Дневник лейтенанта Пехорского　

Я, Александр Пехорский, лейтенант Красной Армии, начинаю этот дневник, чтобы рассказать о событиях, участником которых был с 23 сентября по 14 октября 1943 года в фашистском лагере уничтожения Собибур. Сейчас я нахожусь в 15-м штурмовом стрелковом батальоне в составе Нго Прибалтийского фронта в должности автоматчика. Идут тяжелые бои, каждый мой день может стать последним, и я хочу успеть записать.

В июне 1941 года, 32 лет от роду, я был мобилизован в РККА Орджоникидзевским РВК г. Ростова-на-Дону с присвоением звания младший воентехник. До войны отслужил три года срочной службы, окончил музыкальное училище и руководил кружком драматического искусства в, городском Доме культуры. Я хотел стать театральным режиссером, музыка и театр были для меня самым главным в жизни. Сегодня мне в это трудно поверить, довоенное время воспринимается как сон, который окончился 22 июня 41-го года.

В действующей армии я был повышен до воентехника 2 ранга, в плен попал в ноябре 41-го после окружения и ранения под Вязьмой. В плену долго болел тифом, выздоровев, бежал вместе с несколькими товарищами, но нас поймали и с группой других беглецов отправили сначала в Борисов, а оттуда — в Минск. В этих записках я не буду вдаваться в подробности двухлетнего пребывания в плену и описывать, как нас гоняли из лагеря в лагерь и что я видел в каждом из них; сейчас на это нет времени. В Борисове было установлено, что я — еврей, меня перевели в Трудовой лагерь СС, откуда вместе с другими военнопленными отправили эшелоном на запад. В том же эшелоне ехали гражданские люди из Минского гетто, общим числом вместе с военнопленными не менее двух тысяч человек. Перед отъездом комендант объявил, что нас направляют на работы в Германию. Поверить в эту ложь было трудно, если знать, что фашисты высылают евреев из Германии. В Минском гетто было много людей, депортированных из оккупированной фашистами Европы, и тех, кто бежал от Гитлера, не дожидаясь депортации, и уже в Белоруссии попался ему лапы.　

Но человеку свойственно надеяться. Так, по-видимому, устроена наша психика. Не знаю, как с этим обстоит дело у мыслителя, привыкшего все анализировать, но простому человеку, живущему эмоциями, свойственно успокаивать себя и до последнего верить: авось повезет и удастся избежать худшего.

В пути, набитые в товарные вагоны как сельди в бочку, мы провели более трех суток.

23 сентября 1943 года около полудня наш состав остановился в Собибуре. От железнодорожной колеи была проложена одноколейка, которая заканчивалась на аппельплац концентрационного лагеря. Был теплый солнечный день, самый разгар бабьего лета. Створки наших дверей отъехали, и мы увидели евреев в гражданской одежде, помогавших женщинам и детям выходить из вагонов. Это была так называемая «банхофкоммандо». За ее работой наблюдал десяток эсэсовцев, за их спинами по периметру площади стояли вахманы-охранники с наведенными на нас автоматами.　

Когда все прибывшие построились в несколько рядов вдоль состава, перед нами появился человек в белом халате, надетом поверх черного мундира, и в круглой врачебной шапочке с красным крестом. Он заговорил по-немецки, стоявший рядом солдат переводил его слова грамотным русским языком без малейшего акцента.　

«Добро пожаловать в транзитный лагерь Собибур! — услышали мы. — Здесь некоторые из вас будут жить и трудиться на благо Третьего рейха, а некоторые поедут на территории, где также есть необходимость в рабочей силе. Прошу всех соблюдать правила внутреннего распорядка, установленные в нашем лагере. К сожалению, друзья мои, сейчас идет война, это тяжелая пора для всех. В такое время учащаются инфекционные заболевания и возможны эпидемии. Поэтому перед проходом в столовую и в жилые помещения лагеря приехавшие должны пройти обязательную санитарную обработку. Сейчас вы разделитесь на две группы. Одну составят мужчины, а другую— женщины и дети в возрасте до 14 лет. После этого мужчины войдут в барак с надписью Mensch, а женщины и дети в постройку с надписью Frau. Перед тем как раздеться для прохода в душ вы должны будете сдать все ценные вещи, то есть все ювелирные украшения, любые изделия из золота и серебра, наручные и карманные часы, а также любые деньги в окошки с надписью Kasse. Вы назовете приемщику свои имя и фамилию, а он скажет номер, по которому вы сможете получить свои вещи после санобработки. После этого вы разденетесь, аккуратно сложите одежду, свяжете обувь шнурками, чтобы не потерялась, и отдадите вместе с другим своим багажом следующему приемщику. Этот приемщик также скажет вам номер. Пожалуйста, хорошо запомните два этих номера, чтобы не возникло трудностей при возврате вашего имущества.　

Бывали случаи, когда приехавшие по каким-то причинам не снимали ювелирных украшений и пытались в них войти в помещение для санобработки. Это запрещено распорядком. Следует иметь в виду, что ценности, которые не будут вовремя сданы приемщикам, подлежат конфискации и не будут возвращены владельцу. Поэтому будьте внимательны и — тут я прежде всего обращаюсь к женщинам— не волнуйтесь, не забывайте сдать свое кольцо, цепочку или серьги. После санобработки вам выдадут вашу прошедшую чистку одежду, в которой вы пойдете в столовую. В душевые заходят не сразу все, а организованными группами. При соблюдении порядка обработка группы в 500 человек занимает не более получаса.　

А сейчас комендант 1-й зоны господин обершарфюрер Карл Френцель сделает объявление».

От группы эсэсовцев отделился склонный к полноте человек лет тридцати пяти в мешковатом мундире. Он скомандовал, а солдат перевел: «Рабочие-строители, плотники, столяры — выйти и построиться в шеренгу».　

Вышло восемьдесят человек, и я в том числе. Френцель медленно прошелся вдоль шеренги туда и обратно, остался, по-видимому, доволен и приказал вахману вести нас в барак. Мы еще не ушли, когда на аппельплац начался отбор: женщины и дети — налево, мужчины — направо. Мне запомнился один эсэсовец, позже я узнал, что его звали Зигфрид Вольф, он подходил к детям, некоторых гладил по голове, улыбался и раздавал конфеты.　

Никакой санобработки, обещанной «белым халатом», мы не прошли, а ручной клади у пленных, назвавшихся строителями, не было. В бараке мы застали голые деревянные нары и нескольких польских евреев, большинство было на работах. Передав нас Бжецкому, одному из капо лагеря, вахман ушел. Никакой обещанной «столовой» тоже не было, из «полевой кухни» нас покормили остатками супа, сваренного на завтрак.　

Вечером в день приезда я вышел из барака вместе со столяром Семеном Лайтманом, с которым подружился в минском лагере. Семен стал моим ближайшим другом. Он, коммунист из Варшавы, помимо идиша и польского языка хорошо знал немецкий и русский. Как агитатор Семен был незаменим, имел опыт подпольной работы, полгода провел в польской тюрьме «за распространение запрещенной литературы». Его настоящее имя Шломо, но в Минске он назвался Семеном. Так все мы к нему и обращались, так я буду называть его в дневнике.

Выйдя из барака, мы присели на бревна неподалеку от входа. Вскоре к нам подошел человек лет сорока, у него были узкое лицо и внимательные глаза. Одет в темный костюм и светлую сорочку. Меня, помню, удивило, как он умудряется сохранять элегантность в условиях лагеря. Это был польский еврей Леон Галлахер. Он хотел с нами познакомиться и заговорил на идиш, который я понимал плохо (в нашей семье с детьми говорили только по-русски). Отвечал Леону Лайтман.　

— Спроси, откуда этот запах палёного, — сказал я Семену.　

— Не смотрите туда, это запрещено. Там горят трупы приехавших с вами товарищей, — по-польски ответил Галлахер, глядя на меня.　

Я понял ответ, но не поверил ему.　

— Не может быть… — вырвалось у меня.　

— Може, пан офицер, — бесстрастно произнес Галлахер.　

24 сентября, следующий день после приезда.　

После утреннего построения бригадиры повели своих работников в мастерские, а оставшиеся перестроились в колонну по четыре и под конвоем пошли к воротам. Старшим у «строителей», был парень лет 25 родом из Польши по имени Моник, до войны он работал десятником на стройках. Конвой наш состоял в основном из западных украинцев призывного возраста, недавних солдат РККА, попавших в плен или перебежавших к немцам целыми взводами. Команды советским военнопленным они выкрикивали на суржике, который казался им русским языком. Командовал конвоем обервахман Иван Демчук, узники прозвали его Иван Грозный. Все вахманы, выслуживаясь перед немцами, всячески демонстрировали свирепость по отношению к нам, а Демчук — особенно.　

На участке, куда нас привели, одним раздали топоры, чтобы подрубать деревья, другим — двуручные пилы: распиливать поваленные стволы. Охрана оцепила участок и направила автоматы на нас. Прозвучало распоряжение: всем, кто захочет отойти оправиться, нужно сперва положить орудие труда. Еще бы, ведь теперь все мы были вооружены… К полудню пришел в сопровождении солдата обершарфюрер, иначе — фельдфебель СС Карл Френцель. Он явился посмотреть, как работают «новенькие», и преподать нам урок. Некоторое время он наблюдал, как лагерник-«голландец» безуспешно пытается расколоть выкорчеванный пень. Потом достал из сапога плетку с кожаным ремешком и принялся стегать «голландца», а тот, не поднимая головы, старался разрубить пень, но дело пошло еще хуже. Френцель посмотрел по сторонам, кивнул в мою сторону и что-то сказал солдату. Тот крикнул мне: «Господин обершарфюрер тебя зовет». Я за время плена значительно улучшил свой школьный немецкий. Когда я подошел, Френцель распорядился: «Расколи этот пень за 5 минут». Я взял топор, быстро осмотрел пень и сперва перерубил все корни, потом перевернул срезом вниз и стал колоть под углом слева и справа, вырубая древесину там, где её меньше. Френцель достал часы на цепочке, поднял крышку и наблюдал за моей работой. Когда я закончил, он сказал: «Зеер гут!» — захлопнул крышку часов и протянул мне начатую пачку сигарет: «Нэм!» То есть: «Возьми!» Мне не хотелось брать у него подачку.　

— Спасибо, но я не курю этот сорт, — ответил я по-немецки.　

Френцель сказал солдату: «Смотри-ка, — он выбирает сорт!» Они громко рассмеялись и ушли. Я заметил, что на «старых» лагерников все это произвело впечатление.　

Собибур составлял в периметре примерно 400 на 600 метров и был обнесен четырьмя рядами колючей проволоки под током. Высота проволочного ограждения — не менее трех метров. Между вторым и третьим рядом ходили часовые, полоса шириной в 15 метров между третьим и четвертым рядом проволоки минирована. Дальше шел ров, заполненный водой, и за ним — еще одно проволочное ограждение.　

Внутреннее пространство лагеря делилось на три зоны или сектора. В первой зоне стояли женский и мужской бараки для заключенных и мастерские: механическая, столярная, две сапожные и швейная. Одна сапожная мастерская предназначалась для обслуживания охранников (дезертиров из Красной Армии), остальные мастерские обслуживали эсэсовцев. Поодаль находились дома эсэсовцев и казарма охраны.　

Во второй зоне находились склады, куда из эшелонов поступали наиболее ценные вещи перед отправкой в Германию, там же стоял парикмахерский барак, где обреченных женщин стригли, чтобы использовать волосы для набивки матрацев. Вторая зона отделялась от третьей проволочным ограждением, проход из одной в другую был замаскирован хвойными ветками. Этот проход-коридор немцы называли «дорога в рай».　

В третьей зоне стояло сооружение типа ангара с железными воротами, так называемая «баня», где людей удушали газом. В этой же зоне жила команда заключенных, которые выносили и сжигали трупы. Эту команду время от времени уничтожали и набирали вновь: психика долго не выдерживала такой «работы». Все, кто попадал в 3-ю зону, оттуда уже не возвращались.　

В сентябре 1943 г. в лагере, по оценке его старожилов, находилось не менее шестисот заключенных: примерно 450 мужчин и 150 женщин. Это без тех, кто постоянно находился в третьей зоне, с ними не было никакой связи. Лайтман, благодаря знанию идиш, ставший со временем связным между мной и группой Галлахера, рассказал такую историю. Один заключенный, работавший на кухне, догадался, что вахманы приходят за судками с едой для узников из третьей зоны. Он проследил, куда они относят судки, откуда их приносят пустыми, и сделал вывод. После этого в кусок хлеба, предназначенный в третью зону, он вложил записку на идиш: «Братья, что вы делаете? Сколько вас там?» Ответ пришел наклеенным внутри кастрюли: «Ты не должен спрашивать. Мы — похоронная команда, нас полторы сотни человек».

Составы с евреями приходили на тупиковую станцию Собибур не менее одного раза в неделю. При этом население первой и второй зон лагеря за те три недели, что я там был, не увеличивалось. Всех приехавших вели с аппельплац сперва во вторую, оттуда — в третью зону, заводили в так называемую «баню», и там они погибали. За полтора года так погибли сотни тысяч евреев из оккупированной фашистами Европы. Точного числа жертв я не знаю.　

Такая участь наверняка ожидала и тех, кто благодаря своему ремеслу получил отсрочку от смерти.　

В тот день после работы Моник передал мне приглашение прийти в женский барак и рассказать о положении дел на фронте. Все узники были полностью отрезаны от информации, а мы, хоть и пленные, но приехали с востока, из Минского гетто, и знали больше.　

25 сентября, третий день.　

Вечером со мной в женский барак пошли Лайтман и Шубаев, солдат родом с Кавказа, горский еврей. Остальных красноармейцев я попросил остаться в нашем бараке, чтобы незаметно было, что он опустел. К нашему приходу женский барак был переполнен «старожилами» лагеря, среди них я заметил нескольких капо. К встрече подготовились, пол подметен, стекла протерты, чувствовалось, что здесь живут женщины. Вопросы задавались на идиш, мне их переводил Лайтман. Слушатели распределились по языкам, у каждой общины был свой переводчик, он тут же переводил мой ответ. От меня заключенные впервые услышали о разгроме гитлеровцев под Москвой, под Сталинградом, о партизанах в Белоруссии.　

Встреча длилась часа два, не меньше. Вопросы касались положения на фронтах и хода войны: люди хотели знать, насколько удачно СССР противостоит Германии и на чью сторону склоняется чаша весов. Иногда реплики подавал Шубаев, он попал в плен позже меня и был осведомлен не хуже. Слушатели не хотели нас отпускать, и в конце концов Лайтман сказал, что нам нужно выспаться перед работой и мы уходим. После этого раздались аплодисменты, чего мы не ожидали. Я понял, что мы вселили в людей надежду и они благодарны нам за это.

Сразу после «политинформации» у меня состоялся разговор с Леоном Галлахером. Мы остановились перед входом в наш барак, Семена и Сашу Шубаева я попросил оставить нас наедине — свидетелей разговора не было. Я видел, что Леон мне доверяет, а у меня не было причин опасаться его и принимать за провокатора: Лайтман уже выяснил, что к администрации он, в отличие от капо, не приближен. Галлахер предложил спланировать общий побег и обещал помощь людьми, знающими местные порядки. Я посмотрел на него внимательней. Он не был похож на человека, который смирился и будет пассивно ожидать смерти. Быстро перебрав варианты, я сказал себе: «Ты же мечтал стать режиссером. Чем это не режиссура: поставить вооруженное восстание в натуральных декорациях? Другой попытки у тебя не будет…»　

26 сентября, четвертый день.　

Разговор с Лайтманом я отложил до утра. Шептаться в бараке было опасно. Утром Семен, прежде чем разрабатывать свой план, посоветовал узнать, были ли уже одиночные побеги и какие варианты ухода обдумывал Галлахер и его люди. Времени у нас мало, сказал Семен, уходить надо до холодов, пока не выпал снег.　

Мы опять валили деревья на огороженной площадке, день прошел без особых происшествий, а вечером я встретился с Галлахером перед нашим бараком. Он подтвердил, что планы восстания и побега были. Когда он попал в Собибур, в столовой для немцев работали евреи. И тогда обсуждалась возможность отравить лагерное начальство быстродействующим ядом. Яд можно было бы синтезировать из лекарств, которые оставались в багаже жертв. Галлахер и несколько его надежных людей занимались сортировкой вещей, таким образом, все лекарства проходили через их руки. Яд могли бы сделать провизоры и профессиональные медики. В одной из мастерских, где работали польские евреи, им бы постарались создать условия. Речь шла о столярной, сапожной или слесарной мастерской, в механической мастерской работали евреи из Западной Европы, они держались особняком, и доверия между ними и «поляками» не было. Но этому плану помешал приезд в Собибур коменданта Майданека. Совершив инспекционный осмотр, он настоятельно посоветовал отстранить заключенных от приготовления пищи для эсэсовцев и охранников.　

Второй обсуждавшийся план состоял в том, чтобы немцев убили узники-подростки, которым сохранили жизнь и использовали в качестве слуг, они имели доступ в дома лагерного начальства. Утром они приходили туда, чтобы подмести землю перед крыльцом и почистить обувь, днем выполняли разные мелкие поручения. После ликвидации лагерного начальства они принесли бы Галлахеру и его людям оружие, с которым те нападут на охранников. От этого сомнительного плана отказались— ослабленному мальчику 14–15 лет убийство взрослого сильного мужчины не по силам.　

Третий план состоял в том, чтобы устроить подкоп из мастерской, которая ближе всех расположена к проволочному ограждению. Длина подкопа — порядка тридцати метров, рыть надо было бы не слишком высоко, чтобы не напороться на мины, и не слишком низко, где могли помешать грунтовые воды. Но куда спрятать такой объем вынутого грунта? И трудно было бы успеть пройти за одну ночь всем заключенным по узкому проходу, нашлись бы те, кто отказался, а кто-то из больных мог потерять сознание и закупорить лаз. Этот план тоже был отвергнут.　

Обсуждалась также возможность вынести гранаты из сектора, где происходила чистка и восстановление трофейного советского оружия. В отличие от стрелкового оружия, гранаты компактнее, их не надо заряжать. Женщины могли бы пронести их под платьем. После накопления достаточного количества гранат ими хотели закидать во время обеда столовые эсэсовцев и охранников. Этот самоубийственный план был обречен на провал: неизвестно, сколько бы ушло времени на накопление, а долгая подготовка всегда чревата тем, что кто-то успеет заметить и донести. И неизвестно, какие из трофейных гранат сработали бы, среди них было много негодных.　

Еще один план состоял в том, чтобы незаметно добыть в гараже несколько бутылок бензина и ночью или в обеденный перерыв поджечь склады одежды. В поднявшейся суматохе узники рвут ограждение в районе главных ворот и по железнодорожному полотну — оно не минировано — бегут в лес. Этот план требовал, чтобы все заключенные знали о предстоящем побеге и были к нему готовы. Нашлись два молодых варшавянина, готовых совершить поджоги. Но когда начали беседовать с узниками, несколько немецких евреев выступили против, сказав, что если случится пожар, они донесут немцам, кто его подготовил. «Пусть мы умрем через месяц, но вы хотите погубить всех нас прямо сейчас», — говорили они. В последний момент от поджога отказались.　

Приемлемого варианта у Галлахера не было, но в ходе всех этих обсуждений накапливалась информация и отбирались готовые к сопротивлению, наиболее активные люди.　

На вопрос об одиночных попытках побега Галлахер рассказал следующее.　

Однажды, во время сильной грозы два польских еврея, каменщик и плотник, прорыли лаз под проволокой и бежали. Это произошло после развода на работы. Из-за проливного дождя охранники не совершали обычный обход между рядами проволоки, сидели под навесом и ничего не заметили. Отсутствие двоих людей Френцель обнаружил нескоро, только на вечерней поверке, устраивать погоню было бесполезно. За этот побег эсэсовцы расстреляли 10 польских евреев.　

Еще один побег был совершен минувшим летом из «лесной бригады», валившей лес на месте будущей новой зоны лагеря. Обычно в середине дня немцы посылали двоих заключенных за водой к ручью под конвоем охранника. Два польских еврея сумели обмануть бдительность охранника, перерезали ему горло, завладели оружием и ушли. Оба они были люди рисковые и до лагеря сражались в партизанском отряде. Их земляки-заключенные об этом знали и, заметив долгое отсутствие, насторожились. Когда пошедший на их поиски вахман прибежал перепуганный и стал возбужденно докладывать немцам, один из поляков крикнул «Ура!», и все польские евреи бросились врассыпную. А все голландские евреи, около двадцати человек, закинули руки за голову и остались на месте. Первые находились на своей земле, знали польский язык, ориентировались на местности. Вторые ощущали себя в чужой стране в окружении враждебного населения, не надеялись выжить в лесу и поэтому не двинулись с места. Из 18 бежавших троим удалось скрыться, двоих убили, а тринадцать беглецов немцы и вахманы поймали и привели в лагерь. Их заставили войти в лагерь на четвереньках, объявили общий сбор и на глазах у всех расстреляли. Один из них крикнул по-польски: «Отомстите за нас!» На следующий день поймали одного из троих бежавших, он заблудился, ходил по лесу кругами и свалился без сил неподалеку от места побега. Френцель опять собрал всех, дал плетку одному из капо, приказал беглецу стать на колени и велел капо забить его до смерти.　

Голландские евреи не потеряли воли к сопротивлению, они задумали свой побег, в котором должны были участвовать 72 человека. Их лидером был Йозеф Якобс, бывший морской офицер королевского флота. Он вступил в переговоры с вахманом Иваном Демчуком, говорившим по-немецки. За крупное вознаграждение Якобс предложил Демчуку вывести их к украинским партизанам. Демчук согласился, взял сохраненные узниками ценности и выдал Якобса. Под пытками Якобс не назвал ни одного сообщника, сломить его не удалось, но после предательства Демчука «голландцев», всех кроме одного, под конвоем отвели в 3-й сектор. Исключение эсэсовцы сделали для художника из Амстердама, который выполнял задание: писал их портреты. После того как художник закончил последний портрет, ему оказали снисхождение: не отправили в газовую камеру, а пристрелили.　

— Теперь ты знаешь все, — заключил Галлахер. — Мы что-то должны придумать…　

Я ответил, что через три дня сообщу свои соображения. Но до этого мне надо узнать о порядках в лагере. Наши встречи и разговоры ни у кого не должны вызывать подозрения. Если новый план будет принят, мне придется обсуждать детали со многими людьми (я имел в виду привезенных из Минска военнопленных, в которых был уверен).　

— Безопасности ради познакомьте меня с молодой женщиной, которая не знает русского языка, — сказал я.　

— Познакомить с женщиной? — брови Галлахера поднялись вверх.　

— Мы ежедневно будем встречаться с ней после работы перед женским бараком. Как я успел заметить, это не запрещено лагерным распорядком. С каждым, кто мне понадобится, я смогу поговорить на открытом месте, а единственный свидетель нашего разговора не понимает по-русски.　

— И у вас уже есть кандидатка на эту роль?..　

— В группе голландских евреев, слушавших меня в женском бараке, была рыжеволосая молодая девушка…　

— Мне кажется, я знаю, о ком вы говорите, — произнес Галлахер. — Но имейте в виду: вы подвергаете ее опасности.　

— Здесь все в опасности, — ответил я.　

Он хотел было идти, но я удержал его.　

— Предлагаю познакомить нас прямо сейчас. И уже завтра вечером мы могли бы разговаривать в ее присутствии не вызывая ничьих подозрений.　

Мысль эта возникла у меня неожиданно, я не знал, что буду говорить в первые минуты знакомства, и решил взять с собой Лайтмана, чтобы он переводил и помог поддержать беседу. Втроем подошли мы к женскому бараку, я и Лайтман остались у входа, а Галлахер вошел и вскоре вернулся с девушкой, о которой я говорил.

Она была чуть выше среднего роста, большеглазая, с тонкими чертами лица, вьющиеся волосы собраны в пучок на затылке, по возрасту и мимике похожа на выпускницу школы или студентку первого курса. Лет 18, не больше.　

— Эти русские хотят познакомиться с тобой, — сказал Леон по-немецки.　

После чего церемонно в лучших польских традициях представил нас друг другу и ушел. Оказалось, что девушку зову Люси. Она внимательно посмотрела на меня и Лайтмана, пожала нам руки.　

— Рад нашему знакомству, — произнес я по-немецки заготовленную фразу.　

— Я тоже рада, — ответила Люси.　

Поговорили мы при помощи Лайтмана не более четверти часа. Возвратившись в барак, я долго не мог уснуть. Эта встреча вернула меня в довоенное время, заставила вспомнить, как я чувствовал себя в Ростове сразу по окончании музыкального училища: молодым и способным на многое человеком. А что, собственно, произошло? Поговорил с понравившейся мне девушкой. Только и всего. Уверенность, что восстание осуществится, появилась у меня после знакомства с Люси.　

«Завтрашнее наше свидание станет у заключенных новостью номер один, — думал я. — Пусть обсуждают. Это отвлечет внимание от подготовки, которой нам вскоре предстоит заняться». Галлахер сказал: я подвергаю ее опасности. Он прав, если кто-то донесет, если будет провал, Люси станут допрашивать, как мою подругу. Она ничего не знает и не скажет, а ее молчание расценят как запирательство… Но в ту ночь я упрекал себя не только в этом. Встречаясь с Люси, я должен буду разыгрывать влюбленного, подавать ей надежду, иными словами, играть на ее чувствах. Я видел, что она готова мне довериться. И я оправдывал себя тем, что сделаю это ради освобождения шестисот человек.　

27 сентября, пятый день.　

Как обычно, в пять утра капо объявили построение и общую проверку. Женщины построились перед своим бараком. Мужчины собрались между двумя мужскими бараками, проверка проходила четверть часа, и нужно было стоять по стойке смирно, тот, кто переминался с ноги на ногу, получал удар плеткой. Проверка, как я догадываюсь, идет так долго, потому что эсэсовцы опасаются одиночных побегов, перед ними поставлена задача скрыть происходящее в лагере. Каждый побег, каждый свидетель — минус для их продвижения по службе. Вот они и ввели, по словам Галлахера, коллективную ответственность — за побег одного могут расстрелять нескольких из тех, кто общался с беглецом.　

Проверку, как всегда, проводили Карл Френцель и капо Бжецкий, тут же с важным видом расхаживал заместитель коменданта лагеря Иоганн Нойман, присутствовали еще несколько эсэсовцев. После проверки Френцель сообщил, что у нас срочное задание: выгрузить из вагонов уголь, и велел поторапливаться с «завтраком». Капо перевел его слова на польский и на русский. Я уже знал, для чего эсэсовцам этот уголь. Потом все построились перед кухней, и повар из заключенных начал разливать по кружкам теплую бурду, так называемый «кофе». Нойман и другие ушли, а Френцель наблюдал с часами в руке, явно нервничая, постукивая плеткой по сапогу, ему казалось, что повар слишком медлит, затягивает отправку на работу. Наконец его терпение лопнуло, он приказал передать черпак сыну повара, помогавшему при кухне, вывел повара во двор, велел стать на колени и принялся хлестать плеткой по голове. При этом Френцель считал удары, а повар должен был повторять его слова. После второго удара кровь залила его лицо.　

Так начался день. В шесть утра мы приступили к разгрузке угля на открытые платформы, которые по узкоколейке толкали к воротам 3-й зоны. После того, как заключенные отходили, ворота раздвигались, и вагонетка по наклонным рельсам въезжала на запретную для нас территорию.　

Работали мы до темноты. Френцель наблюдал и подгонял плеткой, после полудня его сменил унтер-офицер СС Густав Вагнер, один из самых жестоких садистов в лагере. Об этом предупредил меня Леон, когда Вагнер появился за нашими спинами. «Этот убивает, как минимум, одного человека в день», — успел негромко сказать Галлахер, проходя мимо меня во время погрузки. Вагнер, — каким я его запомнил, — хлыщеватый спортивного вида блондин лет 30 в отлично сидевшем новом мундире. Карл Френцель был полнее, старше, и мундир висел на нем мешком. Оба они, и Френцель, и Вагнер, как я потом узнал, были отмечены Гиммлером во время посещения Собибура в феврале 43-го года, Френцель получил из рук главного эсэсовца наградной кинжал, а Вагнеру, по рекомендации коменданта лагеря, Гиммлер присвоил звание унтер-офицера.　

Ритм работы во второй половине дня замедлился — люди устали, и Вагнер хлестал плеткой чаще, чем Френцель. Вынимал пистолет из кобуры, демонстративно вертел на пальце, но в ход не пускал, несчастья в тот день не произошло. Не в его интересах было уменьшать число грузчиков. А мы спешили закончить разгрузку до темноты и вернуться в барак, чтобы после работы не остаться без еды.

После ужина — миска с баландой и кусок хлеба — я отправился к женскому бараку и вызвал Люси. Она улыбаясь, вышла ко мне с лентой в волосах. Мы присели на бревна перед входом и попытались рассказать друг другу, как прошел день. Новые для меня слова она пробовала растолковать при помощи жестов, рисовала щепкой на земле, я все же не понимал, наконец она бросила щепку, махнула рукой и рассмеялась. Глядя на нее, рассмеялся и я. Заходившая в барак женщина оглянулась на нас, настолько неуместным показался ей наш смех.　

Минут через пять к нам подошел Леон. Мы перешли на русский, Люси не уходила, переводила глаза с Галлахера на меня, со стороны могло показаться, что мы участвуем в непринужденной беседе. Наблюдатель со стороны, если бы был такой, не заподозрил бы ничего опасного — присутствие девушки с лентой в волосах сбивало с толку. Леон подтвердил то, о чем я догадывался: спешная разгрузка угля означает, что вскоре прибудет состав с новыми жертвами. Я спросил, не кажется ли ему, что немцы не доверяют охранникам-украинцам. Он ответил, что немцы не доверяют никому. Краем глаза, пока мы разгружали уголь, я наблюдал развод охранников и заметил, что эсэсовцы выдают им патроны перед тем, как идти на вышки и за проволоку. Это означало, что у вахманов в лагере, и у тех, кто бодрствует, и у тех, кто отдыхает перед тем, как заступить в караул, патронов нет. Но эту догадку необходимо было проверить. Я попросил Леона устроить мне посещение барака охраны. Там, например, могут расшататься дверные петли и два столяра придут их укрепить. Так я смогу узнать, пустые ли у них патронташи. Леон обещал это устроить. Другой вопрос, который мы обсудили: разрушенный млын за проволочным ограждением, неподалеку от жилых домов эсэсовцев. Меня интересовало, не устроили ли там немцы наблюдательный пункт, откуда ведется скрытое наблюдение за лагерем, и я попросил Галлахера начать наблюдение за мельницей. Это можно было бы делать с чердака кузницы и в течение трех дней понять, посещает ли кто-нибудь мельницу. Галлахер ответил, что завтра же начнут наблюдать. После его ухода Люси задумчиво сказала: «Ты что-то скрываешь», — на этот раз без улыбки пожелала спокойной ночи и ушла. Она умная девушка и, видимо, скоро поймет, если уже не поняла, что вовлечена в какие-то события. Тем лучше: если испугается, она вправе отказаться от наших встреч.　

28 сентября, шестой день.

С утра мы работали на участке за ограждением: пилили деревья и корчевали пни. Возможно, немцы решили пристроить к лагерю еще одну зону. В разгар работы ко мне подошел Саша Шубаев: «Ты заметил, все эсэсовцы ушли, с нами только вахманы?

Я огляделся: действительно…

«Похоже, пришел эшелон. Началась их главная работа: гнать людей на смерть», — сказал Шубаев. Мы взялись за выкорчеванный пень и поволокли его к общей груде, она находилась ближе к третьей зоне, где сейчас происходила подготовка к массовому уничтожению. Подойдя, мы увидели нескольких наших товарищей. Здесь были уже Боря Цыбульский, Семен Розенфельд, Аркадий Вайспапир и Ефим Литвиновский. Делая вид, что пытаются взгромоздить свои пни на общую кучу, они смотрели в сторону третьей зоны. Через замаскированное ветками ограждение ничего не было видно, но явственно доносились женские и детские крики. И в те секунды мы старались не смотреть друг на друга, нам, здоровым молодым мужикам, стыдно было за свое бессилие.　

Бахманы знали, что происходит в лагере, и следили за нашей реакцией — это был первый эшелон, приехавший после нас.　

— Разойтись! — закричал обервахман Демчук и выстрелил в воздух.　

— Эту гадину надо будет шлепнуть одним из первых, — сказал я Шубаеву, возвращаясь к месту работы. Я полностью доверял ему, как и другим из нашей команды.　

Все 8 бойцов, более года назад вместе со мной сидевших в ожидании казни в подвале смертников в Лесном лагере под Минском, сейчас были рядом, и я думал о них, как о гвардии. После лесного лагеря под Борисовом нас неожиданно перебросили в Минск, в Трудовой лагерь СС на улице Широкой. И там как и здесь, в Собибуре, мы работали бок о бок, и ненависть к врагу переполняла нас. Записанное на бумаге, это выглядит выспренне, но именно так было на самом деле.　

…В августе 42-го девятерых пленных красноармейцев привезли из Борисова в лагерь под Минском и на неделю бросили в подвал. Раньше мы знакомы не были. В Борисове было установлено, что все мы — евреи, нас объединили и повезли по направлению к Минскому гетто. То ли расстрелять хотели, а потом решили, что всегда успеют, то ли думали запугать, перед тем как погнать на работы, — не знаю. Первое мое знакомство было с Борисом Цыбульским, мы расположились рядом на досках, которыми был устлан пол подвала.　

— Надо же, позаботились, перед смертью доски постелили, чтоб не простудились, — пошутил он, укладываясь.　

— Тут раньше был продуктовый погреб, — предположил я.　

Он рассказал о себе, что родом из Донбасса, из Макеевки, и до войны успел отслужить в армии, немного поработать возчиком в своем местечке, а потом трудился на шахте под Юзовкой. Он был простой парень, с грубоватыми манерами, среднего роста, широкоплечий и физически сильный, а других и не берут в шахтеры. От него исходило ощущение абсолютной надежности. Когда в темноте мы все обменялись первыми словами, и Борис почувствовал общее уныние, он принялся травить анекдоты. Другие подключились к этой затее, однако ничьи познания не могли сравниться с его неистощимым запасом. Мы были на волосок от смерти, но вскоре подвал хохотал в девять глоток. Услышав наше ржание, полицай заколотил палкой по крышке погреба. 　

— Все, укладываемся спать, — сказал Борис, приятных сновидений. И вскоре первым захрапел. Нервы у него были стальные.　

По другую сторону от меня расположился Ефим Литвиновский, молчаливый, высокий парень из Самары, полная противоположность Борису. Он рано осиротел, с 14 лет пошел работать парикмахером, раньше сверстников повзрослел. В 39-м его призвали в армию, он служил на Дальнем Востоке в разведчасти кавалерийской дивизии, в начале войны их соединение перебросили на запад. Дважды его полк попадал в «котел», второй раз вырваться из окружения не удалось. В плен Ефим попал примерно тогда же, когда и я — летом 41-го. Все мы были почти ровесниками, но Ефим выглядел старше нас лет на десять. Недостаток сил он возмещал наблюдательностью и интуицией. Не зря его отобрали в разведчасть. Когда на аппельплац в Собибуре 80 человек вышли из общего строя и назвались строителями, эсэсовец Карл Френцель внимательно нас осмотрел, взял Ефима за плечо и — единственного — вернул общую колонну. После того, как Френцель отошел, Ефим невозмутимо вышел и присоединился к «плотникам». Прохаживаясь вдоль шеренги, Френцель заметил Ефима, ни слова не говоря снова вывел его из строя и поставил в колонну. Когда Френцель отошел, Ефим в третий раз присоединился к «плотникам». Обернувшись, Френцель увидел его, сказал громко «ферфлюхте юдэ», но еще раз выводить не стал. Он мог бы его застрелить на месте, но за этой сценой наблюдали все, приехавшие в тот день, весь эшелон, и Френцель, по-видимому, не захотел, чтобы поднялась паника и затруднила расправу над остальными. Он дал знак вахману увести нашу группу в барак, а сам скомандовал оставшимся: «Мужчины — направо. Женщины и дети — налево». Так Ефим избежал газовой камеры, на пороге которой стоял.　

Аркадий Вайспапир, флегматичный увалень, «крестьянский сын», как я его мысленно назвал, был родом из села на Херсонщине, до войны успел с отличием окончить 10 классов еврейской школы, на срочную призвался с 40-го года, войну встретил на Украине. С первого дня войны он участвовал в боях и в последнем из них получил ранение в ногу. Медсанбат, где он лежал, немцы захватили во время наступления на Киев. При регистрации пленных он назвался чужим именем, но в Борисове, уже после полутора лет плена и ряда лагерей, было установлено его происхождение, после чего Аркадий оказался в одном подвале с нами. Отец его был расстрелян по ложному доносу в 38-м году как враг народа. Наступление на его семью шло с обеих сторон.　

Горский еврей Александр Шубаев родился в Хасавюрте в 1917-м. Внешне он напоминал дагестанского пастуха в исполнении киноактера Зельдина из фильма «Свинарка и пастух». По возрасту он был самым старшим из нас, а по характеру — самым беззаботным. Так, во всяком случае, он держался в плену: часто что-то напевал, подбадривал других, шутил, при знакомстве называл себя Калимали, и эта кличка за ним закрепилась: Александров много, а Калимали один, сразу понятно, о ком идет речь. Я так и не узнал, что означает это слово на том языке, который был для него родным. Идиш он совершенно не понимал. Шубаев был единственным из советских военнопленных в Собибуре с высшим образованием: до войны окончил Ростовский институт железнодорожного транспорта. Нас сближало то, что с ним можно было поговорить о Ростове, где он работал после института.

Семен Розенфельд родился в 22-м в местечке Терновка, под Винницей. Военную службу начал в 1940 году в артполку. Его полк стоял рядом с границей, и о начале войны Семен узнал не из речи Молотова, а услышав ночью стрельбу.

В плен он попал в июле 1941-го после окружения под Могилевом. С ним и с его другом Сашей Путиным я познакомился уже в Минске в Трудовом лагере СС на улице Широкой. Мы много работали вместе, побывали в разных ситуациях, и у меня была возможность оценить их характер и взаимовыручку.　

Вот лишь несколько из тех бойцов, на кого я мог рассчитывать и мысленно называл своей гвардией…　

На крики, доносящиеся из третьего сектора наложилось гоготание гусей, которых выгнали из птичника. Между вторым и третьим сектором находился птичий двор, поставлявший птицу на столы эсэсовцев, за гусями присматривали несколько заключенных. На моей памяти так повторялось всякий раз: после прихода эшелона во двор выгоняли гусей, чтобы их гоготание заглушало женские и детские крики. Шум из третьего сектора доносился до наших ушей долго, не менее двух часов. Если представлять, чем он вызван, от него недолго было сойти с ума. Мне казалось, я близок к этому. Но вот все стихло… Вскоре после наступления тишины на нашу площадку вбежал унтер-офицер Густав Вагнер, по его красному лицу видно было, как он возбужден. Выхватив топор у Шубаева, он принялся остервенело обрубать сучья поваленного дерева.　

Успокаивал свои нервы. Помахав топором несколько минут, вонзил его в ствол дерева и ушел.　

После работы я направился к женскому бараку и вызвал Люси. Я решил не говорить с ней о сегодняшних событиях, но она заговорила о них Впервые я видел ее такой мрачной и ожесточенной. После традиционного вопроса: «Как прошел день?» — сказала — что коридор, по которому ведут в третью зону голых детей и женщин, проходит рядом с местом ее работы. Люси с матерью работала в крольчатнике. Он возник по инициативе коменданта 1-й зоны Френцеля, который стремился разнообразить питание немцев. Люси наполняла кормушки и чистила клетки. И вот сегодня, заметив сквозь маскировочные ветки движение жертв по коридору, она подумала, что все узники в лагере напоминают кроликов Френцеля, которых кормят до поры до времени, чтобы потом сожрать.　

— Для чего я родилась, училась в школе, потом бежала из Гамбурга в Антверпен и выучила голландский язык? — спрашивала она. — Неужели все только для того, чтобы мои волосы наполнили немецкий матрац, а мой пепел пошел на удобрение полей в окрестностях Собибура?　

И мне нечего было на это ответить, даже обнадежить ее я не имел права.

29 сентября, седьмой день.　

Утром у меня состоялся краткий разговор с Леоном. На разводе он успел сказать, что наблюдение за разрушенной мельницей установлено и что ремонтировать двери в барак охранников я, скорее всего, пойду завтра. Я попросил, чтобы бригадир столяров послал со мной Лайтмана, и вдвоем мы быстро разберемся, что к чему. После развода большинство мужчин направили на разгрузку кирпича, по-видимому предназначенного для 4-й зоны лагеря. Немцы приказали передвигаться бегом, а тех, кто, по их мнению, недостаточно быстро бежал, стегали плетками. Но мы и без этого спешили и окончили работу раньше, чем обычно, еще не начало темнеть. После этого Леон сказал, что надо поговорить. Договорились встретиться у женского барака, я вызвал Люси, вскоре к нам присоединился Леон. Он начал с предупреждения: за тобой следит капо Бжецкий, он что-то заподозрил. Потом Леон пустился в воспоминания и рассказал, что зимой 43-го в Собибур приезжал глава СС Генрих Гиммлер в сопровождении свиты из своих помощников и заместителей. К их приезду в лагерь привезли триста молодых женщин и умертвили в третьем секторе, а приехавшие наблюдали за их смертью сквозь смотровые люки на крыше душегубки. «Это угодно нации», — имея в виду германскую нацию, произнес Гиммлер, насладившись зрелищем.　

Еще Леон сказал, что ходит слух, будто бы всех заключенных как возможных свидетелей массовых уничтожений, собираются ликвидировать в конце октября. Евреев на захваченных землях уже почти не осталось, мы — последние. После нашей ликвидации в Собибур привезут новых заключенных, и они будут заниматься восстановлением трофейного советского оружия. Такая мастерская уже была в лагере. В ней под наблюдением вахмана-украинца работали женщины и среди них — Эстер, двоюродная сестра Леона. Специалистов не было, женщины удаляли загрязнения и смазывали стрелковое оружие, которое охранник разбирал и собирал. Мастерскую немцы намеревались расширить, привезти оборудование и делать более сложные работы.　

Я расспрашивал, часто ли эсэсовцы делают заказы в швейной, сапожной и столярной мастерских, заходят туда с охраной или поодиночке, надолго ли уезжают в отпуск, выставляют ли дополнительную охрану в ночное время. Галлахер рассказал, что после вечерней поверки немцы устанавливают пост охраны перед жилыми домиками и снимают его после утреннего построения. В отпуск, по его наблюдениям, немцы уезжают через каждый месяц службы, и длится он две недели — тяжелая работа требует хорошего отдыха. В мастерских бывают часто, а в обувной мастерской делают заказы не только себе, но и своим домашним. Там они ничего не опасаются и могут зайти в мастерскую без оружия.　

Беседовали мы по-русски, если Леон затруднялся, он вставлял фразы по-польски. Люси грустно сидела между нами, думая о чем-то своем. После ухода Леона она предложила постирать мою одежду. Я ответил, что это было бы очень кстати, но одежда у меня единственная, и сперва нужно найти замену. Люси ответила, что гимнастерку и брюки поможет достать Леон — он занимается сортировкой одежды на вещевых складах. Тех, кто одет в грязные, порванные обноски, немцы принимают за доходяг, у таких людей меньше шансов выжить в лагере. Советскую военную форму, если она сохранилась на складе, в Германию не отправят, ее просто уничтожат, почему бы ею не воспользоваться?　

Я поблагодарил Люси за эту идею и был рад, что она проявляет заботу. На прощание я обнял ее и поцеловал в висок. Она улыбнулась, значит, ей не было неприятно.

30 сентября, восьмой день.

Утром после общей проверки, которую, как всегда проводил Френцель, ко мне подошел бригадир столяров Янек, велел взять в мастерской инструменты и идти в казарму охранников, подтянуть расшатавшиеся петли на дверях. В помощь мне он выделил Лайтмана.

Когда мы подошли, казарма была пуста, если не считать дневального, стоявшего в коридоре напротив входной двери. Было время завтрака, все вахманы, не занятые на вышках и охране периметра, находились в своей столовой. Внутреннее пространство казармы напоминало общежитие или дешевую гостиницу: по обеим сторонам коридора мы увидели двери в комнаты отдыха. Семен по-польски объяснил дневальному цель нашего прихода, тот кивнул, и мы прошли в дальнюю от входа комнату. Здесь Семен плечом навалился на дверь и стал простукивать молотком петли, производить шум, а я убедился, что из окна нас не видно и быстро огляделся. В комнате стояли шесть кроватей и оружейный шкаф. Я распахнул дверцы шкафа, увидел шесть отсеков, в каждом стояла винтовка, около нее лежал пустой патронташ. Это подтверждало мою догадку, что патроны вахманы получают, отправляясь на пост, а отстояв смену, сдают, то есть внутри лагеря у них патронов нет. Ту же картину мы застали в других комнатах. Не было патронов и у дневального, на поясе у него висел пустой патронташ. Чтобы не вызвать подозрений, мы прошли по всем комнатам и укрепили все расшатавшиеся в дверных косяках петли. Перед уходом, я сказал Лайтману, что сегодняшнюю работу мы выполнили на «отлично». Из увиденного следовало, что вахманы внутри лагеря серьезной опасности не представляют и основной удар надо обрушить на эсэсовцев. Оставшись без руководства в начале восстания, вахманы будут заботиться только о своей защите, а не о нападении и преследовании.

В тот вечер план восстания созрел и был мне ясен в общих чертах. Он сложился в голове легко, как бы сам собой. Мы обсудили его с Семеном, затем состоялся разговор с Галлахером. Он не прерывая выслушал и сказал, что план ему нравится и что холодным оружием займутся. Но план надо будет обсудить на собрании, где будут надежные люди с его и с моей стороны. Вместе мы обсудим детали и устраним спорные моменты. Время собрания он сообщит.　

Помня о совете Люси, я попросил Леона поискать на складах новую одежду для военнопленных, он обещал все найденное передать Лайтману.　

И выполнил обещание: за нескольких дней они переодели всех прибывших из Минска красноармейцев.　

Прощаясь, Галлахер предостерег: «Будьте осторожны. Капо Бжецкий что-то заподозрил и следит за вами».　

— Как вы это заметили?　

— Сегодня во время работы он выбрал момент, когда никого рядом не было и заговорил с Монеком: «Я вижу, вы что-то затеваете вместе с этим русским офицером». Монек удивленно на него посмотрел. «Передай, что я хочу с ним поговорить», — сказал Бжецкий. Офицер здесь один, он имел в виду вас.　

— Ну что ж, устройте нам встречу без свидетелей, — ответил я.　

1 октября, девятый день.　

Это была серьезная опасность для нашего общего дела. Чего ожидать от Бжецкого? Узники боялись его и считали негодяем, пошедшим в услужение, чтобы спасти свою шкуру. А чужую шкуру он не жалел, и если Карл Френцель давал ему плетку и приказывал всыпать провинившемуся 25 ударов, Бжецкий лупил. Проведя всего неделю в лагере, я уже был свидетелем такой экзекуции. Бжецкий имел привилегию: мог, не спрашивая разрешения, свободно переходить из первого сектора лагеря во второй и обратно, помимо этого он сопровождал рабочие бригады, давал команды «подъем», «отбой», «построение», «приступить к работе» и тому подобное. С другой стороны, никто не помнил, чтобы Бжецкий, старожил лагеря, на кого-то донес или проявил инициативу в наказании узника. Большинство польских евреев Собибура, которых я застал в лагере осенью 43-го, были из Краковского воеводства, в этой среде все либо что-то знали друг о друге, либо имели общих знакомых, у которых можно навести справки. О Бжецком толком никто ничего не знал. По ряду признаков предполагали, что он из уголовной среды и в лагерь привезен из тюрьмы. Но за что он сидел, с уверенностью никто сказать не мог. В Собибуре у него была женщина, работавшая во 2-й зоне на сортировке одежды, и младший брат Юзеф, парень не старше 20 лет, обоих Бжецкий опекал, — какое-то подобие семьи. Другими словами, ему было что терять кроме собственной жизни. В дружеские отношения с теми, кто ниже по лагерной иерархии, он не вступал, единственным его приятелем был капо «вокзальной команды» Чечик. Прищурив левый глаз, Бжецкий расхаживал по лагерю с самоуверенным видом, в распахнутом ватнике и с картузом на бритой голове, но какие мысли шевелились под этим картузом, оставалось загадкой.　

Еще до предостережения Галлахера я думал о том, что иметь на своей стороне хотя бы одного капо было бы отлично. Капо пользуются доверием у немцев. Капо обладают правом свободного перемещения везде, кроме 3-го сектора. Несколько заговорщиков, идущих на задание в сопровождении капо, не вызовут никаких подозрений. В решающий момент капо крикнет: «Строиться!» — и все подчинятся беспрекословно, что сэкономит время, исключит вопросы и сомнения у тех, кто не знает о подготовке восстания, а таких ведь большинство.　

Но если это провокация? Один предатель способен погубить всех! Ведь с голландскими евреями так и случилось.

С такими мыслями я провел весь день в столярной мастерской, где мы с Лайтманом обсуждая ситуацию, делали заготовки для посудных полок — заказ замкоменданта Ноймана. После полудня пришел Галлахер с известием, что встреча с капо состоится вечером в кузнице у Ройтмана. Повод — день рождения Ройтмана. Будут несколько посвященных человек, приглашены и мы с Лайтманом.

— Послушаем, что скажет — сказал Галлахер. Заметно было, что Леон нервничает не меньше нас.

Я хорошо запомнил тот вечер и ощущение, что мы находимся на развилке пути и мне предстоит выбрать верное направление. В кузнице было жарко от растопленной печки. Когда мы с Семеном вошли, внутри сидели Галлахер, бригадир столяров Янек, бригадир строителей Монек и Бжецкий. К «дню рождения» подготовились: принесли со склада муку, постное масло, сахар и бутылку польской водки, полученную от вахмана в обмен на женские чулки. (Чулки они дарили проституткам, обслуживавшим казарму, стоявшую в километре от лагеря.) У печки кузнец Исаак Ройтман жарил на сковороде блины и складывал их горкой в глубокую миску. На столе стоял патефон, его отдал для починки кто-то из немцев. Ройтман, чтобы проверить работу патефона, выпросил у заказчика несколько пластинок с русскими песнями.　

Исаак был родом из белорусской деревушки; медной серьгой в ухе и вьющейся шевелюрой, перехваченной в косичку на затылке он напоминал цыгана-кузнеца; в Собибуре у него, как и у многих, погибла семья.

Ждали только нас. Мы поздоровались, Исаак поставил на стол миску с блинами, завел патефон, пригласил садиться. Зазвучал безмятежный голос Вадима Козина, и странно было слышать лирическую песню в такой обстановке. Исаак разлил водку по граненым стаканам и убрал пустую бутылку. После сказанного им «лехаим» каждый чуть пригубил и поставил недопитый стакан обратно. Разговор начал Бжецкий. Он сразу же «взял быка за рога», заговорил о том, что немцы до наступления зимы хотят ликвидировать всех заключенных и привезти других. После этого Собибур перестанет быть лагерем смерти, тут разместят фабрику и будет рабочий лагерь, каких много, но на нас такое счастье не распространится.

— Мы все — свидетели, что здесь убивали эшелоны людей, и нас тоже убьют, — убеждал он. — Нужно бежать пока не поздно.

В этих словах была логика, с обрисованной перспективой все были согласны, но никто его не поддержал. Повисла пауза, после которой я перевел разговор на другое, заговорил о том, что Вадим Козин приезжал в Ростов до войны, я был на его концерте и слышал в живом исполнении песню, которая только что прозвучала. По лицу Бжецкого я видел, как он разочарован. Мне здесь не доверяют, написано было на нем, этот «русский» держит меня за идиота, рассказывает сказки про какого-то певца, вместо того чтобы обсудить главное. А главным для него, как и для нас, была жизнь.

Он молча, не дожидаясь следующего «лехаим», допил стакан. Я попросил кузнеца поставить другую пластинку. Потом еще одну. И говорил что-то о песнях, об исполнителях, — тема мне знакомая, я ведь окончил музыкальное училище. Остальные наблюдали за нами, общий разговор не клеился. Наконец Бжецкий сделал «имениннику» знак. Исаак взял патефон и предложил перейти в столярную мастерскую. И мы с Бжецким остались в кузнице одни.　

По-русски он понимал и даже говорил, а если затруднялся, вставлял польские слова. Я знал об этом и поэтому не удерживал Семена. До этого Бжецкий обращался сразу ко всем, но теперь мы должны были начать прямой диалог.　

— Будем по имени, — предложил он, как только дверь закрылась. И протянул через стол ладонь. — Я Збигнев, можно просто Збышек. Вы — Александр, можно Саша?

Я кивнул и пожал его ладонь.

— Я вижу, вы мне не верите, — он оперся о стол и наклонился в мою сторону. — Думаете, раз его поставили капо, значит, Бжецкий — продажная шкура?!

— Почему вы решили, что я вам не верю? Я такое сказал?

— Потому, что я предложил бежать, а вы перевели разговор на другое.

— Но это значит, что я бежать не собираюсь. Бежать отсюда невозможно. В то, что вы хотите бежать, я как раз верю.

— Немцы говорят, что всем капо сохранят жизнь, но я-то понимаю, что они убьют всех. Как и вы, я хочу жить. Значит, наши интересы совпадают. Мы можем помочь друг другу.

— Послушайте, Збигнев, зачем вы мне все это говорите? Да, дело плохо, кто спорит? Но мы у них в плену и ничего изменить не можем.

— Нет, бежать можно отовсюду. Надо только соединить усилия. Мы предлагаем вам союз.

— Кто это «мы»?　

— Я и Чечик, капо «банхофкомандо».

«Банхофкоммандо», или «вокзальная команда», насчитывала до четырех десятков узников, состояла из польских евреев, в чьи обязанности входили встреча эшелонов с новыми жертвами, помощь обессиленным при выходе и на построении, а затем уборка пустых вагонов. Чечик и его команда не смешивались с другими заключенными и представляли собой обособленную и сплоченную группу. Подключить их к восстанию на заключительном этапе подготовки было бы желательно. Капо Чечик находился в лагере с самого начала, и лучше других знал, сколько эшелонов пустыми возвратилось из Собибура. Наверняка он понимал, что такой свидетель, как он, не нужен немцам и при ликвидации лагеря не имеет шансов уцелеть. То же касалось всей «вокзальной команды».

— И капо Шмидт в этой компании? — спросил я.

— Нет, ему доверять нельзя.

Тут он был прав. Капо Шмидт был евреем из Германии, эту немногочисленную в Собибуре категорию заключенных немцы выделяли и противопоставляли польским евреям, намеренно вызывая рознь, порождая ложные надежды у первых и ненависть у вторых.

— Дорогой Збигнев, вы зря тратите время, я бежать не собираюсь и никого к этому не подталкиваю. Если бы кто-то собирался, я бы отговорил — пытаться бесполезно еще и потому, что выжить в лесу невозможно.

— Саша, хватит играть со мной в прятки, — он заговорил почти угрожающе. — Я не слепой и не дурак. Я прекрасно вижу, что происходит с тех пор, как вы появились в лагере.　

— Что же вы видите?

— Я вижу, что люди исполняют чьи-то приказания, чего раньше не было. Я вижу, что вы ведете себя очень осторожно, ни с кем не разговариваете, кроме той рыжей паненки, но при этом все вертится вокруг вас. Я вижу, что ваш друг Лайтман ведет агитацию и говорит людям, что пора решаться. И еще я вижу, что немцы ничего не замечают, полностью уверены в себе и считают, что им здесь некого бояться.

— Збигнев, вы — большой фантазер. Вокруг меня ничего не вертится. А Лайтман любит поболтать, я давно его знаю, но никакой агитации он не вел и не ведет.

— Не ведет? — он повысил голос. — И вы это говорите мне! Да я своими ушами слышал!

— Вы не так его поняли, Збигнев. Не преувеличивайте. Это вы — смельчак, а Лайтман — робкий человек. Он простой столяр, а никакой не агитатор. Единственное, в чем вы правы — по вечерам я разговариваю с паненкой. Но это не запрещено распорядком.

— Саша, — не унимался Бжецкий, — я понимаю, что у вас нет никаких оснований доверять такому, как я. Но если бы я захотел повредить тому, что вы делаете, я бы вас уже выдал. Достаточно рассказать Френкелю о вашей речи в женском бараке. Но я этого не сделал. Я ни на кого ни разу не донес. Вы спросите местных, кто здесь с самого начала. Спросите у Галлахера. Спросите у того же Исаака. И Янека-столяра спросите. Они скажут. Меня привезли из люблинской тюрьмы, хотя я отсидел весь срок. Я знаю немецкий. Карл Френцель сказал мне «Если ты хочешь жить, будешь у нас капо». Я ничего не мог сделать. Но на моей совести нет ни одного человека, я никого не погубил, кроме себя.　

Он говорил искренне. И ждал от меня какого-то определенного ответа. Но у меня пока его не было. Когда он замолчал, я подошел к окну и взглянул поверх занавески, закрывавшей проем на две трети. На дворе давно стемнело, и вахманы на вышках включили прожекторы. Снопы света медленно обшаривали пространство, перетекали с одной плоскости на другую, освещая стены бараков, вытоптанный плац, «колючку» ограждения. Эту картину, к которой я все еще не мог привыкнуть, он видел по вечерам на протяжении двух лет.

— Збигнев, скажите, вы могли бы убить немца?

— Если это надо для побега, для общего дела — да, мог бы.

— А без всякой необходимости, как они на ваших глазах убивают еврея?

Он замолчал, и пауза длилась дольше обычного.

— Не знаю, — наконец ответил Бжецкий, — никогда об этом не думал. В связи с чем вы спросили?

— Просто так спросил, без всякой необходимости. Уже поздно, и нам пора разойтись. До свиданья.　

— И все-таки подумайте о нашем предложении, — сказал он напоследок.

Я вышел и оставил его одного.

2 октября, десятый день.

На следующий вечер после встречи в кузне Галлахер предложил встречу актива, которому я должен буду изложить разработанный мной план восстания. В столярной мастерской собрались Галлахер, бригадиры от столяров — Янек, от строителей — Монек, от сапожников — Якуб, от портных — Юзеф. Все они были польскими евреями и «старожилами» Собибура. Группу советских военнопленных представляли помимо меня Цыбульский и Семен Лайтман.

На подступах к мастерской поставили Литвиновского, Вайспапира, Розенфельда, Шубаева и Вайцена. О последнем я еще не упоминал.

Алеша Вайцен, 1922 года рождения, был из города Ходоров подо Львовом, тогда это была территория Польши, присоединенная к СССР в сентябре 1939-го. Он учился сначала в польской, затем в советской школе и был буквально «помешан» на футболе, любил о нем поговорить, до призыва в Красную Армию в феврале 1941 года входил в молодежную сборную Западной Украины и считался в ней лучшим нападающим. Мы прозвали его Футболист. В Собибур после плена и трех побегов он попал раньше нас, в мае 1942-го, и был в лагере старожилом. Его поставили на работу во 2-ю зону, где он занимался сортировкой вещей погибших. До нашего приезда в сентябре 43-го никто в лагере не знал, что он служил в Красной Армии. О своем прошлом он не распространялся, открылся только мне. После одной из облав он попал в тернопольскую тюрьму, где выдал себя за уголовника. Дело в том, что между окончанием школы и призывом в Красную Армию Лешка успел поработать в городской прокуратуре. В тюрьме он использовал свои наблюдения над повадками уголовников, а запомнившуюся ему воровскую биографию рассказал как свою. И был в этой роли убедителен. Уголовников посылали на работы, так он попал на расчистку завалов, бежал оттуда, а когда его вновь поймали, он уже числился уголовником в тернопольской тюрьме. Но потом кто-то из воров распознал в нем еврея, донес тюремному начальству, и Лешу отправили в Собибур. Во время отбора на аппельплац он был признан годным к работе и избежал газовой камеры. Знание им местных порядков, привычек лагерного руководства очень помогло нам в подготовке восстания.　

Пятеро военнопленных, выставленные на подходах к мастерской, разработали схему предупреждения: как только стоящий на передних подступах, заметит движение немца или вахмана к мастерской, он, оставаясь на месте, сигналом предупреждает того, чей пост к мастерской ближе. Получивший сигнал немедленно сообщает собравшимся об опасности. В этом случае часть собрания успеет разойтись, а старшие трех мастерских, если посторонний заходит, собрались выпить после работы. Предосторожности были жизненно необходимы, хотя предупреждения мы, к счастью, не получили.　

Когда мы с Лайтманом и Цыбульским пришли, Галлахер спросил, чем окончился разговор с Бжецким. Я изложил доводы, почему ему можно верить, и предложил пригласить на собрание и ввести в актив. Если бы он был провокатором, сказал я, то на вопрос: «Сможет ли он без необходимости убить немца», не задумываясь ответил бы утвердительно. Дескать, да, никаких колебаний. Но он задумался, значит, — не врал, а был откровенен в разговоре.

Голосов против не было. Галлахер выразил общее мнение: вы с ним говорили, а мы доверяем вашему впечатлению. Послали за капо. Когда Бжецкий пришел, я сказал, что мы принимаем его в актив восстания. Но он должен понимать — если немцы узнают о собрании или о заговоре, Бжецкий умрет раньше, чем пострадает кто-то из присутствующих: сторонников у нас гораздо больше, чем здесь собралось. И что рискует он не только собой, но и своим младшим братом. Бжецкий кивнул и сказал, что ни его, ни капо Чечика не надо опасаться — они оба на нашей стороне. По его лицу было видно: он рад оказаться в нашей компании и навязанная должность капо тяготит его.

После этого я изложил свой план.　

Подготовка должна состоять в том, чтобы заготовить и наточить с десяток топоров, несколько десятков ножей типа охотничьих, столько же ножниц для разрезания колючей проволоки. Все это можно сделать в сапожной и столярной мастерских, на что уйдет менее недели.

Первый этап восстания — ликвидация лагерного руководства. В назначенный день, во второй половине дня, до того как начнет темнеть, эсэсовцев по отдельности нужно пригласить в мастерские с очередностью в 10 минут. О приглашении договориться за день. Повод для приглашения — примерка обуви, одежды, консультации по поводу заказанной мебели. Для ликвидации подойдет тяжелый топор или большой нож. Следы крови засыпать заранее приготовленными опилками. В течение часа в трех мастерских таким образом можно ликвидировать всех эсэсовцев лагеря. Параллельно с этим отдельная группа должна вывести из строя линию связи с казармой вахманов вне лагеря и перерезать провода, подающие питание на колючую проволоку. Вторая отдельная группа должна вывинтить свечи зажигания у машин в гараже, где стоят три грузовика, автомобиль и броневик. Оружие эсэсовцев распределяется между активом восстания.　

Второй этап: приказать капо командовать общее построение. Узнав о гибели немцев, капо вынуждены будут нам подчиниться. Впереди колонны поставить людей с топорами для ворот и ножницами для проволоки. Я коротко выступлю с призывом к восстанию и сообщу, что эсэсовцы убиты, после этого основная масса заключенных побежит к воротам. Снайперы из красноармейцев, получившие оружие убитых эсэсовцев, стреляют по охранникам на вышках. Я с красноармейцами иду захватывать склад с оружием. С захваченным оружием мы прорываемся в лес. В случае, если штурм центральных ворот будет затруднен пулеметной стрельбой с вышек, пересекаем ограждение вблизи офицерских домов, где вероятность минирования полосы за первым рядом проволоки невелика.　

Рассказывая, я наблюдал за реакцией слушателей и видел, что она единодушна: их глаза загорелись, решимость написана была на обращенных ко мне лицах, план нравился всем. Я ведь предлагал не бегство под покровом темноты, а активное действие: уничтожение врага, общее восстание, захват оружия и лишь потом

— уход в лес. В этом было принципиальное отличие от тех планов, которые обсуждались до меня. Возможность рассчитаться по кровавым долгам и восстановить попранное достоинство окупала риск.　

3 октября, одиннадцатый день.　

Итак, подготовка началась: в мастерских изготавливали ножницы и ножи. Я рассчитывал, что это займет около недели, и теперь надо будет выбрать подходящий день, посмотреть, кто уедет в отпуск, убедиться, что в лагере нет посторонних немцев. Они, по словам Галлахера, могли нагрянуть из Люблина с инспекцией или попьянствовать в офицерской столовой и воспользоваться услугами проституток, живших неподалеку. 9 октября наступит Йом Кипур, на этот день назначать активные действия нельзя — среди узников много религиозных людей. Но время поджимало, холода приближались, до середины октября все должно было решиться. Или со щитом, или на щите

Благодаря Янеку я и Лайтман с начала октября работали в столярной мастерской — в столярке, как я ее назвал, а «поляки» название подхватили. Сюда небольшими партиями приносили нам из мехмастерской металлические заготовки. Мы делали ножницы: точили режущие кромки заготовок и соединяли две половинки заклепкой. Когда заготовки для ножниц заканчивались, мы делали накладные рукоятки для ножей. Из березового чурбака нужно было выстругать две половинки рукоятки, отшлифовать и просверлить ручной дрелью три отверстия по оси. Потом такие же отверстия мы высверливали в металле и соединяли половинки рукояток деревянными стерженьками вроде шкантов. Подмастерье, сын одного из столяров, наблюдал с чердака за улицей и давал знать, если к двери направлялся посторонний, чтобы мы успели спрятать нашу продукцию. Остальные столяры выполняли заказы эсэсовцев. Собственно говоря, все тут работали на эсэсовцев, но столяры для одних их потребностей, а мы с Лайтманом — для других… И надеялись обслужить «заказчиков» с максимальной отдачей, на какую только способны. Во время подготовки мы постоянно делились сомнениями, шлифовали детали нашего плана и улучшали его.　

Однако всего не предусмотришь. В тот день появилось новое, непредвиденное препятствие. После работы я сидел с Люси перед женским бараком. Подошел Лайтман и рассказал, что слышал краем уха разговор: Гриша, один из военнопленных, привезенный из Минска, собирается бежать и обсуждает это с двумя узниками. Они ничего о подготовке восстания не знали, это было пока достоянием узкого круга. И мне, и Лайтману было ясно, какие репрессии обрушатся на всех, а прежде всего — на советских пленных, когда об их побеге станет известно немцам, независимо от того, удастся он или нет. Однажды я уже стоял в строю, где расстреливали каждого десятого. Второй раз испытывать судьбу таким образом я не хотел.

— Приведи его немедленно. Одного, без напарников. Скажи, что Люси хочет поговорить…

Вскоре Гриша приблизился к нам и спросил Люси, что ей нужно. Она удивленно посмотрела, я встал и сообщил, что не ей, а мне нужно с ним поговорить. Наш диалог передаю дословно.

— Я слышал, ты собрался бежать?

Он с сомнением посмотрел на Люси.

— Она не понимает по-русски. Считай, мы говорим без свидетелей.

— Да, собрался. Дожидаться, когда отправят в печку, не буду.

— Один собрался или с ребятами.

— С ребятами. Присоединяйся.

— И какой у вас план?

— После отбоя спрячемся в уборной, которая дом с ограждением, выломаем доски задней стенки и перерубим колючую проволоку. Заляжем на тропе, по которой ходит вахман. Когда он пойдет — камнем по голове, отберем оружие — и в лес.

— А ты знаешь, что земля за проволокой минирована? — спросил я.

Он молчал.

— Вероятности на успех очень мало, — продолжал я. — Но даже если одному повезет, он обойдет мины и целым доберется до леса, ты подумал, что будет с теми, кто остался в бараке? Нас, как ваших земляков, на следующее утро расстреляют в назидание остальным.

— И что вместо этого? — выкрикнул он. — Ты-то что предлагаешь? Пахать на них и ждать смерти?

— Я предлагаю не спешить. И не кричи, не привлекай внимание. Ваш побег может повредить многим.　

— Если остальные не хотят спастись, они сами себе вредят.

— Нет, Гриша, спастись хотят все. Но не все — ценой чужих жизней. В случае вашего побега погибнет вдесятеро больше, чем спасется. Не забывай, мы — советские люди! С тех пор, как мы здесь, для остальных мы — надежда на спасение. Так они на нас смотрят. Может быть, ваш побег помешает чему-то более важному, о чем ты пока не знаешь.

Он понял намек, но не поверил.

— Да какому еще важному? И кто это важное готовит? — спросил Гриша после паузы. — Ты, что ли? Вот здесь, с ней на скамейке?

— С кем я на скамейке, не твое дело. Больше уговаривать не буду. Ваш побег надо отменить. Это приказ. Имей в виду: если после отбоя ты попробуешь уйти из барака, будешь иметь дело со мной…

Он в сердцах махнул рукой и ушел. Не знаю, как он объяснился со своими друзьями, но от побега они отказались.

— Что он сказал обо мне? — спросила Люси после его ухода.

— Мы не говорили о тебе.

— Ты мне лжешь!

— Нет, мы говорили о другом.

— Ты от меня все скрываешь, как будто я не желаю тебе успеха.

4 октября, двенадцатый день.　

Каждый вечер я встречался с Люси, так повелось после первой же нашей встречи. Свидания наши были то длиннее, то короче, от 15 минут и до часа, в зависимости от того, когда я уходил из мастерской; заканчивались они перед отбоем. Ежедневные разговоры друг с другом стали нашей потребностью, вначале мы говорили о том, что случилось за день, от этого быстро переходили к воспоминаниям о довоенной жизни и рассказам о себе. Это ежедневное общение стало поддержкой для обоих. В течение дня я все чаще вспоминал Люси и последний наш разговор и ловил себя на том, что думаю, как расскажу ей о каком-нибудь происшествии. Конечно, я ничего не говорил о подготовке к восстанию. Я старался чем-то ее развеселить, пересказать какой-нибудь забавный случай, пытался переключить ее мысли на другое, чтобы на время забыть о лагере. Она, наоборот, выбалтывала мне все самое плохое, что произошло с ней или чему была свидетелем и так от этого освобождалась.

Однажды она рассказала, что после утренней проверки в крольчатник явился Карл Френцель, осмотрел клетки, не сделал никаких замечаний, а перед уходом неожиданно влепил пощечину, рассмеялся и ушел; все это без единого слова.

Мне нечего было на это ответить, нельзя было даже обнадежить ее, я кипел от ярости и обругал негодяя всеми ругательствами, какие знал по-немецки. Люси благодарно прижалась к моему плечу.

В свою очередь я рассказал ей случай, которому в то утро был свидетелем. 3-го вечером из отпуска вернулся эсэсовец Грейтшус, начальник всей лагерной охраны и отъявленный садист. Приехал он с забинтованной рукой. Стало известно, что эшелон, в котором он возвращался, попал под бомбежку нашей авиации, и Грейтшус был ранен. И вот, утром группа советских военнопленных двинулась к 4-й зоне, ведший колонну Френцель дал команду петь. Навстречу колонне направлялся Грейтшус, заметив его, шедший в первом ряду Саша Шубаев затянул «Марш авиаторов», а остальные подхватили.　

Грейтшус понял, что песня адресована ему, схватил плетку и с руганью набросился на колонну. Ничего удивительного: война идет уже третий год, мы уже знаем некоторые популярные немецкие песни, а немцы знают наши. И вот, колонна браво марширует, не расстраивая рядов и поет:

Грейтшус орет и пытается побольнее хлестнуть плеткой.　

Сопровождавший колонну Френцель не сразу сообразил, в чем дело, а сообразив, засмеялся и стал его успокаивать, а потом обхватил за ремень и придержал, дал колонне отойти. Грейтшус длинно выругался вслед, засунул плетку в голенище и ушел по своим делам.

Люси это происшествие не слишком развеселило, она лишь слабо улыбнулась. А потом попросила перевести слова песни на немецкий. Я, как смог, пересказал ей содержание стихов.

— Песня советского люфтваффе, — прокомментировала она.

5 октября, тринадцатый день.

С утра я и Лайтман работали в столярной мастерской, занимались ножницами и ножами. Прибежал Сойфер, мальчик-посыльный, и рассказал, что прибыл новый эшелон, уже третий с момента моего приезда в Собибуровский лагерь.

Четырех подростков 13–14 лет немцы оставили в живых и поручали им разную домашнюю работу, главным образом поддержание порядка внутри и вокруг дома. Взрослого человека из заключенных они впускать в свое жилище не хотели. Подростки обладали некоторой свободой передвижения, они часто отправлялись с каким-нибудь хозяйственным поручением из одного конца лагеря в другой, и Леон пользовался этим, чтобы передать сообщение одному из своих людей. Эти мальчишки были прекрасно осведомлены о том, что в лагере происходит, а Сойфер был самым шустрым из них.　

История их появления в рабочем лагере необычна. Это случилось весной 42-го, более чем за год до того как я попал в Собибур, так что рассказываю со слов столяра Янека и других, с кем работал в столярной мастерской. После прибытия эшелона с узниками немцы искали людей с нужными специальностями. Отбирали десяток-другой тех, в ком была потребность, а остальных, то есть большинство, отправляли в 3-ю зону, что означало смерть через несколько часов. Эсэсовцы объявляли, например: «Каменщики, слесари, плотники, маляры — шаг вперед», или «Портные, сапожники — шаг вперед». Во время этой проверки молодой парень неожиданно выкрикнул по-немецки: «Я ювелир. Возьмите меня, я опытный ювелир». Интуиция у него сработала правильно. Проводивший отбор унтерофицер СС Густав Вагнер услышал его и заинтересовался: ювелиров в его подчинении еще не было. Между тем золото и серебро от обворованных перед смертью людей накапливалось. И Вагнер решил проверить, а вдруг перед ним действительно ювелир. При этом он ничего не терял: отправить этого мальчишку на небеса он мог в любой момент. В сумке у назвавшегося ювелиром были необходимые инструменты и даже образцы его работы: серебряное кольцо и цепочка. Парня звали Шломо, он сказал Вагнеру, что приехавшие вместе с ним родной брат и четыре двоюродных брата тоже ювелиры и помогают ему в работе. Эти ребята, и Сойфер в их числе, были моложе Шломо, но Вагнер всех их увел с плаца, чем сохранил им жизнь. Вагнер находился в приятельских отношениях с тогдашним комендантом лагеря Францем Штанглем, они были ровесниками и австрийцами (как их фюрер), что сближало и намекало на их принадлежность к элите рейха. Вагнер доложил коменданту лагеря, что нашел ювелира, Штангль пришел поговорить со Шломо и сделал ему заказ. Это был серьезный экзамен, на кону стояла жизнь самого Шломо и пятерых мальчишек, которых он хотел спасти. От Вагнера он получил обручальные кольца и после трех дней работы отлил изделие, заказанное комендантом. Тот пришел в восторг, сделал новый заказ, а затем пошли, следуя лагерной иерархии, заказы от эсэсовцев рангом пониже. Но постепенно выяснилось, что родственники Шломо не ювелиры. Они выполняли поручения, которые он придумывал им, чтобы создать впечатление занятости, но никакого ювелирного опыта у них не было. Вагнер, убедившись, что в этом Шломо его обманул, пришел в ярость и хотел отправить родственников Шломо в 3-ю зону, но комендант его удержал. Он понимал, каким ударом для Шломо станет смерть близких, и сомневался, будет ли после этого от него польза как от ювелира. «У него тонкая работа, и здесь нужен тонкий подход», — улыбаясь сказал комендант. Он считал себя большим психологом. Другого ювелира в Собибуре не было. И решили: до тех пор, пока ювелир приносит пользу, его братьям сохранить жизнь. В подручные Шломо оставили родного брата, остальным нашли работу в домах эсэсовцев. Все равно евреев всех до единого в скором времени уничтожат, их участь предрешена, зачем же спешить и лишаться ювелира раньше срока? Примерно так могли они думать.　

Так Шломо благодаря своему искусству и интуиции отсрочил (как минимум, на полтора года!) гибель пятерых братьев. А может быть, он и спас их. Я не знаю, повезло ли этим ребятам, живы ли они сейчас, когда я пишу эти строки.

Поскольку ювелир был приближен к верхушке лагеря, я не доверял ему и просил Леона даже не намекать о подготовке восстания. Шломо, как и большинство узников, должен был узнать обо всем на общем построении, в последний момент. Как оказалось, не доверял я напрасно, в день восстания Шломо оказал нам серьезную помощь.

Итак, 5 октября — второй эшелон после нашего приезда в Собибур. Нас привезли 23 сентября, следующий эшелон пришел 28-го, а сегодня 5 октября, получается, что теперь эшелоны приходят примерно раз в неделю. По словам Леона, Янека и других старожилов, вначале они приходили каждый день, потом через день. О чем это говорит? Большинство европейских евреев на захваченных территориях уже истребили? Собибур наверняка не единственное место уничтожения. Но если уничтожение идет на спад, то в скором времени лагерь в этом качестве будет не нужен. И не нужны будут свидетели…　

Об этом мы переговаривались с Лайтманом за работой. Остальные столяры, судя по их настроению, тоже были подавлены.

Когда вечером я вышел из мастерской, чтобы идти к женскому бараку, явственный запах гари ударил в ноздри.

6 октября, четырнадцатый день.　

Мощные взрывы, один и тут же второй, раздались глубоко за полночь и разбудили всех в Собибуре, и узников, и палачей. Последовавшая за звуком ударная волна, небольшая, но вполне ощутимая в бараке, подтвердила, что это не разряды небесного грома, а дело человеческих рук. Никто не остался лежать. Первые мгновенья все сидели на нарах и прислушивались, одни обхватив колени руками, другие поставив ноги на пол, потом стали перешептываться.

Первая же моя мысль: наш с Лайтманом план под угрозой. Скорее всего, кто-то решился на побег и подорвался на пехотной мине. Хотя по звуку больше похоже на противотанковую. Но почему два раза? Если бежавших было двое, неужели они подорвались с интервалом в несколько секунд? Хотя и такое может быть.　

— Григорий здесь? — спросил я Семена.

— Здесь, — после паузы отозвался Лайтман.

А если это сигнал к ликвидации заключенных? Ночью, когда все спросонок и сбиты с толку, сопротивление будет меньше… Неужели мы завязли в подготовке, в выборе момента и опоздали?.. Но строительство Норд-лагеря, 4-й зоны Собибура, не завершено, туда только построили дорогу, начатое эсэсовцы не бросят. Значит, мы им еще нужны? А вдруг они нашли, кем нас заменить? Набрали бригады, и завтра в пустой лагерь приедут рабочие-поляки…

Сознание работало лихорадочно, вопросы рождались, оставались без ответа и сменялись другими.

Двое, у кого нары были рядом с входом, подошли к запертой двери и прислушались.

— Ну что там? — спрашивали их.

— Кричат что-то, — ответил один из них.

— Кто кричит?!

— Немцы…

Услышав приближающиеся шаги, узники быстро вернулись на нары.

В наступившей тишине послышался скрип отпираемого замка, лязг засова. На пороге стоял Френцель, за ним — вахманы с ружьями наизготовку.

— Подъем. Всем выйти из барака, — крикнул Френцель.　

Мы выходили и строились под наведенными на нас ружьям, такие же построения шли у двух других бараков, женского и мужского. За центральными воротами лагеря, судя по отрывистым немецким выкрикам, что-то происходило, но в темноте нельзя было ничего разглядеть. После построения в колонну по пять всех, включая капо, вахманы под надзором Френцеля повели в противоположную от главных ворот часть лагеря. Вышедшие из других бараков тоже построились, но оставались на месте. Мы шли по направлению к 3-му сектору, и я чувствовал себя одним из тех, кто не догадался назвать правильную специальность и направлен «в душ».

— Мои последние минуты. Вот так было с другими… — подумал я.

В строю чувствовалось напряжение, ситуация была критической. В отличие о тех, кто недавно попал в Собибур, мы знали, что нас ждет за воротами 3-го сектора. Добровольно входить туда я не собирался. Надо было на что-то решаться. Со мной, слева и справа, шли Семен Лайтман и Борис Цыбульский.

— Когда подойдем к Третьему, я крикну, — негромко сказал я. — Нападаем на конвой, захватываем оружие. Передайте всем нашим, кто рядом. Без моей команды ничего не делать.

Я оценил наши силы: в колонне было не менее двухсот человек, вели нас два десятка охранников и Френцель. Другие немцы находились в отдалении, у жилых бараков и за центральными воротами, с ними были и свободные от караула вахманы. Обершарфюрер — свирепая скотина, но не особенно умный, он, скорее всего, растеряется… Если мы, советские солдаты, кинемся на конвой (себе я выбрал Френцеля), большинство польских евреев последуют нашему примеру — перед воротами 3-го сектора им ничего другого не остается.　

Но после команды Френцеля голова колонны неожиданно свернула влево, по недавно выстроенной дороге мы направились к Норд-лагерю.

— Отмена? — толкнув меня плечом, спросил Цибульский.

Я промолчал, так как не был уверен, что угроза миновала.

На освещенном прожекторами пустыре перед входом в Норд-лагерь Френцель остановил колонну и велел Бжецкому выйти из строя и переводить. Вахманы по-прежнему направляли ружья в нашу сторону.

— Учебная тревога, — прокричал Френцель. — Всем сесть на землю.

Что еще они придумали?

Вскоре к нам под конвоем вахманов подошла колонна из другого мужского барака, ее сопровождал начальник лагерной охраны Зигфрид Грейтшус. Второму бараку тоже разрешили сесть на землю рядом с нами, вахманы взяли нас в кольцо.

— Через час все вернутся досматривать сон, — пошутил Френцель. И он, и Грейтшус вооружились ручными пулеметами, что было необычно. Сопровождая бригаду на работу, они шли с автоматами, а по лагерю ходили с пистолетами.

Никто из нас ничего не понимал, но ясно было, что опасность оказаться в 3-м секторе миновала. Лайтман и Цыбульский по-прежнему находились рядом со мной, втроем мы обсудили положение и предположили, что происходящее как-то связано с двумя взрывами и суетой в южной части лагеря, у центральных ворот. Население женского барака, судя стихшим голосам, пересчитали и вернули досыпать.

Полночи вахманы и Френцель с Грейтшусом держали нас под прицелом перед Норд-лагерем. Когда начало проясняться, разделили на две колонны и повели обратно.

У барака, перед тем как скомандовать «отбой», Френцель сказал: «Глупые партизаны хотели взорвать железную дорогу. Мы прогнали их в лес на съедение злым волкам». И рассмеявшись своей шутке, ушел.

До подъема оставался примерно час. Наутро благодаря ювелиру Шломо, который общался на взаимовыгодной основе с одним из вахманов, нам стало известно, что Френцель врал: партизанам удалось-таки противотанковыми минами в двух местах повредить рельсы перед главными воротами Собибура. Это сделал небольшой партизанский отряд под командованием Иехиля Гриншпана, за чью голову в генерал-губернаторстве было объявлено вознаграждение.　

Забегая вперед, скажу, что восстановить колею нацисты не успели, ни один железнодорожный вагон больше не въехал в лагерь.

Знали ли воюющие с Третьим рейхом державы о Собибуре и других лагерях смерти? Могли знать, ведь побеги были и отсюда, и из других лагерей. Допускаю, что осенью 43-го года уже знали, но никто не послал авиацию бомбить ведущие в лагеря пути, чтобы остановить эшелоны с обреченными на смерть людьми. Державам, в отличие от небольшого отряда Гриншпана, это не было нужно. Думаю, что такая возможность обсуждалась на высоком уровне, но сочтена была нерациональным распылением военной силы.

Происшествие подтверждало простую мысль: ждать помощи извне евреям Собибура не от кого. Ясно, что этот сочувствующий узникам отряд слишком слаб, чтобы напасть на лагерь. Но, оставим эмоции. Говоря объективно, диверсия Гриншпана помогла нам: переключила внимание лагерной администрации с внутренней опасности на внешнюю.

В столярной мастерской я продолжил свою работу: делал рукоятки к лезвиям и затачивал ножи, найденные в багаже погибших. Попадались даже старые голландские кинжалы, привезенные из Антверпена и Амстердама, один из них я отложил себе. Ночное происшествие занимало умы, его все в мастерской обсуждали и пришли к выводу, что немцы опасались нападения партизан и нашего соединения с ними. Поэтому мужчин увели в противоположную от ворот часть лагеря, а женщин вернули в барак и держали его в оцеплении. Мы не знали, преследовали ли немцы партизан или только стреляли в сторону леса, но диверсия воодушевила большинство и прибавила уверенности тем, кто готовил восстание.　

К полудню в мастерскую заглянул Галлахер, он под каким-то предлогом отпросился на полчаса из 2-го сектора, где работал на сортировке и упаковке вещей, отправляемых в Германию. Мы уединились за шахматной доской и заговорили о следующем этапе нашего плана. Я сказал, что завтра нужно пригласить поочередно с интервалом в 10 минут всех немцев, находящихся в 1-м секторе в швейную, сапожную и столярную мастерские на послеобеденное время между 15 и 16 часами. Немцы постоянно что-то заказывали или несли в починку, значит, одним можно отдать готовую работу, других вызвать на примерку и тому подобное. Приглашения должны исходить от руководителей мастерских, все они входили в комитет восстания. Я хотел, чтобы с каждым из них Галлахер поговорил наедине. О приглашении в другие мастерские они не должны знать, ничего не должны знать и их работники, даже если входят в комитет. Продержать немцев нужно не более пяти минут. Старшие мастерских должны запомнить, как точно каждый из немцев придет и на сколько время его прихода будет отличаться от назначенного. Часы есть в каждой мастерской. Эта репетиция нужна была, чтобы проверить пунктуальность эсэсовцев и в будущем избежать накладок. В день восстания немцы должны входить в мастерские по одному, не пересекаясь друг с другом.　

Большой удачей было, что в отпуск только что уехали два самых опасных и непредсказуемых эсэсовца — венец Вагнер и берлинец Гомерски, в прошлом боксер. В столярную мастерскую я предложил пригласить Ноймана, старшего во всем лагере на время отпуска коменданта Рейхслейтнера. А после Ноймана пригласить Френцеля, отвечавшего за весь 1-й сектор. Они сейчас — руководство. Оба они могли принимать работу столяров, как раз изготавливавших полки и новые стулья для немецкой столовой — вот и повод. Приглашения в другие мастерские также должны быть связаны с ранее поступившими заказами.　

Итак, три немца, включая коменданта, в отпуске. В первом секторе днем помимо Френцеля и Ноймана могли находиться начальник 3-го сектора штурмфюрер Гетцингер (безработный в отсутствие эшелона с жертвами), Бауэр и Болендер, шоферы, включавшие в 3-м секторе танковые двигатели, подававшие газ «в душевые», начальник всей лагерной охраны Грейтшус, один из братьев Вольф, один из братьев Новак, Гаульштих, Хохберг и Дюбуа. Остальные немцы днем были во втором секторе и в Норд-лагере, где обычно надзирали за рабочими бригадами. Пусть привыкнут к вызову в мастерскую, он не должен быть для них чем-то необычным.　

Мы пришли к согласию, что восстание должно начаться после Йом Кипура (с вечера 9 по вечер 10 октября) и не позже, чем через неделю.

Разговор за шахматами занял не более четверти часа.

После работы я направился к женскому бараку и помимо женщин застал в нем мужчин, пришедших навестить своих подруг. Да, все они стояли на пороге смерти, но это не отменяло отношений между мужчинами и женщинами. У большинства пар в лагере эти отношения не включали физическую близость. Возможности для уединения были разве что у Бжецкого с его Златкой и, может быть, у ювелира Шломо, встречавшегося с Леей. Состоявшая в браке пара осталась к осени 43-го только одна, молодые супруги из Голландии: Хильда стирала в прачечной для немцев (была еще прачечная для вахманов), ее муж Кейс трудился в бригаде, строившей Норд-лагерь. В последнее время на тяжелой работе он сильно сдал и попал в «лазарет», откуда выйти здоровым было большой удачей. Семейные пары разделялись после прихода эшелона, женщин и детей, как правило, направляли в газовые камеры, молодым мужчинам с рабочими специальностями могло повезти, если здесь уместно говорить о везении. Женщины, оставленные в Собибуре, были в основном из первых эшелонов, отбирали их Вагнер или Френцель, а позже «вакансии» были заняты. Женщины вязали немцам гетры и свитера, работали прачками, на кухне для узников, в крольчатнике, на сортировке и упаковке вещей, отсылаемых в Германию, и на чистке трофейного оружия, куда мужчин-узников не допускали. Немногочисленные новые пары составились уже в лагере, и зачастую из тех, кто потерял семью. Таких пар (если не считать меня и Люси, потому что мы — отдельный случай) я помню не более шести на весь лагерь. Думаю, что в их отношениях были и влюбленность, и страсть, не находящая утоления, и неосознанное стремление получить от нового знакомого психологическую поддержку. Надо сказать, далеко не все девушки хотели завязать в лагере романтические отношения. Например, Эстер, племянница Галлахера, спокойно отвергала все знаки внимания, дружила с компанией сверстников из Польши, но мужчин держала на расстоянии. В ее сознании и в сознании многих других женщин лагерь смерти и любовь, как вода и масло, не смешивались друг с другом.　

Когда я вошел в барак, Хильда грустила, значит, ее муж пока не поднялся на ноги. Люси что-то ей рассказывала, пытаясь развеселить. Ювелир и Лея разговаривали, сидя на кровати. Бжецкого и Златки не было. Две постоянные пары: Хаим и Зельма, Исаак и Эда находились здесь. Они не скрывали своих отношений, не боялись, что привлекут внимание немцев, если будут видеться в промежутке между окончанием работы и отбоем. Френцель, заметив их, всегда кричал: «Здравствуйте, жених и невеста». И громко смеялся после такого приветствия…　

В бараке был и Тойви-«пожарный», пятнадцатилетний парнишка из польского местечка, свою кличку он получил потому, что занимался сжиганием бумажного и тряпичного мусора, удаляемого с территории 1-го и 2-го секторов. Тойви подружился со своими сверстницами-близняшками из Голландии, это трио много времени проводило вместе и стало объектом постоянных шуток со стороны женщин. Тойви и близняшки не обижались, возможно, им даже льстило повышенное внимание к их дружбе. Может показаться странным, но и рядом с газовыми камерами, когда «до смерти четыре шага», как поется в песне, некоторые сохраняли способность шутить, а некоторые — влюбляться.　

Люси, как всегда, обрадовалась моему приходу. Мирная картина, если взглянуть со стороны: лагерь временно перемещенных лиц, вечером женщины и гости-мужчины приодеты, вот война окончится — и заживем, девушка, улыбаясь, идет мне навстречу… Глядя на нее, я подумал, что не знаю, будем ли мы живы через неделю. Кому из нас в день восстания повезет дожить до полуночи?　

7 октября, пятнадцатый день.　

С утра Сойфер и другие мальчики-посыльные по распоряжению бригадиров Янека, столяра, Юзефа и двух старшин-сапожников пригласили всех немцев, у кого для этого нашелся повод, зайти в мастерские. Время приглашения у всех было на вторую половину дня, от четырех до пяти часов, с интервалом в 10 минут. Грейтшуса пригласили в сапожную мастерскую для украинцев, где он обслуживался без очереди. Френцеля позвали в столярку советоваться насчет кухонной мебели. Большой франт Нойман, в отсутствие коменданта исполнявший его обязанности, должен был зайти к портным на примерку парадного кителя. В то утро в мастерские было приглашено десять немцев. Эсэсовец Бауэр по кличке «Газмейстер» с утра уехал из лагеря на грузовике. Остальные эсэсовцы находились во 2-м секторе и в Норд-лагере с рабочими бригадами.

В самый полдень случилось несчастье. Френцель зашел в «лазарет», маленький барак с нарами в два этажа, и вывел оттуда всех больных, еле стоящих на ногах, в общей сложности полтора десятка человек. Во дворе их ждали шесть вооруженных вахманов во главе с Иваном Демчуком. В лазарете Френцель оставил пятерых узников, у которых, по его мнению, была еще возможность выздороветь и продолжить работу.　

— Ты обманывал меня, мерзавец, — крикнул он фельдшеру Новицкому. — Скоро и до тебя доберусь.　

Марек Новицкий, терапевт из Варшавы с дипломом Женевского университета, должен был ежедневно отчитываться перед Френцелем, сколько в «лазарете» больных. Он получил указание сообщать Френцелю обо всех узниках, кто не выздоровел в течение трех дней. Понимая, что больных после этого отправят в 3-й сектор, Марек разработал систему обмана: он заводил «медицинскую карточку» на каждого больного, и если тот не выздоравливал, фельдшер его карточку уничтожал и заводил новую на другое имя и новым числом. Таким образом, число карточек всегда соответствовало количеству больных в «лазарете», и никто, судя по ним, не болел больше трех дней. Но в это посещение, увидев в «лазарете» те же лица, что и неделю назад, Френцель понял, что фельдшер водил его за нос, и пообещал скорую расправу.　

Новицкий, ни жив ни мертв, забежал за барак и стоял там, ожидая, что за ним придут и поставят в строй обреченных. Но фельдшер был еще нужен, и Френцель не послал за ним: казнить можно и позже. Он дал знак Демчуку, расстрельная команда повела узников к 3-му сектору, сам эсэсовец двинулся следом. В этом строю, с трудом передвигая ноги, шел и Кейс, муж Хильды. Известие о том, что Френцель инспектирует «лазарет», быстро достигло прачечной, и Хильда наблюдала за происходящим из окна. Увидев, куда уводят больных, она выбежала, догнала строй и, оттолкнув вахмана, взяла мужа за руку.　

— Убийца, — кричала она Френцелю по-немецки, — я пойду с моим мужем. Я больше не хочу жить и стирать немецкое белье.　

— Дорогая фрау, — широко улыбаясь, отвечал Френцель, — я с удовольствием предоставляю вам эту возможность — пойти с вашим мужем.　

Он получал явное удовольствие от происходящего: от солнечной погоды, от выполняемой «работы», от проклятий Хильды и от собственного ответа.　

Вскоре мы услышали ружейные залпы, а потом команда Демчука возвратилась из 3-го сектора. Для 13 узников Собибура мучения закончились.

После четырех в мастерские стали заходить приглашенные эсэсовцы. Все они, как я потом узнал у Леона, проявили отменную пунктуальность. Единственное исключение — замкоменданта Нойман, то ли он теперь много времени уделял новым обязанностям, старался всюду поспеть и поэтому спешил, то ли ему просто не терпелось примерить новый китель, но он пришел раньше на 15 минут. И я решил, что в 1-м секторе начать нужно будет с него, раз уж он так спешит. И одновременно — с начальника лагерной охраны Грейтшуса в сапожной мастерской, чтобы уже в начале восстания немцы и вахманы остались без руководства.　

Я затачивал топор, когда в столярку явился Френцель. Было заведено, что бригада, валившая деревья в Норд-лагере, вернувшись, оставляет топоры для заточки в столярной и механической мастерских, а утром берет другие, уже заточенные. Янек продемонстрировал немцу заготовки и один собранный шкафчик, как образец, по которому будут собирать остальные. Уходя, Френцель пригрозил: если через неделю заказ не будет готов, каждый столяр получит 25 плетей.

«Абгемахт, — подумал я, — ты, самое главное, приди через неделю, тогда и выясним, кто что получит».　

Подготовка шла успешно, и после работы я отправился к Люси в хорошем настроении. Она, наоборот, была подавлена гибелью Хильды, с которой дружила, и приободрить ее мне не удалось.　

8 октября, шестнадцатый день.　

В этот день случилось странное происшествие. Надо сказать, что в такой замкнутой системе, как Собибур, любое происшествие — событие, и оно вскоре становилось известным, даже если хозяева лагеря старались скрыть его от узников. По мнению большинства узников, в лагере не могло быть случайностей, и каждое сколько-нибудь заметное событие они старались истолковать как указание на свою дальнейшую судьбу. Так вот, вечером в мужской барак зашел Сойфер и передал Галлахеру, что племянница Эстер хочет его увидеть. Было заведено, что женщины не заходили в мужские бараки, если они хотели кого-то увидеть, то направляли посыльного. Галлахер прихватил с собой Лайтмана, и они отправились в женский барак. Эстер не стала рассказывать свою новость при других женщинах, втроем они вышли из барака, и Эстер сообщила следующее. 7 октября вахман Володя, молодой парень, наблюдавший за работой на складе трофейного оружия, доверительно сказал Эстер: «Вот увидишь, завтра кое-что произойдет». Володя этот любил поболтать с Эстер, возможно, она нравилась ему, во всяком случае, он старался произвести на нее впечатление, говорил, что ненавидит немцев и т. п. Сообщение о том, что 8-го что-то произойдет, испугало Эстер, она ни о чем не переспросила. На следующий день после полудня большая группа вахманов неожиданно вошла в лагерь и расположилась в своих казармах. Володя, наблюдал у ворот склада за их приходом. Он сказал Эстер, что утром свободные от караула вахманы выехали в поле на учебные стрельбы и там произошел несчастный случай: погиб руководивший стрельбами эсэсовец Гетцингер. Эстер знала, что ни с кем из своих земляков после возвращения Володя не разговаривал, он только увидел, что вахманы вернулись без Гетцингера, и этого ему было достаточно, чтобы сделать вывод о несчастном случае.　

Галлахер посоветовал Эстер ни с кем не откровенничать. Я узнал о случившемся в тот же вечер от Лайтмана. Непонятно было, что же произошло в действительности, но для нас это стало хорошей новостью: в лагере одним эсэсовцем меньше.　

9 октября, семнадцатый день.　

Днем в столярную мастерскую неожиданно пришел ювелир Шломо и попросил старшего столяра дать ему в помощники Лайтмана для какой-то срочной работы. Лайтман отсутствовал недолго. Приход ювелира был поводом для того, чтобы передать Галлахеру через Семена новое сообщение. Заключалось оно вот в чем. Утром Шломо зашел во 2-й сектор и попросил вахмана Володю передать записку на идиш своему знакомому, работавшему в 3-м секторе, и ответ от него. Любые контакты с 3-м сектором были запрещены под страхом смерти, но Шломо обещал вахману «пятерку» или полуимпериал — золотую монету царской чеканки. Володя монету взял и сообщил, что в 3-м секторе уже никого нет: вся похоронная команда, около сотни евреев, расстреляна менее недели назад за попытку сделать подкоп. Действительно, в первых числах октября были слышны выстрелы, раздававшиеся в 3-м секторе. Но выстрелы, доносящиеся оттуда, были нередкостью, поэтому особого значения узники в 1-м секторе этому не придали. Однако это было важное известие. Если немцы хотели наказать за попытку побега, они могли бы расстрелять выборочно каждого 10-го или каждого 5-го, как не раз уже делали. Может быть, эшелоны сюда больше не придут, и немцам нужен был только предлог, чтобы уничтожить всех свидетелей? А это означает одно: скоро очередь и за нами.　

Так расценили эту новость мы с Лайтманом. Надо сказать, я и Галлахер несколько раз обсуждали возможность присоединить к восстанию узников из 3-го сектора и пришли к выводу, что этого мы сделать не сможем. Они существовали изолированно от 1-го и 2-го секторов, сигнал на общее построение к ним не относился, движение людей из 3-го сектора немедленно заметит охрана на вышках, откроет огонь, и мы потеряем фактор внезапности — по всем прикидкам, мы не могли им помочь. Получалось, что ради спасения большинства мы должны пожертвовать их жизнями. Расстрел немцами похоронной команды снял с нас это самообвинение.　

На вопрос Шломо о том, что произошло с Гетцингером, Володя ответил, что он случайно погиб от гранаты с поврежденной чекой, которая разорвалась у него в руках…

Вечером в нашем бараке состоялось молитвенное собрание, посвященное наступлению Судного Дня. Провел его Леон Галлахер, он, как сын раввина, знал эту службу с детских лет, и у него, единственного в лагере, сохранился молитвенник. Впервые с момента знакомства я не пошел вечером к Люси, ради любопытства остался в бараке. Большинство присутствующих — польские евреи, но были верующие «голландцы» и «немцы» из другого барака, у них такое собрание провести было некому. Женщины не пришли, как мне объяснили, они не должны вместе с мужчинами присутствовать на молитве, чтобы не отвлекать от «высоких помыслов». Я впервые присутствовал на религиозной службе. В нашей семье верующих не было, и мне, как советскому школьнику, а потом и комсомольцу, воспитанному на антирелигиозной пропаганде, в голову не приходило зайти в церковь или в синагогу. Я считал, что религия — удел стариков, но здесь увидел и молодых, пришедших на молитву. Естественно, я не понимал ни слова, молитвы читались на древнем языке, но вскоре меня, как человека, связанного театром, увлекла сама атмосфера происходящего.　

Две масляные коптилки, подвешенные на уровне полутора метров от пола, давали слабый свет. В полутьме барака люди повторяли за Леоном слова и раскачивались в такт его голосу. Огромные тени двигались по стенам, Леон стоял с молитвенником в руке, голова его была покрыта белой тканью, он выпевал странные, непривычные для моего уха звуки, его сильный голос занял все пространство барака, и мне вскоре стало казаться, что я перенесся в прошлое и участвую в том, что было привычным для многих поколений моих предков. То есть я видел и слышал то же, что видели они за много веков до моего рождения, и в тот момент впервые почувствовал связь с ними. Произошло это в лагере уничтожения Собибур 9 октября 1943 года.

Вместе со мной за службой наблюдал Семен Лайтман. Мне показалось, что мысленно он повторяет слова молитвы и коммунистические убеждения ему не мешали. Когда служба окончилась, мы подошли к Галлахеру и я сказал: «Леон, вот ты — верующий человек. Как ты объяснишь, что Господь позволил то, что с евреями происходит? Почему он допускает убийство тех, кто верит в него теми, кто его отрицает?»　

Леон не задумался ни на секунду, по-видимому, этот вопрос он уже задавал себе.　

— Представьте себе, — ответил он, — большую семью, во главе которой — патриарх, прародитель всех, кто его окружает. Формально он во главе всего этого рода, но род так разросся, что старик уже не всемогущ. Всесильным он был над жизнью детей и внуков, но с каждым новым поколением влияние его на каждого из потомков уменьшалось. Можно сказать, что он уже не понимает их, как прадед не понимает взрослых правнуков, не может предугадать их мысли, не может давать им советы и влиять на их жизнь. При этом он властен над неживой природой, по-прежнему способен вызвать землетрясение, стереть с лица земли город, наслать потоп. Но человечество, которое он же породил, преподнесло своему создателю сюрприз. Оно все время росло, усложнялось, постепенно выходило из-под контроля и в итоге стало неуправляемым. Творец может его уничтожить, но не в состоянии улучшить, угроз его человечество давно не боится, и он не в силах влезть в мозги каждому, чтобы заставить вести себя как-то иначе. Поэтому он принял решение отстраниться и ни во что не вмешиваться.　

— То есть он только наблюдает….　

— Да, он наблюдает…　

10 октября, восемнадцатый день.　

День прошел без заметных происшествий. Днем мы с Семеном работали в столярке и обсуждали подробности восстания. Мы наметили тех, кто будет участвовать в уничтожении немцев в столярной, сапожной и портняжной мастерских. Это была моя «гвардия»: красноармейцы Аркадий Вайспапир, Леша Вайцен, Миша Ицкович, Саша Купчин, Ефим Литвиновский, Сема Мазуркевич, Наум Плотницкий, Сема Розенфельд, Боря Цыбульский, Саша Шубаев; в эту же группу входили польские и литовские евреи, рекомендованные Лайтманом: Иегуда Лернер, Цадик Левин, Берек Лихтман, Исаак Лихтман, Иехезекиль Менхе и еще пятеро, кого я знал только по именам. С красноармейцами тем же вечером переговорил я. Как бы решительно ни были настроены люди, следовало предварительно и лично поговорить с каждым, чтобы человек настроился психологически или отказался, если не чувствует себя способным на такой шаг. Ни один из моих «гвардейцев» не отказался от участия. Запомнился разговор с Розенфельдом, парнем лет двадцати. «Зямка, — спросил я, скажи, ты мог бы топором убить человека? — Человека нет, — ответил он, — а эсэсовца — пожалуйста. Можешь на меня рассчитывать». В том же духе ответили и другие, а Лайтман переговорил со своими кандидатами.　

В тот же день мы решили, что ликвидация немцев начнется во 2-м секторе. В 15.30 туда войдет группа в сопровождении капо Бжецкого, которому разрешено перемещение по всему лагерю, и он может водить рабочие бригады из сектора в сектор. Старший группы — Цибульский. В эту группу войдут Леон Галлахер и трое польских евреев, иногда работающих на сортировке, а также лагерный электрик Хаим Энгель. Оружие они не должны нести, топоры нужно доставить загодя и спрятать на складе одежды. С момента входа группы на территорию 2-го сектора и до появления там моего посыльного никто не должен покидать территорию 1-го сектора. Никто не должен выходить из склада, где началась ликвидация. Контроль за этим поручить Цыбульскому, пусть выставит «заграждение» из надежных людей. Немцев, находящихся во 2-м секторе, на склад приглашает Галлахер. Предлог — обнаружена дорогая одежда, которую он предложит примерить. Хаим Энгель должен нарушить телефонную связь с казармой вахманов, находящейся вне Собибура. К 16.30, к моменту появления моего посыльного, ликвидация должна быть закончена. После этого все узники организованной колонной, сопровождаемой капо, выходят из 2-го сектора и вливаются в общее построение. Перед уходом этой группы в 1-й сектор Энгель должен будет отключить подачу тока на проволоку лагерного ограждения.　

В три мастерские 1-го сектора приглашать немцев будут мальчики-посыльные, время приглашения — в промежутке от 16 до 16.30. Начать нужно с верхушки: с замкоменданта Ноймана и начальника лагерной охраны Грейтшуса.　

В механической мастерской ликвидацию проводить не будем, там, по словам ювелира Шломо, могут быть доносчики из числа немецких или австрийских евреев. Даже если запретить выход из мастерской, они могут поднять шум и привлечь внимание.　

В 15.00 группы нападения прибудут в три мастерские 1-го сектора. С этого момента в мастерские всех впускать, а выпускать только по паролю, чтобы исключить возможность доноса и паники: в мастерских будут работники, не знающие о начале восстания.　

В 16.30 все или большинство эсэсовцев должны быть ликвидированы, за исключением тех, кому повезло находиться в Норд-лагере и за пределами Собибура. В 16.45 капо Бжецкий дает сигнал на общее построение. Охрана из вахманов находится на вышках и пока ничего не подозревает. Я объявляю всем собравшимся о начале восстания, о том, что большинство немцев убиты и что, не вызывая подозрения охраны, мы организованно отправляемся на штурм центральных ворот лагеря. Бжецкий переводит мои слова на польский, Лайтман— на идиш и на немецкий.　

Во главе колонны становятся красноармейцы, первым рядам раздаем ножницы для перерезания проволоки. После этого мы колонной идем к центральным воротам, по пути «пятерка» Вайцена выходит из колонны, нападает на склад оружия и раздает оружие всем, кто умеет им пользоваться. С этого момента вахманам на вышках становится понятно, что в лагере восстание. Возможна стрельба из пулеметов, расположенных на вышках. Группа снайперов во главе с Цыбульским и Шубаевым старается подавить пулеметные точки. Группа во главе с Вайценом и Ицковичем возглавляет нападение на охрану лагерных ворот. Группа во главе с Ефимом Литвиновским перерезает проволочное ограждение за домами эсэсовцев, так как этот участок ограждения, скорее всего, не заминирован. Если не удастся прорыв у центральных ворот, возможен будет отход на этом участке.　

Возможность переодеть несколько человек в одежду вахманов, якобы сопровождающих колонну к воротам, мы отвергли. Исчезновение формы будет обнаружено и вызовет подозрения, а шить ее нет времени.　

Решено было заготовить брус и утром в день восстания сбить лестницы для штурма трехметровых проволочных ограждений, до обеда сложить их за стеной столярной мастерской, ближайшей к проволоке. Под тяжестью лестниц с людьми проволока должна обрушиться. Решено также приготовить доски для устройства проходов в заминированной полосе шириной между 2-м и 3-м ограждением. Доски нужно бросать перед собой, от их тяжести взрыватель противопехотной мины должен сработать.　

Скорое наступление сумерек помешает погоне, а она, скорее всего, будет организована. День восстания мы запланировали на 13 октября.　

11 октября — 12 октября, дни девятнадцатый и двадцатый.　

Я не знаю, для кого пишу этот дневник. Опубликовать его вряд ли удастся, все, побывавшие в плену, находятся под подозрением, стойкость пленника и побег не считаются геройством. Может быть, я пишу это для своих жены и дочери, если останусь жив и отыщу их и если они живы после двух оккупаций Ростова в 41-м и 42-м годах, или для своего внука, если у дочери когда-нибудь родится сын и если эти записки сохранятся и дойдут до него. Если, если, если…　

Для меня и 11, и 12 октября были целиком заполнены подготовкой, беседами с людьми, намеченными в группы ликвидации, уточнением деталей с Лайтманом и Галлахером. Но говорили мы и о посторонних вещах. Леон рассказал нам историю о «хорошем эсэсовце». Когда летом 42-го года Галлахер оказался в Собибуре, начальником пекарни работал немец по имени Отто, носивший форму унтершарфюрера СС, чин его соответствовал унтер-офицеру вермахта, а по-нашему — старшина или старший сержант. Это был совсем не военный человек лет сорока пяти, пекарь по профессии, полноватый, круглолицый и румяный, каким и должен быть настоящий пекарь. Своим отношением к узникам он настолько отличался от других немцев, что непонятно было, как он вообще оказался в СС. Возможно, его призвали, как специалиста, не спрашивая согласия, «оказали честь», и он уже не мог отказаться. Со своими подчиненными (в пекарне работали евреи) он разговаривал без агрессии, не как с юде», а как с такими же пекарями, как он. Никто никогда не видел его с плетью ни в руке, ни за голенищем сапога. Пекарня ежедневно давала хлеб трех видов: пшеничный и ржаной — на столы эсэсовцев и вахманов, а также серый хлеб из зерна низких сортов для узников. Отто хорошо справлялся с работой начальника пекарни, но эсэсовцы явно не принимали его за своего, смеялись и называли «наш мягкий пекарь». В одном из эшелонов приехали хлебопеки из Берлина, Вагнер и Френцель предложили Отто отобрать нужных людей, и он тогда спас от газовой камеры всех пекарей, их было больше, чем необходимо для лагерной пекарни. После приезда в Собибур с инспекцией коменданта Майданека всех евреев убрали из кухни, готовившей для немцев и вахманов. Но о пекарне комендант Майданека ничего не сказал, это позволило Отто «не заметить» его рекомендацию, евреи-пекари продолжили работать. Наконец, в Собибур в сопровождении высоких чинов СС приехал Гиммлер (о чем я уже упоминал, Леон к этому событию возвращался неоднократно). Для гостей устроили показательное уничтожение 300 женщин, дожидавшихся казни в железнодорожном вагоне на территории 1-го сектора. Комиссии показали все этапы: построение перед вагоном, сдача ручной клади, раздевание, стрижка наголо, проход обнаженных по коридору из колючей проволоки, вход в душевые. Дальнейшее они наблюдали на крыше через стекла иллюминаторов. После этого удовлетворенный Гиммлер повысил в звании руководившего бойней Ноймана с унтера до лейтенанта, участвовавшему в акции Вагнеру пожаловал фельдфебеля, а Френцелю вручил наградной кинжал. Местные надеялись, что гости с ними отобедают, столы были уже накрыты. Направляясь к офицерской столовой, Гиммлер неожиданно проявил интерес к оказавшейся по пути пекарне, дернул дверь, вбежал внутрь, «свита» последовала за ним. Внутри от увидели то, чего не ожидали, — евреев. Немая сцена: эсэсовцы в черных плащах и пекари-евреи в белой муке смотрят друг на друга. Взбешенный Гиммлер выбежав из пекарни, спросил коменданта Рейсхлейтнера: «Вы любите еврейский хлеб?» Это следовало понимать как оскорбление. Свернув с дороги, ведущей в столовую, глава СС направился к своему автомобилю, свита — за ним. Рейсхлейтнер с компанией остолбенели. Шоферы спешно завели машины, вахманы распахнули ворота, гости отбыли.　

В тот вечер немцы страшно напились. Вскоре всех евреев из пекарни удалили, а Отто перевели из Собибура в войсковую часть. Я его уже не застал и не знаю его фамилии. Но за все время существования лагеря он был единственным немцем, кто открыто сочувствовал узникам и бескорыстно продлил жизнь некоторым из них. Поэтому я посчитал нужным написать о нем.　

Другая история, услышанная в те дни от Леона — об эсэсовце, сделавшем еврейскую девушку своей любовницей. Это также единичный случай в Собибуре, всем немцам, а тем более из СС, строго запрещены такого рода контакты. Свое семя они должны тратить на зачатие граждан III рейха, частый отпуск им дают и для этого. Унтер-офицер Питер Колбатц, невысокий коренастый, профессиональный боксер из Берлина, служил в Собибуровском лагере с момента открытия и слыл садистом. Он всегда приходил в барак пьяным, один либо в компании с собутыльником, был буен и непредсказуем, более других склонен к издевательствам и отданию бессмысленных и опасных приказов, которые узники обязаны выполнять с риском для жизни. Например, Колбатц, выбрав жертву, приказывает залезть на самое высокое дерево и прыгнуть оттуда с зонтиком. Так он развлекался в промежутках между основными обязанностями, когда поездов с узниками долго не было. Его приход всегда заканчивался для кого-то смертью или увечьем, после этого он успокаивался и уходил. Узники считали, что Колбатц установил себе «норму» убивать в день, как минимум, одного еврея, и старались избегать его. Помимо встречи эшелонов и отправки людей в 3-й сектор, Колбатц заведовал теплицей, где стояли лампы дневного света и несколько евреев-садовников выращивали ягоды и овощи к столу эсэсовцев. Однажды он привел работать в теплицу красивую 20-летнюю девушку, прибывшую эшелоном из Вены. Работавшие в теплице евреи прозвали ее Венка, своими городскими манерами и западным идишем она отличалась от известных им простушек из польских местечек. Колбатц сделал Венку своей любовницей. На домике, где он жил, висела вывеска «Ласточкино гнездо» — надпись готическим шрифтом на фоне неба с перистыми облаками. О реакции сослуживцев Колбатц думать не желал. Никто из немцев подобных вольностей себе не позволял, убивать евреек они могли, а спать с ними не имели права. Но зная непредсказуемый характер Колбатца, никто не делал ему замечания в том числе старший по званию и должности Штангль. Последствия этих постельных отношений были различны для их участников. Комендант ждал, когда Колбатц уедет в очередной отпуск. После его отъезда Штангль позвонил в Берлин и просил о переводе унтер-офицера Колбатца на новое место службы. И только через две недели, удостоверившись, что Колбатц прибыл в другой лагерь и в Собибур уже не вернется, Штангль поручил своему приятелю Вагнеру покончить в Венкой — проводить ее в 3-й сектор.

Я думал обо всех этих людях, получивших в руки оружие, а с ним и власть над нами, безоружными. Да кто они такие? Возомнившие о себе ничтожества с извращенными наклонностями. В основном бывшие лавочники, средней руки торговцы, взбесившиеся от вседозволенности мелкие буржуа. Получив возможность казнить тысячи людей, а некоторым по собственной прихоти оставлять жизнь, эти карлики почувствовали себя великанами. Сверхчеловечки… При этом никто из них не имел ни военного опыта, ни полученного в бою офицерского звания. В военном отношении все они, на мой взгляд, и ломаного гроша не стоили. Но ничего, скоро они узнают, что такое хорошо разработанная военная операция.　

Вечером 11-го я, как всегда, подошел к женскому бараку и попросил вызвать Люси. Стоя снаружи у входа, слышал, как женщина крикнула на идиш: «Иди, опять твой русский пришел». И как всегда, Люси вышла улыбаясь. Она, как и все узницы, сильно исхудала, но старалась хорошо выглядеть, что, надо сказать, ей удавалось. Держала в порядке одежду, ушивала по фигуре ставшие большими блузки и юбку. Перед тем как выйти ко мне, она перехватывала волосы на лбу яркой лентой, каждый вечер другой — единственное доступное ей украшение. После комплимента ее внешности, я взял Люси за руку и сказал:　

— Скорее всего, зима будет холодной. Завтра же подбери себе и матери мужскую одежду по размерам. Брюки, обязательно теплый свитер, куртку, шапку, зимние ботинки. Обратись к Леону, он поможет. Скажи: я просил.　

Я хотел, чтобы они переоделись перед уходом лес, но сейчас прямо сказать об этом не мог. Не имел права так рисковать.　

Люси слушала улыбаясь. Она восприняла мои слова как шутку, как начало какой-то игры.　

— Что такое? Ты решил нарядить меня мальчиком? Это новость!　

Рассмеялась и долго не могла успокоиться. Я и подумать не мог, что мои слова вызовут такую реакцию.　

На следующий день, вечером 12-го, она вышла ко мне в мужском наряде, который ей почему-то прибавил привлекательности. В кепке набекрень она была похожа на уличного беспризорника, каких я помню по 20-м годам. В тот вечер смеялись мы оба. Я попросил одежду сохранить, но пока не носить.　

— Есть, мой лейтенант, я согласна подчиняться твоим приказам.　

13 октября, двадцать первый день.　

Восстание было назначено на этот день. Он начался, как обычно. В девять через Сойфера я передал команду старшим мастерских раздать намеченным надежным людям ножницы и ножи. Но часов в десять утра произошло непредвиденное — на территорию лагеря прибыли два автомобиля «Хорх». В автомобилях приехали эсэсовцы, которых раньше не видели в Собибуре. Это известие принес Янеку все тот же Сойфер. Он сказал, что гости — семь унтер-офицеров — вместе с местными пошли в столовую. То ли что-то обсуждают, то ли затевают пирушку. Мы попросили посыльного обождать, после чего Янек, Лайтман и я быстро обсудили ситуацию. Немцы еще не приглашены в мастерские. Начинать операцию, когда враг получает неожиданное подкрепление, неразумно. По словам нашего связного, эсэсовцы приехали без рюкзаков и чемоданов, значит, не на службу, а в гости, и сегодня же уедут. Но когда это произойдет, неизвестно. Может быть, сейчас они совещаются о том, как провести ликвидацию узников. Может быть, они приехали ради пьянки и проституток, которых немцы поселили в домике у станции, за оградой лагеря. А может, и с двумя этими целями: совещание, переходящее в попойку с блядями. Судя по всему, им сегодня будет не до примерок. Втроем мы приняли решение перенести восстание на сутки. Янек велел Сойферу побывать в мастерских и с глазу на глаз передать старшему: «Намеченное переносится на завтра». Другой посыльный должен то же самое передать Галлахеру во 2-й сектор. Это нужно было, чтобы люди не нервничали в ожидании и никто не начал самовольных действий. Напоследок мы просили Сойфера держать нас в курсе событий.　

Мы решили, что завтра гостей не должно быть и восстание начнется, несмотря ни на что, сколько бы немцев ни вернулось из отпуска. Я сказал Янеку, что, не прекращая работы, лестницы для штурма можно сбивать и складывать за стеной мастерской, сегодня на это не обратят внимания.　

Вечером в кузне у Исаака состоялось короткое собрание, присутствовали Лайтман, Галлахер, старшие мастерских (от сапожных — Якуб и Герц, от портняжной — Юзеф, столярка — Янек, механическая — ювелир Шломо, за надежность которого поручился Леон) и капо Бжецкий. «Завтра!» — сказал я, и все поддержали.　

Мы опять повторили план: в 15.00 во второй сектор отправится группа из троих человек во главе с Цыбульским (Галлахер присоединится во втором секторе), сопровождает группу капо Бжецкий, он же выведет всех узников из 2-го сектора в 16.30. Ликвидация немцев начнется в 15.30 во 2-м секторе (склад одежды) и начиная с 16.00 — во всех мастерских 1-го сектора, кроме механической (в ней доносчик). В 16.45—сигнал на общее построение, захват оружейного склада, штурм центральных ворот, устройство проходов в заминированной полосе, прорыв в нескольких местах.　

Ювелир сказал, что сможет взять из казармы вахманов несколько винтовок и патроны. Он собирался пронести их в водосточной трубе в мех. мастерскую и предложил зайти за ними за десять минут до построения. Одну винтовку он оставляет себе.　

— Ты сможешь ее зарядить? — спросил я.　

— Естем механикем! — с польским гонором ответил он. Дескать, свою винтовку он не отдаст.　

Я пожелал ему удачи.　　

Судьба подарил нам с Люси еще один вечер. Люси вложила ладошку в мою ладонь и рассказывала о случившемся за день, а я смотрел на нее и знал, что вечер этот у нас последний.　

14 октября, день двадцать второй.　

По словам посыльного, вчерашние гости уехали из лагеря после семи вечера. Но пьянка после отъезда гостей продолжилась. Вчера в восемь вечера вооруженные вахманы зашли в наш барак, отобрали 12 узников и увели по направлению к немецкой столовой. Немцы приказали, чтобы узники носили их на стульях вокруг столовой процессией, одного за другим. Поэтому понадобилось 12 человек — под стул, на котором сидел эсэсовец, подкладывались 2 доски, их держали двое впереди и двое сзади идущих. Первым несли замкоменданта Ноймана с бумажной «короной» на голове, он праздновал день рождения, вторым несли начальника 1-го сектора Френцеля, третьим — начальника лагерной охраны Гретшуса. Остальные немцы — приглашены были и два «фольскдойче» из вахманов — шли следом и орали пьяными голосами. После 11 узники вернулись в барак, все, державшие передние концы досок, были избиты кнутами.　

Утром на помятых немецких мордах видны были следы вчерашней попойки.　

7.15.Развод прошел, эсэсовцы и узники разошлись по рабочим местам. Надо сказать, что столярная мастерская состояла из двух бараков. В большой столярке-1, где делали шкафчики для столовой, находились, как обычно, Янек, Лайтман, другие столяры, но сегодня там дожидались приказа Цибульский, Шубаев, Вайспапир, Вайцен, Мазуркевич, Ицкович, Литвиновский, Лернер, Плотницкий, Табаринский — наша гвардия.　

Я и 20-летний Зяма Розенфельд были направлены Янеком, как и условились вечером, в маленькую столярку-2, находящуюся в 20 метрах от первой. Здесь затачивали топоры для Норд-лагеря и делали шкаф лично для Френцеля. Войдя, я взял наждачный камень, топор и занял место у окна, откуда у меня был отличный обзор территории 1-го сектора.　

В 9.00 пришел Сойфер. Мы вышли в тамбур, чтобы остаться без свидетелей, и я велел обойти мастерские, узнать у бригадиров Янека, Якуба, Герца и Юзефа, кого на какое время приглашать, другие мальчики-посыльные пусть передадут приглашения немцам. Сам Сойфер должен пригласить Френцеля в столярку-2 к 16.00. Ликвидацию Френцеля я поручил Розенфельду, и сказал, что буду рядом и смогу подстраховать.　

Зяма пошутил: «Я не такой уж герой, но укокошить Френцеля — справлюсь».　

Раз шутит, значит, уверен в себе.　

Кроме нас двоих в столярке-2 о восстании не знал никто. Другие семеро (все — польские евреи, один из них был избит кнутом минувшим вечером) не были посвящены, но чувствовали какое-то напряжение, тем более что в мастерской появилось новые люди и невозмутимо затачивали инструмент, как будто без них с этим не справлялись.　

Около полудня Розенфельд взял гвоздодер, отодрал три доски пола в дальнем углу, загнул торчащие гвозди и положил доски на прежнее место, чтобы быстро спрятать труп Френцеля. Столяры смотрели вопросительно, но ни о чем не спрашивали.　

В 13.00 Лайтман начал присылать ко мне старших групп нападения. Первым пришел Боря Цыбульский.　

Мы вышли в тамбур, и я рассказал, что предстоит сделать во 2-м секторе. Подчеркнул, что ответственность на нем огромная — восстание начинает его группа. В 15.00 она выдвигается в сектор-2, ориентируется на месте, ликвидирует холодным оружием эсэсовцев, прерывает телефонную связь, нарушает электроснабжение, чтобы обесточить проволоку ограждения, уводит всех заключенных на склад и ждет от меня вызова на общее построение в 1-м секторе. Я запретил уходить во 2-й сектор самовольно, это нужно сделать в сопровождении капо Бжецкого, имевшего разрешение водить рабочие бригады. Бжецкий зайдет за ними после 14.00. К этому моменту Галлахер и другие члены группы должны находиться в столярке-1 и ждать. Электрик Энгель работает в секторе-2, он присоединится к группе на месте. Я напомнил, что ни из 2-го сектора, ни из барака, где будет происходить ликвидация, ни одна душа не должна выйти раньше моего сигнала. Борис смотрел на меня с восторгом. Он только и ждал начала. А я был уверен в нем, как в самом себе, иначе не поставил бы его на это место.　

В 13.15, после ухода из столярки-2 Бориса я в жесткой форме объявил: «С этой минуты отсюда никто не уходит. Хотите жить — сидите на месте. Ради вашей безопасности». Ведь они видели, что ко мне идут посетители, сперва Сойфер, потом другие, я скрываюсь с ними в тамбуре, могли бы что-то заподозрить, испугаться за себя и донести. Наблюдательность у людей в лагере была развита колоссально, и один неверный шаг стоил жизни.　

Возмущения после этого запрета не последовало. Все семеро молчали — я это видел — смотрели на меня и Розенфельда, людей из Красной Армии, с надеждой.　

В 13.25 ко мне пришел Саша Шубаев, которому в портновской мастерской нужно будет ликвидировать коменданта Ноймана — обезглавить верхушку. «Смотри, не промахнись», — сказал я ему.　

В 13.30 пришел Аркадий Вайспапир. Ему с Егудой Лернером нужно в сапожной мастерской расправиться с начальником вахманов Грейтшусом. Они же — группа Вайспапира и группа Шубаева — должны ликвидировать в портняжной и сапожной мастерских всех немцев и вахманов, которые туда явятся без приглашения.　

В столярке-1 распоряжался Семен Лайтман, и за этот важный участок я был спокоен. У эсэсовцев, зашедших туда, не было шансов. Кроме того, Семен должен был после ухода группы Бориса во 2-й сектор направить в мастерские Вайспапира, Лернера и Шубаева, они ждали его команды, работая в то утро в столярке-1.　

В 13.35 Алеша Вайцен получил от меня задание со своей «пятеркой» возглавить колонну узников на общем построении, во время движения к главным воротам эта «пятерка» нападает на оружейный склад и обеспечивает оружием всех, кто захочет его получить.　

В 13.40 Мазуркевич и Плотницкий, старшие двух «пятерок», получили задание открыть огонь по охранникам центральных ворот, то есть возглавить нападение на главный выход, распахнуть ворота, прикрывать огнем бегущих и последними покинуть лагерь.　

В 13.45 задание выслушал разведчик Ефим Литвиновский. Он вернулся в столярку-1, и его «пятерка» получила от Лайтмана ножницы для проволоки　и садовые секаторы — Ефим отвечал за демонтаж ограждения и устройство проходов за домиками эсэсовцев на тот случай, если штурм центральных ворот затянется и всем придется отходить.　

Я очень волновался, хоть и не показывал этого. Шла последняя подготовка перед броском, много чего надо было предусмотреть, рассчитать и согласовать по времени.　

Но все предусмотреть невозможно.　

Стоял пасмурный октябрьский денек. Низкое небо, холодный ветерок, и пятно солнца сквозь сплошные облака. Сидя у окна, я не спускал глаз с площади первого сектора, стараясь по походке и лицам проходящих понять, спокойно ли в лагере, не проявляют ли узники беспокойства, а немцы — подозрительность.　

В 14.00 из административного корпуса вышел Френцель с автоматом на плече и прогулочным шагом направился в нашу сторону, к столярным мастерским. Необычным было уже то, что он вооружен автоматом, никогда прежде я не видел его с таким оружием внутри 1-го сектора, где он был старшим. Автомат эсэсовцы брали, когда сопровождали колонну узников на работы, когда приходил эшелон и в 3-м секторе. Бахманы носили винтовки или карабины, а сам Френцель внутри лагеря всегда был вооружен револьвером. А тут автомат… Френцель приближался. Я отодвинулся от окна, чтоб не привлекать внимания.　

В какую из двух столярок он войдет?　

Подозвав Розенфельда, я глазами показал на Френцеля и шепнул: «Если войдет, я встану и начну показывать шкаф. Как пионер, будь готов…»　

Розенфельд кивнул.　

— Надо отвечать: «Всегда готов» — сказал я.　

Семен с усилием улыбнулся не разжимая губ.　

Тяжелый топор лежал на его верстаке справа.　

Френцель вошел в столярку-1, где находился Лайтман.　

«Не расслабляйся, — сказал я напарнику — от них он может зайти к нам».　

В 14.05 Френцель вышел вместе с капо Бжецким. Они удалялись в сторону Норд-лагеря.　

Сразу же я предположил худшее — предательство. Неужели Бжецкий?.. Капо шел не под дулом автомата, Френцель не снял оружие с плеча. Немец и капо шли бок о бок и мирно разговаривали. Что это могло означать? Кто-то раскрыл Френцелю наш план? Бжецкий срочно понадобился в Норд-лагере? Но если капо увели, кто же поведет группу Бориса во 2-й сектор?　

Ничего отменять я не собирался. Как только Френцель и Бжецкий скрылись из глаз, я сказал Розенфельду: «Спокойным шагом идешь к Лайтману. Посыльный у него под рукой. Скажи Лайтману: пусть срочно пришлет ко мне капо Чечика. Где бы Чечик ни был, что бы ни делал. Срочно!»

Зяма вышел и вернулся, а в 14.10 из столярки-1 выбежал Сойфер на поиски капо Чечика.　

Я расспросил Розенфельда о визите Френцеля. По его словам, в столярной мастерской не знали, зачем немцу понадобился Бжецкий и куда он его увел. В поведении Френцеля в мастерской ничего необычного не заметили. Кроме автомата на плече, все было как всегда. Эсэсовец даже пошутил, увидев, что столяр Янек в костюме: «У тебя сегодня свадьба?»　

И этого я не предвидел: раньше времени польские евреи, знавшие о восстании, надели другую одежду, ту, в которой собирались бежать. Смена одежды могла насторожить немцев. Но Френцель даже не подал виду, что заподозрил побег… Он не проявил беспокойства или подозрительности, был скорее добродушен, чем озлоблен, пробыл в столярке пару минут, не проходя внутрь, и спешно ушел с Бжецким.　

В 14.20, пока мы разговаривали с Розенфельдом, капо Чечик показался на площади. Он шел слишком поспешно, заметно было, что взволнован. Я сказал Розенфельду: «Ты присутствуешь при нашем разговоре». Мы встали и вышли в тамбур, куда вот-вот должен был зайти капо.　

Кароль Чечик был еврей из Чехословакии, перебравшийся с семьей в Польшу в 38-м году после присоединения Судетской области к Германии. Семья его погибла в Собибуре в день приезда эшелона. Чечика назначили капо потому, что он, как и многие, кто из Судет неплохо знал немецкий. Как-то Галлахер спросил его в моем присутствии: «Пан думал, что в Польше будет в безопасности?..» «Нет, я так не думал, — ответил Чечик, из Польши мы хотели уйти в СССР. Как пан видит, мы не успели».　

Чечик входил в круг участников восстания, но я-то видел, что он не такой решительный, как Бжецкий. Сейчас мне предстояло придать ему храбрости. Это был единственный случай за время подготовки, когда я нарушил принцип добровольности и должен был убеждать исполнителя.

— Пан лейтенант позвал? — спросил Кароль.

Он говорил на смеси чешского с польским, я отвечал по-русски, стараясь говорить просто, и мы понимали друг друга.

— Только что Френцель увел Бжецкого. Но восстание уже не остановить. Группу во 2-й сектор поведешь ты. Потому что ты — капо. Детали тебе расскажут Борис и Леон, они пойдут с тобой. Вместе с ними ты остаешься на складе до сигнала. После сигнала организованной колонной выводишь всех узников из 2-го сектора на общее построение.

У Чечика изменилось лицо.

— Я не имею права водить рабочие колонны, — ответил он. — Могу водить только «банхофкоммандо».

— Да, знаю, — ответил я, — но другого капо у нас нет… Кароль, пойми, прошлая жизнь закончилась. — Я двумя руками сжал его локти, приблизил лицо и говорил, глядя в глаза. — Восстание в Собибуре началось! Всё! Ты больше не исполняешь немецкие приказы. Через три часа мы с тобой будем на свободе. Ты уже не подчиняешься фашистам. Но до этого у тебя есть шанс отомстить им за свою семью. Не упусти! Я запрещаю тебе участвовать в ликвидации и в приглашении немцев на склад. Ты сделаешь другое — ты ведешь группу в пять человек, потом ждешь и приводишь всех сюда, на общее построение. После вашего ухода 2-й сектор должен опустеть. Там останется несколько трупов. Твоя задача — только сопровождение. Желательно, с любимой всеми нами песней про эдельвейс…　

— A если Нойман или Френцель нас остановят?　

— Френцель с Бжецким только что ушли в Норд-лагерь. Быстро они не вернутся. Действуй по обстоятельствам. Встретите Ноймана — скажешь на правильном немецком, что так распорядился Френцель, чтобы ускорить работу в секторе-2. А если немцы в секторе спросят, скажешь, что исполняешь приказ Френцеля. Все вали на него. Будь все время внутри, на складе. Если кто зайдет туда, с ним поговорят другие…　

Чечик молчал и переводил взгляд с меня на Розенфельда и обратно.　

— Да, — продолжал я, — понимаю, это неожиданно для тебя. И для меня тоже. Но я уверен: ты можешь, и ты сделаешь все не хуже Бжецкого. Успокоительных таблеток у нас нет, поэтому возьми себя в руки. Скоро вам выходить. Не волнуйся и спокойно иди вместе с Семеном — он проводит в столярку к Борису.　

Я сделал паузу, чтобы он ответил.　

— Добже, — наконец сказал Кароль охрипшим голосом, — я вшистке зроблю.　

Розенфельду я велел передать Борису, Леону и Лайтману, что заменил Бжецкого на Чечика и что через пять минут им выдвигаться во 2-й сектор.　

В 14.30, распахнув дверь, я пронаблюдал, как Розенфельд, крепко держа капо за руку выше локтя, завел его в столярку-1. Буквально передал с рук на руки. И вернулся ко мне.　

В 14.40, на двадцать минут раньше намеченного, я и Зяма увидели, что из мастерской вышли Леон, Борис, младший брат Бжецкого и еще двое красноармейцев. Кароль Чечик выстроил их по росту, дал знак, и с песней они пошли во 2-й сектор. Впереди — Цибульский, замыкал Галлахер, капо шел сбоку и держался уверенно.　

Вот теперь, действительно, началось!　

В 15.00 неожиданно к нам зашел Сойфер и подтвердил, что Френцель привел Бжецкого в Норд-лагерь, а сам куда-то ушел.　

— Увидишь Френцеля, узнаешь, где он, сразу же зови сюда посмотреть работу — сказал я. — Лайтману передай: пора, пусть выходят.　

Сойфер кивнул и вернулся в столярку-1.　

В 15.05 оттуда вышла группа Шубаева и направилась в портновскую мастерскую к Юзефу　

В 15.10 следом за ней вышла группа Вайспапира в сапожную к Якубу.

В 15.15 из столярной мастерской выбежал Сойфер. Самое время напомнить коменданту Нойману, что Юзеф ждет его примерить китель, да и Грейтшусу пора бы надеть новые сапоги, лучшие в его жизни…

О происходившем во втором секторе я знаю с чужих слов.

Группа Бориса Цыбульского пришла на сортировочный склад 2-го сектора в 14.30. Леон Галлахер выяснил у Эстер и других узников, что в секторе. четверо эсэсовцев: Вольф, Фалластер, Новак и Бекман. После этого Леон выбрал кожаное пальто, которое должно было стать приманкой. На складе — это было предусмотрено планом — работал в этот день Лейб, мальчик-посыльный лет двенадцати из компании Сойфера. Первым ему поручили пригласить на склад Вольфа. После приглашения Лейб не должен был возвращаться на склад, а зайти за здание и ждать следующего распоряжения у окна. Леон так решил, чтобы ликвидация Вольфа не травмировала мальчика и он мог бы спокойно пригласить следующего. Но, по словам Бориса, Лейб не был дурачком, он смотрел в окно и знал, в чем участвует.　

С Вольфом все прошло без осложнений. Борис и младший Бжецкий раздробили ему череп, двое других засыпали кровь заготовленным песком, оттащили труп в кладовку и закидали ворохом одежды. То же самое — Фалластером и Новаком, всех троих ликвидировали в течение четверти часа. Их револьверами завладели Борис, Галлахер и еще один красноармеец, входивший в группу.

Осложнение было с Бекманом. Он шел по двору, Лейб подбежал и сказал, что найдено кожаное пальто, подходящее ему по размеру.

— Потом, — отмахнулся Бекман и ушел в контору.

Лейб передал это Борису и Леону.

— Что значит «потом»? Нам-то надо сейчас, — заметил Борис. — Если гора не идет к Магомету, Магомет пойдет к горе.

— Правильная мысль, — одобрил Галлахер.

Он взял у Эстер несколько золотых колец, найденных в вещах погибших, приехавших последним эшелоном. В конце дня сортировщики должны были отнести все найденное в контору 2-го корпуса и сдать Бекману либо другому эсэсовцу. Решили, что Галлахер войдет первым, протянет золото, а когда Бекман возьмет, в открытую дверь вбегут младший Бжецкий и другой «поляк». Борис останется за дверью на тот крайний случай, если Бекману удастся вырваться из комнаты.

Неожидано «поляк», входивший в группу Бориса отказался идти. «У меня дрожат руки, я не пойду». Борис не настаивал. Он велел Лейбу позвать Хаима Энгеля. Электрик был в курсе событий и сразу же после ликвидации Вольфа вывел из строя телефонную связь с казармами вахманов. Он выслушал предложение покончить с Бекманом и сказал, что готов это сделать. Зельда, его подруга, накануне вынесла со склада голландский кинжал, теперь он заточен и лежит за поясом. «Хороший электрик, — заметил Хаим, — держит инструмент под рукой».

В контору пошли четверо, по пути Энгель сказал, что сам все сделает, и младший Бжецкий может остаться у двери вместе с Борисом. Цыбульский знал, что Энгель в 39-м — 40-м годах служил в польской армии, имеет боевой опыт. Поэтому он согласился на предложенный вариант.

Бекман был поумнее трех других, он заподозрил неладное, когда Галлахер раньше времени вошел к нему с драгоценностями, встал из-за стола… Но вбежавший в комнату Энгель не дал времени дотянуться до оружия. Он повалил на стол и несколькими ударами кинжала прикончил фашиста. Автомат Бекмана Энгель взял себе, заявив, что это его трофей. Борис не возражал. Стол Бекмана был весь в крови, Энгель — тоже. Труп прятать не стали — никого из лагерной администрации во 2-м секторе больше не было.

Четверка вернулась на склад, внутри Борис выставил охрану, чтобы никто из узников не смог выйти раньше времени.　

После этого Борис назначил старшим Леона, в двадцать минут пятого пришел ко мне и доложил о выполнении задания. Я велел ему передать Лайтману, что четверо немцев убиты, и остаться в столярке-1: не было смысла идти обратно, вооруженные люди могут понадобиться здесь.　

В 15.40 я увидел, как Иоганн Нойман на белой лошади триумфально подъехал к портняжной мастерской. За пристрастие к верховой езде узники называли его «Жокей». Он явился раньше назначенного времени, но мы к этому были готовы. Спешившись, Нойман бросил поводья бежавшему следом мальчику, ногой распахнул дверь, вошел. Сойфер застыл у крыльца: держал лошадь под уздцы и смотрел на дверь, за которой только что скрылся комендант, ждал знака. Так продолжалось целых три минуты. И вдруг лошадь заржала и взвилась на дыбы. Мальчик от неожиданности чуть не упустил ремни, но справился и повел лошадь в конюшню. Если б она сорвалась с места и побежала без наездника, это насторожило бы немцев: что с комендантом? В тот момент мы были на грани провала. Но Сойфер не подвел.　

После его ухода из мастерской вышел Шубаев и спокойным шагом направился в мою сторону. Я встал и ушел в тамбур. Там Саша протянул мне револьвер Ноймана: «Первое оружие — тебе!» Мы молча обнялись, и он ушел: в мастерской ждали еще двоих эсэсовцев.　

Позже я узнал, что выполненное каллиграфическим почерком письмо с изысканным, как в лучших европейских ателье, приглашением на примерку написал коменданту лагеря берлинский портной Исаак Гойхман. Когда Нойман вошел, старший портной Юзеф, излучая радушие, поспешил навстречу с кителем в руках. Проходить внутрь мастерской Нойман отказался, и Юзефу стоило немалого труда развернуть клиента спиной к подсобке, где прятался Шубаев с топором для колки дров. На это ушло более двух минут. Расстояние межу подсобкой и местом, где стоял Нойман, — более трех метров, комендант мог обернуться, услышав шаги позади себя, поэтому Саша снял сапоги и вышел из подсобки босиком. Первый удар обухом топора по затылку был неудачным, скользящим. Нойман закричал, лошадь услышала крик и встала на дыбы. Вторым ударом Шубаев проломил коменданту череп. Труп за ноги — раздробленным затылком по полу — затащили в подсобку, закидали тряпьем. Кровь и мозги быстро вытерли, следы на полу присыпали песком. Парадный китель покойника Юзеф бережно повесил на плечики на самое видное в мастерской место, как символ свершившейся мести.　

16.00. Следующим в 1-м секторе был Грейтшус. Я видел, как он вошел в сапожную мастерскую, где его ждали Вайспапир и Лернер. Вскоре туда же зашел разыскивавший своего начальника вахман-фольксдойче Клятт.　

К портным после Клятта зашли с интервалом в 10 минут еще два немца.　

Никто из них оттуда не вышел. Мальчики-посыльные подтвердили мне, что ликвидация в мастерских прошла успешно.　

Время — 16.20. Борис Цыбульский, оставив старшим Леона, пришел и доложил о выполнении задания. Я велел ему сказать Лайтману, что четверо немцев в секторе-2 убиты, а самому не возвращаться, а остаться в столярке-1: вооруженные люди понадобятся здесь.　

Я смотрел на часы и не верил своей удаче: у нас в 1-м секторе уничтожено пятеро фашистов, прибавляем сюда сектор-2 — девять немцев убиты! Никто до сих пор не поднял тревоги. Два немца находятся в Норд-лагере, помешать нам они не смогут. Еще двое в гараже, нужно будет направить туда надежных людей перед построением.　

Но где же Френцель?! Он-то почему не откликнулся на приглашение Сойфера?　

В 16.25 на площади появились трое: вернувшийся из Норд-лагеря Бжецкий, старший капо Шмидт и унтер-офицер Гаульштих.　

Из столярки-2 навстречу им буквально выкатился Лайтман, приблизился и заговорил с немцем. Он сделал приглашающий жест, после чего Гаульштих и Лайтман направились в мастерскую. Капо Шмидт двинулся было за ними, но Бжецкий взял его за руку выше локтя и удержал, а затем, не отпуская, повел в противоположную сторону, к мужскому бараку.　

В 15.30 я попросил Розенфельда войти в столярку-1 и позвать Сойфера.　

— Срочно пригласи сюда Люси, — велел я посыльному.　

От Розенфельда, коротко переговорившего с Лайтманом, я узнал, что Семен пригласил Гаульштиха в мастерскую «для совета», — в тот момент собирали шкафчики для офицерской столовой. Капо Шмидт двинулся было за ними, но догадливый Бжецкий удержал его. В мастерской Лайтман (топор, обернутый тряпкой, был наготове) лично разделался с эсэсовцем, отомстил за погибших жену и дочерей. Гаульштих стал десятым, кого нам удалось уничтожить.　

15.35. Люси вбежала с сияющим лицом: «Ты хотел меня видеть?»　

Мы вышли в тамбур, и я рассказал ей — единственной, кто не участвовал, — что восстание началось, и через два часа мы будем на свободе. Она заплакала и бросилась мне на грудь.　

— Почему ты плачешь?　

— Как мне не плакать — она отстранилась и смотрела на меня влажными от слез, смеющимися глазами. — Как мне не плакать? У меня же роман с женатым мужчиной. Вот я и плачу!　

— Люси, дорогая моя, ты с ума сошла! Сейчас не до этого! Надо жизнь спасать, об этом думать…　

— Не могу о тебе не думать. Я так рада, что вижу тебя. Мы впервые встречаемся здесь, в новом месте, а раньше — только перед нашим проклятым бараком…　

— Люси, послушай меня! Я тебя позвал, чтобы предупредить, а не отношения выяснять. Иди к себе и переоденься в теплую одежду, которую получила от Леона. Твоя мама тоже пусть переоденется. Ни-че-го ей не объясняй, ни-ко-му — ты слышишь меня? — никому ничего не говори! Жди сигнала к построению. Там мы увидимся. Ну всё, не теряй времени!　

Она подошла к двери, повернулась и сказала: «Нет, мы увидимся раньше. Я так рада, что ты решился на такое… И что ты выбрал меня».　

Я вернулся из тамбура к своему наблюдательному посту с неспокойным сердцем. Произошло то, чего я боялся: Люси воспринимает наши отношения, как роман, она влюблена со всей пылкостью ее возраста. Этого я не хотел: «играть» на ее чувствах. Но если говорить правду самому себе, она ведь мне небезразлична… Черт, об этом ли сейчас, когда на волоске жизни сотен людей?!　

Соседи по мастерской, семеро столяров, видели, что ко мне весь день приходили люди, я, что называется, «вел переговоры», а потом еще уединился в тамбуре с девушкой… Мне было всё равно, что они думают, лишь бы не мешали. Они явно чего-то ожидали, переглядывались между собой и молча работали, делая вид, что ничего не происходит. Не задавали нам с Розенфельдом вопросов, вели себя так, словно не замечают нашего присутствия. И нас это устраивало.　

Не прошло и пяти минут, как Люси вновь вбежала в столярку. В руках у неё были метла и какой-то свёрток.　

— Ты решила улететь отсюда на метле?　

Мужчины вокруг нас слышали эти слова, сказанные по-немецки, но не прекратили работу. Они, по-видимому, уже ничему не удивлялись.　

Люси засмеялась и бросила метлу в угол.　

— Нет, я надеюсь уйти отсюда вместе с тобой. Метлу взяла на случай, если Френцель остановит и спросит, куда я иду. Тогда я бы ответила: вызвали подмести стружки.　

Она подошла и развернула сверток. В руках у неё была белая мужская сорочка.　

— Надень, — приказала она. — Это рубашка моего отца, единственная вещь, которая от него осталась. Я хочу, чтобы ты надел. Она принесет нам удачу.　

Я удивленно смотрел на нее.　

— Я одно поняла: мужчины должны во всем слушаться женщин, — заявила Люси, — тогда не будет войн. Надевай.　

Откуда что взялось: она в два раза моложе меня, а ведет себя, как взрослая женщина…　

Люси подошла еще ближе, расстегнула пуговицы моей гимнастерки и сказала: «Подними руки». И потянув вверх, стащила ее с меня.　

В мастерской наступила абсолютная тишина. Столяры, не выпуская инструментов, уставились на нас.　

Люси провела ладонью по моему плечу. Прикосновение ее прохладных пальцев было приятным.　

— Я никогда ещё не дотрагивалась до мужчины.　

После этого она помогла мне надеть рубашку.　

— Я застегну тебе пуговицы.　

Закончив с пуговицами, она поцеловала меня в лоб и сказала: «Теперь я за тебя спокойна. До встречи».　

Все это происходило в присутствии восьмерых, включая Розенфельда, зрителей, и мне казалось, что я читаю их мысли: они не осуждали нас. Даже на войне, даже и в концентрационном лагере в двух шагах от смерти желания не исчезают. Наоборот, близость смерти обостряет тягу мужчин и женщин друг к другу.　

Поверх рубашки я натянул свою гимнастерку. Как будто надел чистое белье перед боем. Есть такой солдатский обычай.　

Она подошла к двери, но прежде чем уйти, обернулась и помахала рукой. Сейчас, записывая эти строки, я вижу, как стоит она в своем сером, несколько раз перешитом платье с обновленным воротничком и улыбается мне, а дверной проем — рамка этого снимка. В тот момент я не знал того, что знаю теперь: мы виделись в последний раз.　

16.40. До сигнала на общее построение — 20 минут. В гараже еще остаются два эсэсовца, и по-прежнему непонятно, где же Френцель. Посыльные, курсировавшие по лагерю, ничего не смогли о нем узнать. Неужели у него было предчувствие, из-за которого он днем ушел из сектора? Карл Френцель не казался мне ни самым умным, ни самым опасным из немцев, я воспринимал его, как заплывшего жиром толстокожего самодовольного тупицу, ни на какие предчувствия не способного. Но внешность обманчива: вот уже десять его дружков убиты, а он где-то скрывается. Выходит, не такой уж он тупица, каким прикидывался…　

Я велел Розенфельду, зайти к Лайтману, который должен сделать две вещи. Первая: в гараж срочно нужно направить группу, старшим — Бориса Цыбульского, с ними еще двоих-троих, кто вооружен, но по возможности обойтись холодным оружием, «не шуметь» раньше времени; помимо ликвидации эсэсовцев нужно на случай погони вывести из строя все машины. Второе: Сойфер пусть бежит к Галлахеру с известием, что пора выводить людей на построение.　

16.45.Вместе с Розенфельдом пришел Лайтман, и мы коротко обсудили ситуацию. В гараж Семен только что направил двоих военнопленных во главе с Борисом, у каждого — трофейный револьвер (в окно я видел, как они вышли по направлению к гаражу, как сразу после них к сектору-2 побежал мальчик-посыльный).　

Главный вопрос, который меня мучил: где вооруженный автоматом Френцель? Как выясняется, он способен на многое… Я предложил сразу после возвращения людей из гаража направить одного посыльного к нему на квартиру, а другого — в административный корпус сектора-1, где у Френцеля комната «для работы». Следом за посыльным в здание должны войти два вооруженных бойца и открыть огонь в коридоре, как только эсэсовец выйдет.　

Но Лайтман категорически возражал.　

Он говорил, что Френцеля не минует наказание, рано или поздно получит свое, а мы лишь потеряем из-за него время, что все труднее сдерживать в столярке-1 людей, им не терпится начать штурм ворот, и что капо Бжецкий хочет подать сигнал к построению раньше времени.　

— Раньше нельзя, — сказал я, мы ждем колонну из второго сектора. И еще: как же быть с теми, кто в Норд-лагере? Туда утром увели не менее пятидесяти человек, их до сих пор нет.　

Семен ответил, что, по сведениям Сойфера, у бригады в Норд-лагере сегодня много работы и к 17.00 она не вернётся, что людей конвоируют четверо немцев с автоматами, и, возможно, пятым — Френцель. Опасно их дожидаться, начинать прорыв нужно сейчас, когда в лагере немцев нет, а вахманы рассредоточены по периметру лагеря и лишены командира. Иначе все пропало.　

— Их там в Норд-лагере пятьдесят, а нас здесь в двух секторах — пятьсот. Пятьсот не должны погибать из-за пятидесяти, — горячился Лайтман, и таким я видел его впервые. — Но этих пятьдесят мы не спасем, если с ними автоматчики, а у нас автоматов нет. Как ты этого не понимаешь? Кто из нас боевой офицер: я или ты?! Если не ошибаюсь, русская пословица говорит: семь одного не ждут. Тем более, десять — одного. Предоставь их своей судьбе.　

Я вынужден был согласиться.　

Расстояние между гаражом и столяркой-1 — порядка 100 метров. Ликвидация двух эсэсовцев в гараже, поломка двигателей и возвращение в мастерскую заняли у тройки Цыбульского менее десяти минут. (Позже я узнал, что в гараже были убиты Андрес Брее и Вальтер Риба, трупы прятать не имело смысла — следы крови в любом случае оставались, там их, в отличие от мастерских, нечем было скрыть)　

Двое военнопленных, входивших в группы Вайцена и Литвиновского, возвратились в мужской барак с винтовками, похищенными ювелиром Шломо из казармы вахманов, третью винтовку он взял себе. Все это произошло в промежутке между 16.40 и 16.50.　

16.50. Вот посыльный из сектора-2 вбежал в столярную мастерскую. Это означает, что Лайтман получил известие: колонна из сектора-2, ведомая Леоном Галлахером и капо Чечиком, уже покинула склад и будет у нас с минуты на минуту. Лайтман только этого и ждал. Не прошло и полминуты после Сойфера, как Бжецкий вышел на аппельплац и что есть силы дунул в огромный свисток, всегда болтавшийся у него на шее. Держался Збигнев уверенно, лицо чуть покраснело, будто раздобыл где-то шнапса и выпил для храбрости. Из бараков, из мастерских и подсобных строений начали выходить люди. Более пятисот заключенных лагеря уничтожения Собибур, оставив работы, спешили на построение. О том, что это лагерное построение будет последним, знали не более тридцати человек.　

Семеро столяров, переговариваясь на смеси польского и идиша, поспешили к выходу, а мы с Розенфельдом задержались у окна.　

Площадь быстро заполнялась. Первыми на неё выбежали люди из мастерских: столярной, портняжной и сапожной. Ликвидация немцев происходила у них на глазах, они были в курсе событий и с нетерпением ожидали дальнейшего. В отличие от них, узники, выбегавшие из бараков, ни о чем пока не догадывались. Мужчины строились ближе к центральным воротам, женщины — следом, голову колонны, как было условлено, составляли «пятерки» участников заговора. Последнее, что мы увидели из окна: капо Шмидт подбежал к Бжецкому и, размахивая рукой, что-то истерически орал с выпученными глазами и перекошенным от злобы лицом: шутка ли, его подчиненный дал сигнал на целых десять минут раньше!　

Ну всё, пора!　

— Держимся вместе, — сказал я Розенфельду, покидая столярку.　

Мелькнула мысль, что истерика Шмидта не к добру, и события выходят из-под контроля. Мы побежали в общий строй, подбегая, я успел заметить, что со стороны сектора-2 подходит колонна с узниками — ну, с этим все в порядке.　

Когда добежали, Шмидта рядом с Бжецким уже не было. Возможно, его затащили в колонну.　

Мы заняли место среди наших товарищей, кого я мысленно называл «гвардия». У меня возникло чувство, что это уже колонна не лагерников, а солдат, и по настроению похоже было на юность, когда я служил срочную службу в Красной Армии.　

Дальнейшее подтвердило мои опасения о том, что восстание перешло в стихийную фазу. Во двор вбежал начальник караула, вахман-фольксдойче, и закричал, поторапливая: «Шнелле, шнелле!» Саша Шабаев и еще двое бросились к нему, вахман схватился за кобуру, но раскрыть её не успел. С ним расправились ударами трех ножей, один из узников завладел пистолетом.　

Только после этой публичной казни заключенные Собибура поняли, что происходит. С вышек ничего не замечали, от охраны, курсирующей между рядами проволоки, происходящее было скрыто спинами узников. Но Шибаев, не справившись с кавказским темпераментом, выстрелил вверх, закричал «Ура! За Родину, за Сталина!»　

«Ура!» — ответил ему Борька Цыбульский, «Ура!» — подхватили вокруг меня.　

После этого произносить зажигательную речь смысла не было.　

И мы, стоящие во главе колонны, побежали к центральным воротам. Остальные узники последовали за нами. Пулеметы на вышках все еще молчали. Происходившее стало неожиданностью для вахманов, не укладывалось у них в голове, первые минуты при виде бегущей к воротам колонны они были в полной растерянности.　

Дальше по плану «пятерка» Вайцена должна была отклониться в сторону оружейного склада, ликвидировать охрану и раздать оружие. Я с Розенфельдом и Леша Вайцен со своими людьми откололись от группы бегущих. Перед этим на бегу я напомнил Лайтману и Цыбульскому, чтобы группа снайперов открыла огонь по вышкам, как только застучат пулеметы.　

Но звук выстрелов, который мы услышали, приближаясь к складу с оружием, не был похож на пулеметный.　

Забежав за ближайшее укрытие, мы, семеро, остановились. Мимо нас по направлению к воротам бежали обезумевшие люди. Так, во всяком случае, они выглядели в тот момент, надежда получить свободу превратила их в безумцев.　

У нас не было ни малейшей возможности задержать их у оружейного склада, чтобы раздать оружие. Тем более что и оружия для них пока не было.　

— Что там? — спросил я Вайцена, пытающегося выглянуть и рассмотреть, откуда огонь.　

— Кто-то поливает из автомата. Отсекает от склада.　

Обойдя укрытие, я выглянул с другой стороны и увидел Карла Френцеля. Держа у пояса автомат, он стрелял очередями, создавал заградительный огонь, чтобы никто не смог приблизиться к оружейному складу.　

Вот ты где! Я выхватил из-за пояса пистолет, принесенный Шубаевым, и выстрелил два раза. Оба раза не попал, о чем и теперь жалею. Сказалось нервное напряжение. Френцель, заметив, откуда стреляют, перенес автоматный огонь в мою сторону.　

Я обошел укрытие и вернулся к бойцам. Они ожидали моих распоряжений.　

— Вот что, — сказал я Розенфельду, — у тебя оружия нет, нечего тебе здесь делать. Присоединяйся к тем, кто штурмует ворота.　

Но Розенфельд взбунтовался.　

— Нападем на склад, и будет оружие, — ответил он.　

— С голыми руками ты нападешь? — спросил я.　

— Нож-то у меня есть, — возразил он.　

Вайцен и четверо бойцов с ним молчали. Двое из них тоже были без оружия и надеялись получить его на складе. Почему же Розенфельд должен упустить эту возможность? В этот момент мы услышали пулеметную стрельбу, а вскоре и характерные хлопки противопехотных мин. Как минимум, один из пулеметов стрелял по центральным воротам. Как я позже узнал от Ефима Литвиновского, стрелял Демчук, он же «Ванька Грозный». Времени на раздумья у нас не было.　

— Черт с тобой, оставайся, — крикнул я Розенфельду. По его лицу видно было, как он обрадовался.　

В «пятерке» Вайцена трое были вооружены. У Леши был револьвер, у двоих бойцов — винтовки, принесенные ювелиром. Плюс мой револьвер. Я поставил Мазуркевича туда, откуда только что стрелял по Френцелю. Задача — вести отвлекающий огонь. Как только эсэсовец ответит, путь к оружейному складу на короткий момент открыт. Если удастся забежать за склад, ворваться туда не составит труда — вход не простреливался из той точки, где засел Френцель. Ну а дальше — как повезет. На складе могут быть два вахмана и кто-то из немцев, но ведь и нас — три ствола.　

Как только Френцель перенес огонь, мы побежали и, укрывшись за торец склада, остановились. Леша Вайцен выглянул в сторону крыльца и сказал: «Чисто. Нема никого».

— Я разбиваю стекло и стреляю наугад. Вы штурмуете дверь, она может быть заперта. Давай, Леха, первым, остальные — за тобой. Безоружные идут последними — скомандовал я.　

Ворвавшись на склад, мы увидели эсэсовца, дежурного по оружейной комнате. Не знаю фамилии, он неделю назад впервые приехал в лагерь. В его округлившихся глазах застыл ужас. Как обращаться с безоружными узниками он знал, для этого достаточно было плетки, но вот к такому повороту готов не был.　

Трясущимися руками дежурный держал автомат, нажимал на курок, но выстрелов не было. Возможно, от волнения схватил незаряженный или забыл снять с предохранителя. В этом положении он представлял собой удобную мишень. Достался он Вайцену, выстрелившему два раза.　

Все взяли автоматы и магазины к ним, револьвер немца Вайцен достал из кобуры и протянул Розенфельду.　

Пишу, и получается, что происходило все это долго, хотя штурм склада занял меньше десяти минут. Но я ведь не писатель, а участник.　

— Теперь так, — я обращался Вайцену, но слышали все. — 3десь мы прощаемся. Держитесь вместе. Отходите через проход за жилыми домами, там не должно быть мин. Если мне повезет — встретимся возле брошенной мельницы. Собери там бойцов, всех, кого встретишь. Меня ждите не больше часа, а потом идите.　

— А ты? — Лешка смотрел удивленно.　

— Надо вернуться в барак.　

— Опасно, не ходи, — сказал Наум, самый старший из «пятерки».　

— Не ходи, — поддержали несколько голосов.　

— Что ты там забыл?!　

— Ради чего рисковать?　

— Саша, я с тобой, — вырвалось у Розенфельда.　

— Наум прав — это опасно. Иди с ребятами — ответил я Розенфельду.　

— Нет, я с тобой! Мы весь день были вместе!　

— Как хочешь, — согласился я.　

Саша, мы вас ждем, — сказал Вайцен.　

Перед уходом мы обнялись.　

Путь из оружейки до барака я и Зямка проделали бегом. Звук пулемета доносился с одной из вышек, огонь велся по центральным воротам, происходящее внутри лагеря уже никого не интересовало.　

С револьверами в руках вошли мы в наш проклятый барак. И здесь я увидел то, что ожидал увидеть. Не менее полусотни человек сидели на нарах и раскачивались взад-вперед. Молились. Старый Аврум был у них вместо ребе, он произносил слова молитвы, остальные подхватывали.　

«Старый» в условиях Собибура означало, что человеку около пятидесяти. Такой узник выглядел так, как будто ему семьдесят, был истощен физически и морально, от таких немцы избавлялись в первую очередь. Я заметил боковым зрением, что после убийства начальника караула некоторые узники побежали обратно в барак. Они не верили, что могут спастись.　

Когда мы вошли, все перестали раскачиваться и повернули головы в нашу сторону. У меня мелькнула мысль, что я уже на том свете и передо мной покойники.　

— Аврум, чего вы ждете?! В лагере восстание! Уходите, пока не поздно!　

— Мы таки догадались, молодые люди, что это восстание, а не пурим-шпиль. И мы никуда не пойдем!　

— Аврум, вы погибнете! Они не оставят свидетелей.　

— А в лесу мы не погибнем? Там — от одних, здесь — от других. Но здесь мы погибнем быстрее. От пули, а не от волков. Мы решили: чем раньше, тем лучше.　

— Дядя Аврум, тикайте! — заорал Розенфельд.　

Аврум не изменился в лице и не повысил голоса: «Вы пришли мешать нам? Нехорошо так поступать. Мы молимся не за себя. Мы молимся за всех, кто этого не умеет. Кто-то ведь должен у Него попросить, чтобы вам повезло».　

Больше нам в бараке делать было нечего.　

Мы не сказали им: «Спасибо». Мы не сказали им: «До свиданья». Мы повернулись и побежали к проходу, проделанному за офицерскими домиками группой Литвиновского. На бегу я заметил, что Зямка плачет. Он не стыдился слез, утирал рукавом глаза. Я толкнул его кулаком в плечо. Одними из последних покидали мы Собибур. С пулеметной вышки не прекращалась стрельба, слышны были разрывы мин, крики и стоны искалеченных.　

Подробностей штурма центральных ворот я не видел. С чужих слов знаю, что при штурме и на пути к лесу от мин и пулеметного огня погибло более ста человек.　

Последний ряд проволоки границу лагеря— пересекли мы засветло не позднее семи вечера. У старой мельницы встретились с другими красноармейцами. Нас ждали Шубаев, Цыбульский, Вайцен, Аркадий Вайспапир, Михаил Ицкович и Семен Мазуркевич.　

Вот так, не убив ни одного немца, я участвовал в восстании в лагере смерти Собибур. Вечером 14 октября 1943 года большинство узников были на свободе. На чужой, контролируемой врагом территории и с минимальными шансами надолго сохранить жизнь.　

Для тех, кому удалось пережить этот день, начиналось самое трудное.