Проснулся от тишины.

За окном было ещё темно, точнее уже серо. Я лежал, глядя в потолок, и пытался представить, что всё это сон. Вот вообще всё. Что сейчас встану, умоюсь, сварю кофе на газовой плите и поеду на работу.

Зажмурившись, я по какому-то наитию — одновременно испугавшись что схожу с ума, громко выкрикнул:

— Желаю вернуть всё обратно!

Ничего не произошло. Я там же, за окном так же серо. Вокруг привычный интерьер — облупившаяся краска на стенах, трещина в углу.

— Ладно, — сказал я сам себе. — Не сработало.

Свесившись с кровати, заглянул вниз. Кейс стоял на том же месте, где я его оставил вечером. Я проверял его, наверное, раз десять, прежде чем уснуть. Всё на месте. Я выдохнул, сел.

Сон мне снился тяжёлый, но я не помнил какой. Осталось только чувство — будто падал куда-то долго-долго, а внизу ничего не было. Проснулся с этим чувством, и оно не отпускало. Сел, свесил ноги с кровати. Пол был холодный, нащупал тапки, надел.

Потом нашарил рубаху, накинул на плечи, вышел в сени.

В углу стояло ведро с водой. Налил в кружку, выпил. Вода была прохладная, умываться не хотелось, но зачерпнул пригоршню, плеснул в лицо, прогоняя остатки сна.

Есть тоже не хотелось. Утром всегда так, но надо, а то когда потом?

Достал сухарь, сунул в воду, размочил слегка, пожевал стоя, глядя в окно. За окном темнела станица. Не та, что была раньше, с петухами и дымом из печных труб. Другая. С обгоревшими стенами, с провалами вместо крыш, с чёрными окнами, в которых никто не зажигал свет. И только в одном месте, далеко, за рекой, горели костры.

Говорят, крысы — самые живучие твари. Я не согласен. Самые живучие — люди. Причём живучие вопреки. Крысы выживают, потому что подчиняются инстинкту. Они чуют опасность, уходят, прячутся, плодятся. Они убивают, когда надо есть, когда надо защищать нору. В них нет злобы, нет отчаяния, нет надежды. Есть только жизнь.

А люди? Люди выживают, когда всё против них. Когда логика говорит: сдохни. Когда шансов нет. Когда смерть уже пришла и сидит на пороге. Они всё равно встают. Не потому, что сильнее. Не потому, что умнее. Потому что не могут иначе.

А еще крысы никогда не ставят цель убить. А люди ставят. Убивают обоснованно, по объективной причине. Мы убили раненых немцев не ради еды, не ради защиты. Ради знания. Чтобы понять, как это работает, чтобы потом, может быть, спасти многих других. Мы стали как крысы? Нет. Крысы не мучаются после. А я мучаюсь. Не от того, что убил. От того, что не знаю, правильно ли. И от того, что, если правильно — почему так стрёмно?

Вот она, разница. Крыса не спросит себя: а правильно ли я сгрызла этот корень? Она просто грызёт. А человек спрашивает.

Отмахнувших от порядком уже надоевших мыслей, я дожевал сухарь, оделся, взял кейс, вышел.

Небо на востоке чуть светлело, но звёзды ещё не погасли. Пикап стоял во дворе, где я его оставил. Сел, завёл, покатил к ремонтной площадке.

Там работа не прекращалась. Мужики не спали. Те что были ближе, трое, все чумазые, возились у гусеницы, которую никак не могли поставить на место. Я подошёл, спросил, есть ли свободный генератор. Старший, Иван Матвеевич, из пришлых, кивнул, отвёл меня к навесу.

— Вон, два стоят. Вчера проверяли, работают. Любой забирай.

Вдвоем загрузили в пикап. Он спросил, зачем, я сказал — надо проверить один агрегат. Подробности его не интересовали. Он молча помог закрепить и ушел.

Я сел за руль, развернулся и поехал обратно домой. Не хотелось тащиться далеко, если можно открыть портал прямо во дворе.

Загнал пикап во двор, заглушил мотор. Вытащил генератор из кузова, поставил на землю. Подключил прибор, завёл генератор. Прибор загудел, экран засветился.

Девять пиков. Я выбрал девятый — тот, новый. Нажал «Set». Прибор загудел громче, экран мигнул. Марево не открылось. Я подождал. Ничего. Попробовал ещё раз. Тот же результат.

— Чёрт, — сказал я вслух.

Я смотрел на экран, пытаясь понять, в чём дело. И тут заметил. В углу дисплея, едва заметная, мигала стрелка. Маленькая, едва различимая, но она была. Она указывала направление.

Подняв глаза, я посмотрел, куда она показывает. В сторону где когда-то был портал. Где я впервые попал в болотный мир.

— Вот оно что, — сказал я.

Свернул прибор, заглушил генератор. Закинул всё обратно в кузов. Сел за руль, выехал со двора.

Дорога была разбитая, в ямах, притормаживая, я объезжал воронки. Слева, в кювете, чернел остов того же бронетранспортёра, справа — сгоревший мотоцикл. Я сбавил скорость, впереди темнели кусты чилиги — низкие, корявые.

Ехал так же долго, потому что медленно.

Добравшись до места, заглушил мотор. Вылез. Генератор не стал выгружать из кузова — так и оставил. Протянул провода, подключил прибор. Генератор затарахтел, прибор загудел, экран засветился.

Девять пиков. Я выбрал нужный. Нажал «Set». Марево открылось не сразу. Сначала лёгкая рябь, потом дрожащий воздух, потом — проход.

Накинув на одно плечо рюкзак, на другое автомат, я перекрестился, и шагнул в портал.

Болотный мир встретил тишиной. Даже жижа под ногами не чавкала — подсохла, покрылась коркой. Смена года? Оглядевшись, пошёл к стойбищу. Дорога была знакомая, но всё изменилось. Деревья, и так голые, совсем высохли, почернели. Вместо привычной сырости, сухой, колючий воздух, пахнет гарью.

Я ускорил шаг. Дымом запахло отчётливо, когда я вышел на опушку. Свалка открылась сразу — горы хлама, покрышек, железа. Мой автобус стоял на месте, но всё было раскидано. Дверь сорвана, внутри перевёрнуто, вещи разбросаны, спальник вытащен и порван. Кто-то искал что-то. Или просто крушил.

Я прошёл дальше. Хижины дикарей сгорели. От них остались только обугленные жерди да кучи пепла. Костёр в центре погас, котел валялся поодаль. Я пошёл туда, где стояла хижина деда.

Она тоже сгорела. Всё, что осталось — пепел да несколько обгоревших палок. Я переступил через них, посмотрел. В пепле что-то блеснуло. Я присел, разгрёб руками — медаль «За отвагу».

Вопросов было много, но времени, я так чувствовал, почти не оставалось. Что здесь произошло? Где дед? Где дикари?

Никого. Только тёмные пятна на земле, очень похожие на кровь. Много пятен. Я насчитал десять, потом сбился.

Пройдя в центр стойбища, туда где дикари жгли костер, я остановился. На месте костра лежал огромный плоский камень. А на нём тело без головы.

Подойдя ближе, я присмотрелся. Тело было одето в лоскутную одежду — дикарь. Голову отрубили недавно, кровь ещё не засохла, только загустела, почернела. Руки сложены на груди, ноги вытянуты. Кто-то положил его так, специально. После того, как убил.

Ритуал?

Резко появилось предчувствие чего-то нехорошего. С трудом отведя взгляд от трупа, я сжал в руке дедову медаль, повернулся и пошёл прочь. Интуиция кричала об опасности, я не мог понять откуда она исходила, но внутренний голос буквально кричал — беги! Я оглянулся в последний раз — сгоревшее стойбище, разорённая свалка, тело на камне. И побежал.

Добрался быстро, сам не заметил как. Не задерживаясь, шагнул в портал. Генератор всё так же тарахтел, прибор гудел. Вокруг никого не было. Выключив питание, свернул провода, погрузил всё в кузов. Сел за руль, завёл мотор.

Я выехал на свою же колею в траве. В голове гудело.

Что там случилось? Кто напал на стойбище? Те, кто охотился за дикарями? За дедом? За прибором?

А дед? Почему он бросил медаль? Добровольно бы он с ней никогда не расстался. Я помнил, как он гладил её пальцами, когда рассказывал про своего деда, про войну. Он говорил, что это единственное, что осталось от той жизни. Значит, не добровольно. Значит, заставили. Или он сам оставил, чтобы я что-то понял. Но что?

И почему он принёс прибор, а сам не вышел? Мог же. Шагнуть в портал, и всё. Что-то держало его там?

А ротмистр? Молодой? Где они?

Тело на камне — это знак? Предупреждение? Или просто жертва? Ритуал?

На фоне обезглавливания подобных мне, выглядело такое предупреждение зловеще. Может, это те, кто разорил стойбище, оставили тело как послание: «Не лезь».

Или как приглашение?

Я сжал руль. Медаль лежала в кармане. Я достал её, подкинул в руке. Тяжёлая.

Дед жив. Я знал это. Чувствовал. Медаль — не прощание.

Впереди показалась станица. Дым, руины, костры за рекой. Жизнь.

Прибавив газу, я поехал в госпиталь.

У входа, на большом камне, который когда-то был частью какой-то ограды, сидел Олег. Курил, смотрел в землю. Лицо у него было серое, глаза красные, зарос весь. Я подошёл, встал рядом. Молчал. Потом сказал:

— Дай сигарету.

Он достал пачку, протянул. Я прикурил, затянулся. Горький дым обжёг горло, разлился теплом в груди. Хорошо.

— Как сын? — спросил я.

Олег поежился. Посмотрел куда-то в сторону.

— Очнулся сегодня ночью. Поговорил даже.

Я кивнул. Хорошая новость. Первая за долгое время.

— А жена?

— Жена почти поправилась, — он усмехнулся. — Ей повезло больше, раны заживают быстро, организм справляется. Думаю через пару дней даже следов не останется.

Я затянулся. Дым уходил в серое небо. Хоть что-то хорошо. Хоть что-то.

Мы докурили.

— Поехали, — сказал я.

Он посмотрел на меня, кивнул. Спросить, куда, не спросил. Знает.

Я сел за руль, Олег рядом. Завёл мотор, развернулся.

Ехали молча. Я объезжал воронки, где-то приходилось сбавлять скорость до первой передачи. Олег смотрел в окно.

Коровник показался из-за пригорка. Тёмный, серый, с провалившейся крышей. Мы подъехали, я заглушил мотор.

Проволока торчала на месте, дверь не тронута. Олег раскрутил, открыл.

Я надеялся на это, но все равно, то что предстало перед глазами было весьма неожиданно.

Мертвые немцы ожили.

Первый сидел, прислонившись к трубе. Тот, что с перевязанной головой. Цепь была натянута, звенья скрипели при каждом его движении. Он смотрел на нас. Нет, не смотрел — скалился. Глаза красные, бешеные, зрачки расширены так, что радужки почти не видно. Слюна капала на грудь, на цепь, на бетон. Он зарычал, когда увидел свет. Цепь заскрежетала, труба зашаталась. Я думал, не выдержит.

— Воскрес, — сказал Олег. Голос спокойный, но я чувствовал, как он напряжён.

Второй — пожилой, с простреленной грудью — сидел на корточках, уткнувшись взглядом в стену. Рот открыт, из него текла слюна. Он мычал что-то нечленораздельное, тихо, монотонно. Как магнитофон зажевавший кассету. Третий лежал, как мы его оставили. Мёртвый.

— Двое, — сказал я.

— Двое, — повторил Олег.

Первый рванулся снова, зарычал, но цепь дёрнула его назад, он упал, забился, заскрёб ногтями по бетону.

— Этого оставлять нельзя, — сказал Олег.

— Знаю.

Мы подошли ближе. Он поднялся, снова бросился, снова упал. Я достал пистолет. Взвёл курок. Выстрелил. Пуля вошла ему в лоб, он упал, затих. Я ждал. Секунд двадцать, наверное. Потом он зашевелился. Медленно, тяжело, будто тело не слушалось. Начал подниматься. Я выстрелил ещё раз. В висок. Он упал, замер. Я ждал. Минуту. Две. И он снова зашевелился.

Олег сходил в машину, принес топор. Тяжёлый, с длинным топорищем. Размахнулся, ударил. Потом еще и еще. Голова долго не хотела покидать тело, но в итоге всё же отвалилась, гулко шмякнувшись о бетон.

— Помоги, — попросил Олег.

Мы взяли тело за ноги, оттащили к стене. Олег поднял отрубленную голову, осмотрелся, и размахнувшись, выкинул ее через дыру в крыше. Не знаю, зачем. Просто так.

Потом вытер руки о штаны.

— А этот? — кивнул он на второго.

Пожилой сидел, не двигаясь. Мычал. Смотрел в стену. Пускал слюни. Он даже не повернул головы, когда мы стреляли. Просто сидел и мычал. Монотонно, бессмысленно.

— Оставим?

Я смотрел на него. Овощ. Ничего не понимает, не чувствует. Но жив. Дышит.

— Давай, — сказал я. — Может еще очухается…

Олег кивнул. Ничего не сказал.

Мы вышли, закрыли дверь. Я замотал проволокой, проверил — держит. Олег уже курил, прислонившись к кузову пикапа. Протянул мне пачку.

Я взял, закурил тоже. Смотрел на коровник. Внутри было тихо. Только ветер шумел в дырявой крыше.

— Почему так? — спросил я. Не у Олега — у себя.

— Что?

— Штауффенберг. Ему вкололи мою кровь, выстрелили в голову. И он воскрес нормальным. Не зверем, не овощем. Говорил, соображал. А эти… — я кивнул на коровник. — Один бешеный, второй — пустышка. Почему?

Олег молчал. Я и сам не ждал ответа.

Может, дело в состоянии перед смертью? Может нельзя полудохлых?

Или дело в крови? Мало? Много?

А может, дело в них самих. В том, кем они были. Штауффенберг — аристократ, офицер, человек с волей. Может, его разум оказался сильнее? Смог удержать себя по ту сторону, пока тело воскресало? А эти… простые солдаты. Может, у них не хватило сил. Не хватило того, что делает человека человеком.

Или всё проще. Может, это лотерея. Полковнику — повезло, а этим — нет.

Я затянулся, выпустил дым. Мысль была неприятная. Если это лотерея, то я никогда не смогу предсказать результат. Никогда не смогу гарантировать, что тот кого надо спасти, не станет бешеным. Или овощем.

— Надо ещё пробовать, — сказал Олег. Голос у него был глухой, спокойный. Он не спрашивал — утверждал.

— Надо, — согласился я.

Олег кивнул, развернулся и пошёл к машине. Сел за руль, я — рядом. Пикап чихнул, завёлся. Мы выехали на дорогу, едва не столкнувшись с запряженными лошадьми телегами. Лошади шли медленно, лениво переставляли ноги. Рядом — конвой. Пятеро наших с автоматами, человек десять немцев с лопатами.

— Похоронная команда, — сказал Олег, не глядя на меня.

Я кивнул. Тела лежали вповалку, накрытые брезентом. Из-под него торчали ноги, руки, чей-то затылок. Человек двадцать, наверное. Может, больше. Те кто за ночь умер. Хоронили их далеко, за периметром, в общих могилах. Одну могилу — на один день. Ни имён, ни крестов.

Олег сбавил скорость. Я смотрел на телеги, на конвойных, на немцев с лопатами. Один из них, молодой, с перевязанной головой, споткнулся, упал. Наш подождал пока тот встанет, толкнул в спину, заставил идти.

Мы пропустили телеги, дали им отъехать подальше, и только тогда Олег тронул пикап с места.

Лагерь пленных был близко. Мы подъехали к воротам, я вышел. Старший, молодой парень с автоматом, узнал меня, вытянулся.

— Нам нужны люди, — сказал я. — Для допроса.

Он кивнул даже не спросив зачем, и не вспомнив про вчерашнюю «партию». Авторитет — штука такая.

Я пошёл к навесу, выбрал четверых, тех, кому оставалось недолго. Двое с простреленными ногами, у одного уже начиналась гангрена. Третий — без глаза, рана почернела, дышал тяжело. Четвёртый — с перевязанной головой, весь в бинтах, лежал неподвижно.

Здоровые сидели кучками, смотрели в землю. Я подошёл к ближайшим, показал пальцем на раненых, потом на пикап. Они сначала не поняли. Переглянулись. Я повторил жест — более резко, более понятно. Один, постарше, кивнул, поднялся. Второй — следом.

Я повёл их к навесу. Они подхватили первого — с простреленной ногой, тот застонал, но не сопротивлялся. Понесли к машине. Олег открыл борт, помог уложить. Потом второго — с гангреной, третьего — с выбитым глазом, четвёртого — с перевязанной головой. В кузове стало тесно. Я посмотрел на здоровых. Они стояли, ждали, смотрели на меня. Я показал на кузов. Они не двинулись. Я показал ещё раз. Тот, что постарше, понял первым. Не испугался, наверное подумал что для разгрузки, запрыгнул, сел на борт. Второй за ним, так же беспечно.

Поехали сразу в коровник, катать туда-сюда не было времени.

Тормознув напротив ворот, Олег вышел, откинул борт, здоровые пленные вылезли первыми. Я показал на раненых, они поняли. Молча принялись выгружать. Когда закончили, встали рядом, смотрели на нас. В глазах — вопрос. Ещё не страх. Просто непонимание: зачем их привезли, что дальше.

Олег достал пистолет. Навёл на них.

Здоровые замерли. Я достал шприц, набрал из вены кровь. Подошёл к старшему. Он смотрел на шприц, на мою руку, на пистолет Олега. Понял. Дёрнулся, попытался отскочить, закричал. Я ударил его в лицо. Он отключился, упал на землю. Второй побежал. Олег выстрелил, немец упал.

Я сделал укол первому. Олег подошёл, выстрелил в голову. Тело дёрнулось и затихло.

— Записывать надо, — сказал я. — Кому, сколько, в каком состоянии.

Олег кивнул, ничего не сказал.

Я достал блокнот — предусмотрительно взятый из дома. Написал: первый — здоровый, укол пять кубиков. Второй — здоровый, сначала убит, потом укол 5 кубиков. Отложил блокнот.

Остальные, — те, кто умирали, не сопротивлялись. Я делал уколы, Олег стрелял. Я записывал: второй — гангрена, третий — глаз, четвёртый — голова. Время, доза, состояние. Потом приковали всех к трубам. Цепи едва хватило.

Вышли, закрыли дверь. Я замотал проволокой. Олег уже курил. Протянул мне пачку. Я взял, отвернулся, прикурил. Когда поднял глаза, напротив снова стоял карлик, так же выставив перед собой руку с поднятым большим пальцем. Я мигнул, он исчез.