Январь 1944 года.　

Мне есть в чем обвинить самого себя. Поэтому к чужим обвинениям я равнодушен. Люди, которым повезло остаться в живых, надеялись, что я поведу их через линию фронта. Вернее, часть из них на это надеялась. Но мне ясно было, что после короткого замешательства по всему краю начнутся облавы и спастись мы — более трехсот человек— сможем, рассеявшись в лесах мелкими группами и тем затруднив немцам поиск. Наиболее здравомыслящие из бывших узников это тоже понимали. Мне рассказали, что сразу же после прорыва группа польских евреев во главе с Галлахером отправилась в сторону Хелма. С ними были племянница Леона Эстер и Семен Лайтман, раненный в ногу осколком мины, его сменяясь, тащили на носилках, сделанных из веток.　

А мы, девять вооруженных красноармейцев, не хотели оставаться на территории Польши, наша задача была пересечь Буг, отыскать партизан, с их помощью перейти линию фронта. Мы горели желанием вернуться в действующую армию. Не сохранение собственной жизни, а освобождение Родины и окончательный разгром фашизма в его логове видели мы своим долгом.

Мы решили, что передвигаться будем только ночью. По пути нам встречались узники, некоторые присоединялись к нашей группе, у каждого я спрашивал, видел ли он Люси. Никто ничего не знал. Я винил себя в том, что не смог проследить за ней и вывести наиболее безопасным способом. Но я напрочь забыл о ней после того, как мы с Розенфельдом выбежали из столярки. И вспомнил, когда встретились с ребятами и стали обсуждать итоги восстания. Я должен, обязан был ее уберечь и вот не сумел этого сделать…　

Ночью к нам присоединялись другие беглецы. Мы понимали, что сейчас в лесу могут находиться только они; облавы начнутся утром. К рассвету, когда мы залегли, выставив посты с четырех сторон, наша группа включала уже порядка сорока человек, мужчин и женщин. Из хорошо знакомых мне людей тут был Шломо-ювелир, вооруженный добытой им винтовкой; он в момент восстания разлучился со своими братьями и ничего о них не знал. И мне, и ребятам было ясно, что столь многочисленный отряд не сумет далеко уйти и вскоре будет обнаружен. В интересах всех беглецов нужно было разделиться, но большинство не хотело этого. Люди смотрели на нас, вооруженных солдат, как на свою защиту, а на меня — как на командира. Оправдать эти ожидания я не мог. Нечего было и думать переходить линию фронта такой большой группой, военному человеку тут не надо долго объяснять. И мы, красноармейцы, решили оторваться и продолжить движение к Бугу. Как я уже писал, мне есть в чем себя винить. Но, в конце концов эти люди нам обязаны своей свободой.　

Ефим Литвиновский, сменившись с поста, сообщил, что лесная дорога, им обнаруженная, ведет в польскую деревню, ходьбы до нее не более четверти часа. Ночью мы объявили собравшимся, что красноармейцы идут в деревню, чтобы разведать обстановку. Один из наших не был вооружен и попросил у Шломо винтовку. Ювелир отказался. Боец попытался отнять, чуть не вспыхнула драка — за Шломо вступился его земляк, за нашего вступился бы другой. Я остановил это и сказал, что винтовка остается у Шломо, он имеет на нее полное право. И объявил Шломо старшим на время моего отсутствия. После этого мы ушли. Разведчики побывали в деревне, выяснив ситуацию, мы передвигались по лесу до рассвета, а потом залегли. С тех пор ни с кем из узников мы не встречались, и я ничего не знаю об их судьбе. Но я хочу думать, что им удалось спастись.

Возможно, я когда-нибудь смогу описать наш пятидневный путь по лесам, переход Буга, партизанский отряд им. Щорса, в составе которого я воевал, а затем, после освобождения Белоруссии, проверки СМЕРШа и всё, что мне довелось пережить до зачисления в 15-й штурмовой батальон. Но сейчас я хочу рассказать о другом.

Майор Агеев формировал в подмосковном Нахабине батальон из младших офицеров РККА. Ко времени нашего знакомства ему было уже лет сорок пять, на меня он произвел впечатление профессионального военного и в то же время интеллигентного человека. Это слово приобрело у нас отрицательный оттенок, но я употребляю его в другом смысле. Я не хочу сказать, что все военные у нас сплошь неинтеллигентные люди, вовсе нет, говорят, один красный маршал даже на скрипке играл, пока его не расстреляли…　

Короче говоря, Виктор Петрович был первым, кому я показал свои еще не оконченные тогда записи. Он быстро прочел, вернул и сказал: «Есть о чем поговорить, обождите, я найду для этого время».　

Молодые парни, жившие со мной в казарме, еще недавно младшие командиры, были теперь штрафниками, которым предстояло «искупить кровью свою вину перед Родиной». Некоторые, находясь в армии, совершили проступки уголовного характера. В мирное время многим из них понадобились бы услуги моего отца, известного ростовского адвоката… Другие проявили малодушие, оставили боевые позиции во время атаки противника. Двое, Димка Кравченко и Сева Гришанов, побывали в плену и сумели бежать. В общем, люди как люди. Всем нам предстояло «искупить кровью».　

Штурмовой батальон, сокращенно ШБ — то же, что и штрафной, только формируется он не из рядового и сержантского состава, а из младших командиров. Виктор Петрович Агеев по происхождению был из дворян, и военную службу начал прапорщиком в царской армии. Он успел повоевать с немцами в Первую империалистическую войну, за что награжден был офицерским «Георгием I степени». О «Георгии» — это он мне признался в обмен на мою откровенность, такой орден в Красной Армии он, знамо дело, не носил. Но хранил. Майор Агеев лично руководил обучением, присматривался к людям, формировал отделения, назначал лейтенантов на должности сержантов и старшин, старлеям давал взводы, капитанов поставил ротными, а сам должен был возглавить созданный им ШБ № 15 и ехать с нами на фронт. Наш разговор состоялся в «ленинской комнате» учебно-войсковой части через день после прочтения моих записок.　

Майор Агеев сказал, что с первых дней обратил на меня внимание. Я, по его мнению, выделяюсь среди остальных штрафников. Потом он меня около получаса расспрашивал. Дело в том, что в тех записках я описал только первые две недели в Собибуре, а он хотел узнать все. Выслушав, Виктор Петрович сообщил, что в Москве с 42-го года работает государственная комиссия, она занимается расследованием злодеяний гитлеровцев и их пособников по отношению к мирному населению: «Вам нужно встретиться с писателем Алексеем Толстым или с академиком Тарле, оба они — члены комиссии».　

Имя Алексея Толстого я, конечно, знал, читал его повесть «Хлеб» об обороне под руководством И. В Сталина города Царицына в Гражданскую войну. Об историке Тарле услышал впервые. И я тут же подумал, что если с Толстым или с этим Тарле когда-нибудь встречусь, то показывать такому человеку свою писанину не буду; расскажу, как было, и пусть уж он сам запишет с моих слов.　

— Имена преступников должны быть названы. После Победы они прозвучат в судах и будут покрыты позором, — так Виктор Петрович тогда сказал. — Я всю жизнь в армии. Для военного позор — убивать пленных и гражданских. Одно дело — действия против вооруженного противника, и совсем другое — убийство безоружных людей.　

И дальше я услышал неожиданное. Чтобы помочь работе государственной комиссии, он, майор Агеев, под свою ответственность и мое честное слово командирует меня в Москву, выписывает увольнительную, паек и суточные на три дня. Завтра в семь утра из части пойдет машина. Обратно — на попутках, по трассе их много, а военным не отказывают.　

Надо сказать, что мы не имели права покидать часть, никаких отлучек нам не полагалось, не говоря уж о суточных. И с его стороны отпускать побывавшего в плену штрафника, да на три дня, да еще в Москву — это был поступок! А если комиссия с проверкой? Или опоздает человек?　

Я смотрел на него и молчал, не зная, как благодарить.　

— Насколько я понимаю в людях, вы меня не подведете — сказал он в конце разговора.　

Из «ленинской комнаты» я отправился в каптерку и получил новое обмундирование, в том числе шинель и сапоги. Сапоги и ушанку примерил, остальное мне каптер выбрал сам, сказав, что у него глаз наметанный и, вообще, «здесь тебе не ателье». Все полевого образца, но парадную форму прибережем до Победы. Завтра мне впервые предстоит надеть шинель с погонами, их ввели в Красной Армии зимой 43-го, когда я был в плену. В армейский быт возвращается непривычное слово «офицер». Оно отдает белогвардейщиной и царской армией, до этого у нас были «красные командиры» и «политруки», «комсостав». Мое звание — воентехник 2 ранга, по-новому — лейтенант, у меня темно-зеленые погоны с красной полосой посередине и двумя позолоченными звездочками. Я был первым, кто принес их в казарму. Но до чего ж люди разные: одни рассматривали с интересом, а другие, мрачно настроенные, проявили полнейшее равнодушие — дескать, какая разница, в каких побрякушках тебя похоронят?　

Ну уж нет, ребята! Вы как хотите, а я таких настроений не разделяю. Если фрицы не убили меня, когда я был у них в руках, то теперь им сделать это будет труднее. Заканчиваю писать, надо пришить погоны и выспаться перед дорогой.　

Утром выяснились две важные вещи: не только сапоги, но и новая форма мне впору. а в кабине «трехтонки» есть свободное место. Когда машина выехала на трассу, я испытал невероятный душевный подъем. Жизнь продолжается, черт возьми!　

Такое же состояние было у меня и моих товарищей, когда на пятый день нашего лесного похода мы перешли Буг. Чувство, что ты избежал смерти, отомстил врагу и с оружием в руках вернулся на Родину! Словами этого не передать, и кто сам не испытал, тот не поймет.　

Потом было много чего — и недоверие, и явное нежелание партизан брать нас в отряд, и оперативники СМЕРШа… Но мы прошли через это тоже. Я ставил себе в заслугу, что привел, возвратил в армию, не считая себя, семь вооруженных бойцов. К огромному моему сожалению, без потери не обошлось. Уже в лесу заболел Боря Цыбульский, он, шахтер, всем нам казался здоровяком, но на второй день пути у него началось что-то вроде простудного заболевания. Его била дрожь, мы видели, что держится он из последних сил, и помогали, чем могли. Я поручил одному из бойцов все время быть рядом с Борисом. Перейдя Буг, мы вошли в деревню, где, с разрешения молодой хозяйки, остановились в амбаре, а заболевшего попросили взять в хату. Гонец, племянник этой женщины, отправился в лес сообщить о нас партизанам. Когда из отряда за нами пришли, решено было, что Борис до выздоровления остается у хозяйки, она бралась его вылечить. Недели через две, когда я воевал уже в отряде им. Щорса, до нас дошла скорбная весть: Борис умер от воспаления легких. День, когда я узнал об этом, стал для меня самым черным днем после ухода из Собибура.　

А до этого я потерял Семена Лайтмана, умного верного, надежного друга, с которым часами обсуждал, буквально, обдумывал вслух детали будущего восстания. Как я упоминал, на пути к центральным воротам мы расстались, потом (знаю с чужих слов) он получил ранение в ногу, возможно, это помешало ему разыскать нашу группу. Он, убежденный коммунист, хотел уйти на территорию СССР, а не оставаться в Польше. Ранение нарушило его планы. Добрался ли он до Хелма? Жив ли сейчас? Там, где здоровому трудно выжить, у раненого еще меньше шансов…

И еще одна потеря, о которой не могу забыть. Я потерял Люси. Она ведь доверилась мне полностью. Несмотря на ответственность за операцию, я должен был вывести Люси из лагеря невредимой. И потом уже присоединить к группе Галлахера, идущей в Хелм. Сделать этого я не смог. Я не был с ней откровенен: рассказал о своей дочери, но не упомянул, что разведен, и что мой брак был недолгим. Я не хотел, чтобы у Люси возникли иллюзии. Влюбленная девушка к ним склонна. То, что никакого совместного будущего у нас быть не может, ясно мне было в Собибуре, и еще понятнее стало сейчас. Ну куда я мог ее привести? И кем бы она была в глазах оперативников СМЕРШа? Иностранной шпионкой, подругой побывавшего в плену штрафника… С такими женщинами не церемонятся.　

Нет, уж лучше так, как случилось. Никто из спрошенных мной беглецов Люси не видел. Но, черт возьми, ведь в мужской одежде её трудно было узнать! И мне никто не запретит думать, что ей повезло уйти из лагеря невредимой, что, она жива, здорова, скрывается в Польше и что теплая одежда, полученная с моей помощью, ей помогла.

В части, где ты всегда на людях, все время чем-то занят, такие мысли не лезут в голову. Но стоило оказаться в машине наедине с молчаливым шофером, как они взяли меня в оборот. Однако тем утром у меня была полная уверенность, что главные испытания позади, и в Москве, куда ехал впервые, я сумею выполнить свою задачу. Адрес, продиктованный Агеевым, лежал в нагрудном кармане моей гимнастерки.

Мы ехали по Волоколамскому шоссе. Зимой 41-42-го года здесь были остановлены и нашли свою смерть танковые колонны вермахта. Через два года следы боев еще свежи, поля усеяны противотанковыми «ежами», у обочин лежат искореженные орудия, слева и справа от дороги видны присыпанные снежком изуродованные немецкие танки. Когда подъехали к Красногорску, шофер нарушил молчание: «Здесь несколько лагерей пленных. Немцы, румыны, даже итальянцы есть».　

— Из Сталинграда?　

— Не только.　

— И сколько их?　

— Говорят, тысяч пятьдесят.　

— Работают?　

— Да, на стройках.　

— Разбомбили, теперь отстраивают… Мимо лагеря проедем? Мертвых немцев видел, теперь пленных хочу увидеть…　

— Эка невидаль, — усмехнулся шофер. — Говорю тебе, их здесь ты-ся-чи. Со всех фронтов собрали. Да вот они, легки на помине.　

Навстречу нам шла колонна примерно в сотню человек. Пленные, все в черных ватниках, в зимних шапках, подвязанных под подбородком, двигались в три шеренги, в ногу, можно сказать, сохраняя боевой порядок, ни дать, ни взять, пехотная рота на марше. Вот только конвой из автоматчиков и две сторожевые собаки по бокам нарушали эту бодрую картину.　

— Сбавь скорость.　

Машина медленно шла в объезд колонны, а я смотрел на пленных солдат, шедших мимо нас. Сплошь изможденные, небритые лица, ни одно из них не напомнило мне гладкие сытые физиономии эсэсовцев из собибуровской администрации. Тем не менее я — не скрою — чувствовал удовлетворение от того, что теперь немцы, под конвоем, а я — с офицерскими погонами и в кабине машины. Так и должно быть! Это они на нас напали, а не наоборот. Да, они не имеют отношения к лагерям смерти. Да, они не принимали никаких решений. Но они — захватчики, и война началась их руками, и все то зло, которое случилось потом: и лагеря, и массовые расстрелы, и публичные казни через повешение — стало возможным после их успешного на первых порах нападения.　

До Москвы оказалось ближе, чем я думал. Миновав мост через реку и КПП вскоре после него, мы быстро оказались в городской черте. В отличие от Красногорска, застройка стала плотнее, гражданские люди — женщины и подростки — появились на разоренных улицах. Следы бомбежек и пожаров видны по обеим сторонам шоссе. В начале войны Москву часто бомбили, но в центр города из-за нескольких линий ПВО самолетам прорваться было трудно. Счетверенные зенитные установки стоят и сейчас, чуть ли не каждый второй артрасчет — девушки в военной форме. Чтобы не рисковать, не попасть под огонь зениток, асы люфтваффе часто сбрасывали весь груз на окраинах города и возвращались «с чувством выполненного долга». Северо-западное предместье Москвы, насколько могу судить, серьезно пострадало, разрушен (в разной степени) каждый третий дом, но и в этих руинах теплится жизнь.　

Перед площадью Белорусского вокзала в метре от земли над шоссе важно плыло глубоководное чудовище. Длинное, толстое, покрытое темной лоснящейся кожей, похожее на гигантских размеров кита, или кашалота, как я его себе представляю. Чудовище было ведомо за стропы девушками, шедшими по бокам слева и справа. Странно видеть гиганта, усмиренного девчонками и послушного им, а может, для гигантов это в порядке вещей?.. Такие мысли пришли мне в голову, когда я впервые увидел заградительный аэростат ПВО.　

Шофер, притормозив у двухэтажного особняка, где находится Совинформбюро, сказал, что до войны здесь было немецкое посольство. Прежде чем войти, я задержался перед фасадом: богатый портал, украшенный полуколоннами и фонарями-бра, гранитные ступени, высокие парадные двери с витражами, над входом декоративный балкончик с ажурной оградой, и лепнина в виде мужских масок над решетками первого этажа. Здание со своими тайнами. За тяжелыми дверьми, в полутемном фойе сидел у конторки капитан с васильковыми погонами. При моем появлении он встал, я предъявил документы и объяснил, что мне нужен секретарь комиссии. Вскоре я оказался в небольшом кабинете, хозяйкой в котором была молодая женщина не старше тридцати: правильный овал лица, вьющиеся каштановые волосы, собранные на затылке и миндалевидные глаза с разрезом чуть вверх, к вискам. Одета была в темно-синюю шелковую блузку, застегнутую у воротничка белой камеей, и черную юбку — строго и нарядно. Во мне проснулся режиссер: «Хоть сейчас на сцену в какую-нибудь пьесу Афиногенова». Запомнил так подробно потому, что после Люси это была первая женщина, с которой я разговаривал.　

Анастасия Павловна была приветлива и внимательна, серьезна и улыбчива одновременно, на вопрос об Алексее Толстом ответила, что «наш большой писатель всё ещё в эвакуации в Ташкенте», но она знает, кто мне нужен.　

— Я дам вам адрес Игоря Эрберга и позвоню о вашем приходе. Это его тема, так что идите прямо сейчас, пока он не в отъезде. Он живет в гостинице «Москва», с моей запиской вас туда пропустят.　

Она мне понравилась, и я вспомнил слова майора Агеева «военным не отказывают», сказанные, правда, по другому поводу.　

— Можно личный вопрос? Вы заняты сегодня вечером?　

Спрашивая, я совершенно не представлял, что делать, если она вдруг, против ожидания, согласится со мной встретиться. Ни денег, ни крыши над головой… И зачем ей нужен какой-то штрафник? Но важна попытка, не спросишь и будешь себя винить, что упустил возможность. Как говорил Наполеон, главное — ввязаться, а там посмотрим.　

Она подняла улыбающиеся глаза и ответила строгим голосом учительницы: «Я каждый вечер занята. Скажу вам по большому секрету: уже два года я в гражданском браке. Успешной встречи с Эрбергом!»　

Ничего не оставалось, как поблагодарить за адрес и попрощаться. Идя по улице, я обдумывал выражение «гражданский брак», которое услышал впервые. У нас, в провинциальном Ростове, так не выражались. Что же она имела в виду? Почему не сказала просто: «Я в браке уже два года»? И каким еще может быть брак, если не гражданским? Неужели церковным?.. Но это — до революции, среди сверстников я не знаю никого, кто венчался в церкви. Если брак фиксируют в райотделе Записи актов гражданского состояния (ЗАГС), выходит, каждый брак у нас — гражданский?..　

Время — около полудня, солнечный морозный день, центр столицы. Мне не верилось, что это я, Сашка Пехорский, нахожусь тут, в десяти минутах ходьбы от Кремля. И после всего пережитого, перед скорой отправкой на передовую эта прогулка стала для меня подарком судьбы. Дойдя до конца улицы Станиславского я сворачивал все время направо: сперва в Елисеевский переулок, с него в Брюсов, дальше — в Газетный, последний перед улицей Горького. В переулках, прилегающих к главной улице, разрушений не заметил. Осенью и зимой 41-го город бомбили, но здесь, на пути от «Совинформбюро» к гостинице «Москва» картина резко отличалась от той, что на окраине.　

Я шел не спеша по заснеженному, в наледях тротуару и рассматривал прохожих. При встрече с военными подносил правую ладонь к шапке. Мужчины всегда отвечали, женщины в форме — только младшие по званию, их мое приветствие почему-то смешило. В самом деле, чего им бояться, я же не генерал, разнос «за неотдание чести» не устрою… Одна, старший лейтенант медслужбы, с усмешкой бросила: «Уставов начитался?» Надо сказать, женщины встречались чаще, причем разного возраста и разнообразно одетые. Девушки — в шинелях и «кирзачах», городские дамочки постарше — в пальто с приподнятыми валиком плечами, с лисой на воротнике, в круглых шапочках, в невысоких (по сравнению с сапогами) ботиках, третьи, деревенского вида бабы, — в плисовых душегрейках или ватниках, повязанные темно-коричневыми или темно-серыми платками, обутые в валенки с калошами. Все спрошенные охотно объясняли дорогу, уж в чем в чем, а в этом, действительно, не отказывали… Да, прав был майор Агеев, просто я его не так понял.　

Громкое имя Игоря Эрберга знали на фронте и в тылу, его военные очерки в «Красной Звезде» и «Огоньке» зачитывали до дыр. Я ликовал от мысли, что удастся рассказать ему правду о Собибуре. У поворота на Горького меня остановил патруль (два солдата и лейтенант) и потребовал документы. На угловом доме на уровне второго этажа висел большой плакат: три флага веером, красный посередине английский и американский по бокам, и надпись: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами». Улица Горького по сравнению с переулками весьма оживлена, и чем ближе к Красной площади, тем больше «виллисов», «эмок», грузовиков и спешащего пешим ходом народа.　

Крыша гостиницы сплошь уставлена зенитками, здесь, перед Красной площадью, — последний рубеж ПВО. У главного входа дожидались начальства с полдюжины автомобилей, перед ними расхаживали, согреваясь, постукивая каблуком о каблук, шоферы в полевой форме. Все время кто-то заходил, выходил, группами и в одиночку, военные и гражданские, жизнь у парадного подъезда кипела. Вдали, перед фасадом Большого театра, я заметил обломки выставленного на обозрение «юнкерса». Ограждение — частокол из авиабомб, поставленных на хвосты. Кабина смята в лепешку, чуть припорошенные снегом черные крест на его фюзеляже и свастика на хвосте были отлично видны. Никто кроме меня, похоже, не обращал на них внимания. А мне они напомнили о многом.　

В просторном мрачноватом вестибюле гостиницы у меня снова проверили документы и объяснили, как пройти. Первое впечатление, вернее сказать, ощущение: роскошь, пришедшая в упадок. Трещины на потолке, разрушенная лепнина, осыпавшаяся штукатурка, из дыр глядит дранка, и в больших фарфоровых кашпо поникшие, забывшие поливку растения. По лестнице (лифт не работал) я поднялся на шестой этаж и долго шел по слабоосвещенному коридору. Нужная дверь была в самом конце. Дойдя, постучал.　

— Входите, открыто.　

Мизансцена была такая.　

Игорь Эрберг, в профиль к входящему и держа чуть на отлете руку с дымящейся трубкой, сидел за широким заваленным бумагами и книгами письменным столом; прямо перед ним — «ундервуд», в который заправлен чистый лист. Он явно позировал. Я тут же вспомнил одного актера-любителя, ростовского студента, звали его Саня Солженицын; в пьесе, какую я тогда ставил в ДК университета, он именно так изображал писателя. Вдруг, совершенно неожиданно для себя вспомнил его. Никакого внешнего сходства между Игорем и Саней не было, но природное актерство последнего, его некоторая склонность к позерству были очень похожи на то, что я увидел, распахнув дверь.　

Я невольно улыбнулся совпадению, хозяин встал: «Прошу», и указал на свободный стул. Он был в форме, но звания его я не мог определить, не видел погон: в номере было холодно, и поверх кителя, не продевая в рукава, он накинул армейский полушубок. Худощавый, нервный, лет пятидесяти, довольно длинные седеющие волосы откинуты назад, и необычным было сочетание военной формы и этой его художнической шевелюры. Решив, что передо мной старший по званию, я отдал честь и доложил по-уставному:　

«Лейтенант 15-го штурмового батальона Пехорский прибыл». Теперь уже усмехнулся Эрбург. «Оставьте, — сделал отметающий жест, — я сугубо штатский человек». Надо сказать, как только он заговорил, сходство с Саней полностью ушло. Я подошел, он через стол протянул руку: «С возвращением, лейтенант! Настя сообщила о вашем приходе. Жду». Так мы познакомились.　

Он позвонил, и коридорная вскоре внесла на подносе три граненых стакана в мельхиоровых подстаканниках. Эрберг велел ей принести заварки покрепче и поставить чайник — на тумбочке, справа от стола обогревала комнату электроплитка с открытой спиралью.　

— Три стакана? Мы кого-то ждем?　

— Нет, — ответил он, — все в сборе.　

Я оглянулся и увидел у двери в углу сидящую в кресле молодую женщину в расстегнутой шубке и темно-сером платье: круглое миловидное лицо, зеленые глаза и неуловимое, но явное сходство с Эрбергом.　

— Познакомьтесь, — Ирма Бергер, журналист и переводчик. По совместительству — моя дочь. Ирма, садись поближе.　

— Очень приятно, — я кивнул. Она встала: «Рада познакомиться». И, не сходя с места, протянула ладонь для рукопожатия. Это было необычно — женщина, как мужчина протягивает руку. Потом уже я узнал от нее, что в Сорбонне, которую она окончила, все студентки так здоровались. Невысокая, как и отец; приталенная шубка подчеркивала фигуру, не красавица, но хорошо сложена. Я передвинул кресло, она сказала «мерси», одарила улыбкой и села, положив на полные колени тетрадь.　

— Поступим так, — распорядился Эрберг. — Вы без наводящих вопросов рассказываете, начиная с того момента, как попали в лагерь. Обязательно — наиболее яркие эпизоды, все, что врезалось в память. И потом я спрашиваю.　

Он поставил на стол галеты и рафинад, в течение разговора Ирма время от времени подливала нам чаю. Ее присутствие электризовало атмосферу. Она не задавала вопросов, только смотрела на меня своими зелеными глазищами. По выражению их лиц, по тому вниманию, с которым Ирма и Игорь буквально впитывали мои слова, я видел, что они чрезвычайно заинтересованы. Во время беседы, которая длилась более двух часов, оба записывали, причем он — какой-то «китайской грамотой». «Что это?» — я кивнул на блокнот. «Стенография, — ответил он, — скоропись. На фронте надо писать быстро, пришлось освоить».　

Перед тем как перейти к вопросам, Эрберг сказал: «Мы с коллегами решили собрать книгу свидетельств о репрессиях против евреев. Писатели привозят их с освобожденных территорий. Возможно, сразу не получится опубликовать всей правды. Но важно начать. Сейчас записать, сохранить, сказать часть правды, потом сказать больше, потом — еще больше, а со временем удастся опубликовать все. Вот такая тактика, говоря военным языком».　

Я тогда не понял его слов. Наши враги истребляют мирное население, почему же немедленно и в полном объеме не рассказать в печати об их зверствах? Никого из писателей, с кем он делает книгу, Эрберг не назвал. Я решил не задавать вопросов. По-видимому, есть у него причины что-то недоговаривать.　

— То, о чем вы рассказали, очень важно — он наклонился в мою сторону. — Распространяется мнение, что на оккупированных территориях евреи не сопротивляются, послушно идут на заклание. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы ваш подвиг стал известен у нас и за границей.　

Еще он сказал: «Это не только о евреях и немцах. Завтра другие два народа могут оказаться на их месте. Это ведь история о человеческой природе. О том, на что в критических ситуациях самые обычные люди способны. По отношению друг к другу…»　

На основе беседы он собирался писать материал в «Красную Звезду» и расширенный очерк для журнала «Знамя», который войдет потом в задуманную книгу. Ирма пообещала, что напишет в газету «Уничтожим врага», корреспондентом которой была. В конце разговора он дал мне свой телефонный номер, просил звонить, когда прочту статью, и сообщать, если узнаю что-то о судьбе других ребят из нашей группы. Я ответил, что, к сожалению, двое уже погибли: Борис Цыбульский умер в белорусской деревне от воспаления легких, Саша Шубаев геройски погиб в партизанском отряде. Стал штрафником и в штурмовой батальон попал я один, как офицер, побывавший в плену. Остальные красноармейцы были в звании рядовых, поэтому успешно прошли проверки СМЕРШа и воюют «на общих основаниях».　

Прощаясь, я подумал, что информация попала в хорошие руки, главная моя задача — рассказать миру правду о Собибуре — выполнена, больше мне делать в Москве нечего, пройдусь по Красной площади, и надо как-то возвращаться.　

Неожиданно Ирма сказала: «Я провожу вас». Из номера мы вышли вдвоем. В коридоре она спросила: «Вы впервые в Москве?»　

— Впервые.　

— Где вы остановились?　

— Я нигде не остановился, увольнительная на три дня, на вокзале ночевать неохота. Буду возвращаться в часть.　

— Ну да, нет на земле места, где бы сын человеческий мог приклонить голову…　

— Это откуда цитата?　

— Не важно. Знаете что, давайте поговорим с Зинаидой Степановной. Вдруг она найдет вам номер на денек.　

— Кто это?　

— Очень популярная здесь личность.

Мы некоторое время молча шли по коридору, и я обдумывал складывающуюся ситуацию. В кармане у меня лежали десять рублей, одолженные Агеевым, но я понятия не имел, достаточно ли этого для оплаты номера на сутки.　

— А можно личный вопрос? Бергер — это вы по мужу?　

— Она рассмеялась.　

— Вопрос ребром! Берг-эр — псевдоним. — Она произнесла по слогам и выделила звук «э»: — Дело заключается в том, что у нас с отцом одинаковые инициалы. Если я буду подписывать статьи «И. Эрберг», возникнет путаница. Поэтому я переставила местами первый и второй слог. Если вы хотели узнать, замужем ли я, сообщаю что я — соломенная вдова.　

Думаю: «С ума сойти, как у женщин всё сложно: у одной, видите ли, гражданский брак, а другая — соломенная вдова… Час от часу не легче…»　

— В каком смысле, соломенная вдова?　

— Муж в начале войны уехал в Харьков в командировку от газеты и пропал без вести. Харьков, если помните, был оккупирован в октябре сорок первого.　

— Простите, что напомнил…　

— Пустяки, не стоит…　

— Что касается меня, я разведен, наш брак был недолгим. Дочка родилась уже после того, как мы разъехались.　

— Они живы?　

— Известий нет. Надеюсь, им удалось пережить оккупацию. Бывшая моя жена не еврейка, а кто отец девочки, новые соседи не знали, думаю, у них все более-менее в порядке.　

На двери висела табличка с надписью золотом по белому АДМИНИСТРАЦИЯ. Дородная гостиничная Зинаида Степановна сидела за столом и зычным голосом говорила по телефону. Гостиница на военном положении, все сотрудники носили форму, и обширная грудь Зинаиды Степановны с трудом умещалась в гимнастерку,　

— Родненький мой, — адресовалась она ко мне, выслушав Ирму, — ну откуда ты свалился на мою голову? Какой еще номер на сутки? Я тут генералов с фронта не знаю, где разместить…　

И замахала руками, выпроваживая нас из кабинета.　

— Да, сегодня мне не везет.　

— Будем считать, и мне не повезло, — ответила Ирма. — В качестве утешения пойдемте гулять по Красной площади. Буду вашим экскурсоводом.　

Долго бродили мы вокруг Кремля. Это было величественно; увидев размах площади, древний храм с памятником перед ним, кремлевские стены с бойницами, я вновь уверился, что мы непобедимы. Впечатление до сих пор со мной: все, что я видел в тот день, я видел впервые. Когда начало темнеть, я поблагодарил Ирму за экскурсию и дружески поцеловал в холодную щеку.

Я конечно, не знал тогда, насколько быстро Эрберг пишет. Через три дня, уже в Нахабине майор Агеев протянул мне номер «Красной Звезды» с его статьёй. Она называлась «Сашко». В конспективной форте излагалась история восстания в Собибуре, при этом нигде не упомянуто слово «еврей», непонятно, кем были узники, сказано только, что они граждане Польши и СССР, ни слова о Галлахере без которого ничего бы не получилось, о людях вокруг него, главный организатор и герой — советский лейтенант Сашко. Но откуда, черт его побери, с чего вдруг на украинский лад, так меня в лагере никто никогда не звал. «Мова», если говорить правду, не была популярна в Собибуре, для узников это был язык вахманов, а для пленных красноармейцев — еще и язык предателей, перебежчиков типа Ваньки Демчука. Друзья называли меня Саша, говорившие по-польски: — «пан лейтенант», а в разговоре между собой они говорили: «Сашке», как принято в польском идише. Но уж никак не Сашко.　

Я кинулся звонить Эрбергу и дозвонился с первого раза. Он был в бешенстве. Главный редактор «Красной Звезды» Давид Ортенберг заявил ему, что в статье не должно быть еврейских имен и фамилий. (Ортенберг — Эрбергу!) И тогда Эрберг решил, что в ней вообще не будет фамилий, а главного героя назвал Сашка. Ему, насквозь литературному человеку, это показалось прозрачным намеком, потому что у Куприна в «Гамбринусе» скрипача-еврея зовут Сашка. В газете, не спросив автора, имя герою отредактировали. Эрберг так и сказал: «Я в бешенстве, но ничего не могу сделать. Редкий пример цензуры — изменение одной буквы полностью меняет смысл. Знаю еще один такой случай. У Пушкина есть “История села Горюхина”, после его смерти Жуковский переделал в “село Горохино”. Будьте здоровы».　

Бросил трубку.　

А я вспомнил его слова о том, что сейчас всей правды опубликовать не удастся. Он знал, о чем говорил.　

Ну что ж, остается порадоваться за цензоров «Красной Звезды», если они работают на уровне Василия Андреевича Жуковского. Каков же результат моей встречи с Эрбергом? А результат такой: в газете вышел складно написанный пропагандистский материал о зверствах фашистов и героизме советского лейтенанта, украинца по национальности. Вот об этом — пожалуйста. Но правды о том, что же происходит с евреями на оккупированных территориях, о том, что весь народ поставлен на грань выживания, в ней нет. Она просто-напросто не нужна, такая правда, никому не интересна, писать об этом нецелесообразно.　

Непонятно только, как он собирается издавать целую книгу свидетельств, если одну правдивую статью не в силах опубликовать?! И это он — журналист с мировым именем! Может быть, полученная информация сохранится в личном архиве и в будущем станет доступна, но сейчас-mo его, хитроумного Одиссея, переиграли по всем статьям.　

И я решил: независимо от того, что он напечатает в журнале, независимо от того, выйдет — не выйдет собираемая им книга, я должен без посредника рассказать о том, чему оказался свидетелем. И дал себе слово: во что бы то ни стало допишу дневник и опубликую после войны.　

Если останусь жив.　

Действующая армия,　

1-й Прибалтийский фронт,　

23 февраля 1944 года.