли?