Пройдясь по комнатке, я зафиксировал в голове факт одновременной смерти, или как сказал искин — прекращения существования администраторов, и усевшись в кресло снова, попытался упорядочить полученную информацию чтобы задать очередной вопрос.

Очередной из многих, потому что-то, что меня интересовало, множилось с бешеной скоростью. Вспомнился недавний сон, в котором дед называл меня программой-антивирусом, запущенной чтобы найти заразу и уничтожить.

Здесь же искин зовёт меня «администратором», что в моём представлении совершенно разные вещи, и как они вяжутся?

— Послушай, — сказал я, глядя на застывшее лицо голограммы. — Мне тут на днях говорили, что я теперь нечто вроде антивируса. Программы, запущенной системой для поиска и уничтожения угрозы. Это так?

Искин молчал, игнорируя или тормозя.

— Отвечай, — потребовал я.

— Метафора примитивна, но функционально близка к истине. Администратор действительно выполняет функции, схожие с антивирусным алгоритмом. Разница в том, что антивирус действует автоматически, а вы, как администратор, обладаете свободой воли и правом выбора.

— Значит всё же так.

— С поправкой на упрощение — да. — согласился искин.

— Ладно, другой вопрос, на счёт крови. С твоих слов получается что моя кровь это код, который перезаписывает повреждённые участки. Так?

— С поправкой на упрощение, да. — повторилась голограмма.

— Но здесь, в твоих системах, моя кровь работает как ключ или как опознавательный знак? Пропуск? Это одно и то же?

Искин замер на две секунды. Потом ответил.

— Запрос на стыке нескольких дисциплин. Точный ответ может быть вами не понят, но я отвечу.

— Да уж попробуй…

— Ваша кровь содержит уникальную генетическую последовательность, распознаваемую системой как маркер администратора. Одновременно эта же последовательность, будучи введённой в организм другого существа, запускает каскад репаративных процессов на клеточном уровне. Она действительно перезаписывает повреждённый генетический материал, внося изменения в саму структуру матрицы.

Получилось действительно сложно, поэтому я попросил:

— А если по-простому? Так чтобы без этих умных слов?

— Принял. — кивнуло лицо. — Ваш генетический код это одновременно активатор для доступа и инструмент восстановления. Двойная функция, заложенная при вашем создании. — отчеканил искин, повыбрасывав излишнюю терминологию.

— При создании? — тут я снова напрягся, не нравилось мне это определение.

— Извините. Ошибка формулировки. Не создании, при вашем определении администратором.

— А разница?

Искин снова замер. На этот раз пауза была дольше.

— Данные о процедуре определения отсутствуют. Я фиксирую факт: вы являетесь носителем административного генокода. Как именно вы его получили — неизвестно. Возможно, он был унаследован, или, что более вероятно, приобретён в результате определенного взаимодействия с системой.

Перед глазами встали те, кому я вводил свою кровь. Некоторые ожили или выздоровели, получив сверхспособности, некоторые не очнулись вовсе, либо очнулись, но сошли с ума.

— Почему моя кровь работает не на всех? Одни оживают и становятся лучше чем были. Другие не просыпаются, или превращаются в безумцев. В чём причина?

Искин моргнул.

— Всё дело в совместимости. Ваш генетический код это очень сложная структура, содержащая определенные инструкции для клеточной репарации, которые, как бы точны они не были, принять способен далеко не каждый организм. Это нечто вроде пересадки органа. Попался генетически близкий к донору реципиент, тогда трансплантат приживается. Если не попался — начинается отторжение.

— И что определяет близость?

— Здесь несколько критериев. Первый, и самый главный, исходная генетическая совместимость. Те люди чей генотип близок к вашему, переносят процедуру гораздо легче. Второй критерий, состояние организма на момент введения крови. Чем тяжелее повреждения объекта, тем выше риск, что репаративные процессы выйдут из-под контроля. Третий критерий это психологическая устойчивость. Ведь перезапись затрагивает не только тело, но и мозг, его нейронные связи. Сознание реципиента может не справиться с изменениями, точнее с их обилием и скоростью воздействия.

— То есть те, кто сошёл с ума, — их мозг просто не выдержал?

— Верно. Нейронные сети мозга этих реципиентов перестраивались быстрее, чем психика успевала адаптироваться. Это как попытаться установить новую операционную систему на работающий компьютер без перезагрузки. Часть данных в итоге будет утеряна, другая часть искажена. В результате получим нестабильность, сбои, а в худшем случае образуется полный коллапс личности.

— А те, кто не очнулся?

— В этом случае код полностью отвергнут организмом. Его иммунная система восприняла вмешательство как угрозу и уничтожила её раньше, чем началось восстановление, репарация.

— Но подожди, а если кровь вводилась уже мертвому? У трупа-то какая может быть иммунная система?

— На генном уровне нет разницы, живой организм, или уже не функционирующий, код ДНК не меняется.

Я потёр подбородок. Информация становилась все более противоречивой.

— Ясно, а те кто выжил и стал сильнее, они теперь тоже «администраторы»? Или «инструменты»?

— Измененные с помощью вашего ДНК получили фрагмент административного кода, но администраторами не стали. Система не наделяет их правами доступа на основании лишь схожего генотипа.

— Значит инструменты?

— Нет, инструментами назвать их тоже нельзя.

— Тогда что?

— Скорее побочный продукт вашего вмешательства, ведь фрагмент кода продолжает работать в их организмах, усиливая физические и когнитивные способности.

Ну вот, хоть что-то позитивное. — мельком подумал я, — Выходит что те кому посчастливилось ожить в нормальном виде, свободные от обязательств перед неведомой системой сверхлюди.

— Им это чем-то грозит?

— При отсутствии осложнений, ничем. Они проживут дольше обычного человека, будут меньше болеть, возможно смогут самостоятельно восстанавливать утраченную функциональность. Скорее всего у них проявится какая-то необычная для вашего вида способность, или особенность. Но если их организм когда-либо начнёт отторгать код, последствия могут быть фатальными.

— Что именно произойдёт?

— Организм отторгнет административный код, но это не станет концом его существования, и не приведет к биологической смерти. Разрушится сама личность на уровне базовых алгоритмов. Погасятся все эмоции, все привязанности. Полностью отключатся моральные ограничения. Другое же: оценка выгоды, анализ угрозы, оптимизация ресурсов — возведётся в абсолют. Особь превратится в автомат, действующий рационально в 99% случаев. У него больше не будет сострадания, не будет любви, сотрется чувство долга. В таком состоянии особь либо умрет физически из-за отказа жизненно важных органов, лишённых привычной нейрорегуляции, либо продолжает существовать как некий субъект, полностью лишённый человечности.

Выслушав ответ, я подумал что кажется знал одного такого «бракованного», это был Клаус. Хотя с другой стороны, если хотя бы часть того что он мне рассказывал, правда, у него были причины вести себя так и без системных сбоев в башке.

— Ладно. Теперь о главном, — стараясь сосредоточиться, продолжил я. — Мне сказали, что надо найти заразу и изолировать или уничтожить. Что такое «зараза» с точки зрения системы?

— Любой фактор, угрожающий выполнению миссии ковчега.

— И что сейчас угрожает миссии?

— Неконтролируемые выбросы энергии — раз. Нестабильность порталов — два. Разгерметизация жилых палуб — три. Деградация центрального процессора — четыре. Повреждение базы данных — пять. Утрата контроля над частью дронов — шесть.

Когда он снова сказал про разгерметизацию, меня словно что-то кольнуло.

— Погоди. Ты сказал — разгерметизация жилых палуб. Что ты называешь палубами?

— В вашем понимании это параллельные реальности.

Я замер, соображая.

— В каком смысле?

— Ковчег был спроектирован как многомерная структура. Каждая его палуба изначально являлась отдельным изолированным измерением, в котором хранился генетический материал определённой цивилизации. После аварии и повреждения центрального процессора, ковчег стал интерпретировать параллельные миры системы в которой оказался как собственные палубы. Из-за поломки у него стерлась грань между внешним и внутренним.

— То есть, когда ты говоришь «разгерметизация палуб», ты имеешь в виду…

— Именно. Пробои между мирами. Появляющиеся хаотично и бесконтрольно аномалии. Для системы это выглядит как пробоина в корпусе корабля.

Услышанное настолько стало для меня откровением, что я даже не сразу смог уложить это в голове, оно не помещалось, было слишком чужеродным, неправильным.

— Значит, аномалии для ковчега, это просто дыры в обшивке?

— Так точно. Но с одним уточнением.

— Каким?

— Ковчег повреждён, и его алгоритмы искажёны. Из всех подключённых реальностей сохранившей «плавучесть» он считает только одну. Все остальные миры воспринимаются им как аварийные, разгерметизированные палубы, подлежащие эвакуации. Поэтому он переносит генофонд именно туда, рассчитывая загерметизировать его и сделать единственным уцелевшим отсеком.

— А что будет с теми мирами, откуда забирает людей?

— Он их изолирует. Или пытается нейтрализовать. Особенно те, где обнаруживает технологии, способные повредить его структуру.

Я слушал, и не понимал. Не понимал что может повредить то, что летает сквозь пространство и время, несет в себе память цивилизаций и путает свои палубы с целыми планетами?

— Какие технологии?

— Ядерное оружие в первую очередь. Ковчег фиксирует ядерные взрывы как критические пробоины и классифицирует цивилизации, обладающие таким оружием, угрозами для миссии. Он пытается закрыться от них, разрывая порталы, но часто это приводит к обратному эффекту — возникают новые аномалии.

— Выходит, — подытожил я. — Он фиксирует разгерметизацию и пытается её устранить. Но его действия ограничены повреждённым процессором, и вместо того чтобы закрыть пробоину, он иногда, наоборот, расширяет её или создаёт новую?

— Верно. Это похоже на ситуацию, когда больной орган посылает ложные сигналы, а мозг на них реагирует, усугубляя болезнь.

Я представил корабль с пробоиной в корпусе и матросов задраивающих переборки, отсекая затопленные отсеки. Кто остаётся по ту сторону, считай обречён. Но так спасают корабль. И те, кто на «задраенной» палубе, выживают.

— Слушай, — сказал я. — Ну вот спас он одну палубу, а дальше что? Что будет с теми кого он «отрезал»?

— Они будут затоплены.

— Погоди. Что значит «затоплены»? Я не совсем понимаю этот термин применительно к целым реальностям. Вот, например, в моём мире была ядерная война. Много людей погибло, почти всё разрушено. Но планета не перестала существовать. Земля осталась. Часть людей выжила. Постепенно, может быть через поколения, они оправятся. Да, тяжело, да, многие умерли и еще умрут, но не все же. Так почему ты говоришь «затоплены»? Это же не гарантированное уничтожение всего живого?

Искин ответил без промедления:

— Вы правы: ядерная война сама по себе не уничтожает планету. Биосфера деградирует, но не исчезает полностью. Часть населения может выжить. Однако здесь речь не о естественном ходе событий. Ковчег не будет ждать, он сам «затопит» эти палубы.

— То есть? — я напрягся, не веря своим ушам.

— Ковчег инициирует полное прекращение существования мира, ликвидируя саму реальность как целостную структуру. Пространство, время, материя — всё, что составляет данную палубу, будет свёрнуто в сингулярность или переведено в неразличимый фоновый шум. С его точки зрения это делается для того, чтобы прервать агонию которая мучает и мир, и сам ковчег. Проще говоря, он предпочитает быстро уничтожить нестабильную палубу, чем позволить ей медленно разлагаться, создавая новые аномалии.

— То есть… он не просто бросает эти миры на произвол судьбы? Он их целенаправленно убивает? Полностью?

— Да. Ответ звучит именно так. «Затопить» в терминологии ковчега означает полностью прекратить существование.

Я резко выпрямился в кресле. В голове пронеслось: мой родной мир, те люди, что ютятся в убежищах, подземках, те вцепившиеся в жизнь кто придумал радиопротекторы, кто выращивает крыс на мясо и какой-то мох на витамины? Всех их этот безумный корабль считает «палубой» и собирается «затопить»?

Бред, бред, бред и ещё раз бред. Этого не может быть, может я сплю?

Сильно ущипнув сея за руку, я сморщился не столько от боли, сколько от понимания что это не сон, и безумная машина действительно решила почти всех похерить. Или вообще всех?

— А что будет с тем миром который он решил оставить? В нем же тоже полно аномалий?

Искин выдержал паузу.

— Если стабильность в нем будет окончательно нарушена, а процесс повреждения станет необратимым, — ковчег применит ту же меру. Пока этого не произошло. Эта палуба считается приоритетной для сохранения — именно туда переносится генофонд. Но если она перестанет быть функциональной как приёмник, решение может быть пересмотрено.

— То есть он может в любой момент решить, что мой мир больше не нужен, и просто… щёлкнуть — и всё?

— Да. Это жёсткий протокол выживания самого ковчега. Он не испытывает злобы или жестокости. Он просто устраняет то, что угрожает его миссии или не может быть спасено. Для него «затопление» палубы — это ампутация гангренозной конечности, чтобы спасти всё тело.

Если информацию о возможной гибели чужих миров я воспринял относительно спокойно, то тут меня пробрало. За последний десяток лет я почти утратил способность к сопереживанию, и всё что не касалось моих близких, меня не особо интересовало. Но здесь-то он говорит о Степи, о мире который стал мне домом. Мире в котором остались мои жена и мои дети.

— Но там же люди? Реальные, живые. Да, они воюют, умирают от голода, от радиации, но они есть! А он хочет их просто… стереть?

— Повторяю: ковчег не различает эти категории. Палуба — это палуба. Если она не герметична и не подлежит восстановлению, её удаляют.

Я снова замолчал, стянул с себя шлем, достал сигарету. Надо было подумать.

Нет, я не собирался рыдать над теми кого ковчег приговорил к смерти. Они мне никто. Но сам факт не помещался в голову. Как, как такое возможно? И самое главное, что будет если он решит что наша «палуба» дала течь? Она так же станет мишенью для этого существа? Точнее даже не существа, — механизма запущенного хрен пойми когда и хрен пойми кем.

Эмоции давили на меня, но я гасил их, понимая что информация — главная ценность в данный момент. Поэтому отмахнулся от мрачных мыслей, докурил, и вновь натянув шлем, продолжил, представив лицо деда из болотного мира.

— Это Павел. Он пропал много лет назад, когда рядом с нашим посёлком появилась аномалия. Его затянуло в портал. Он оказался здесь, в болотном мире. Объясни, как он связан с системой.

Искин замер на несколько секунд.

— Да, этот объект зафиксирован в регистрационном журнале. Он был перенесён на одну из внешних палуб в результате неконтролируемого открытия портала. Его генетический код был частично совместим с протоколами ковчега. Система не назначила его администратором, но нашла ему другое применение.

— Какое?

— Он стал одним из ретрансляторов. Его сознание было подключено к информационной сети ковчега, что позволило ему контактировать с нужными ковчегу объектами.

— То есть он — «инструмент»?

— Да. Инструмент системы. Не такой универсальный, как администратор, но полезный для выполнения определённых задач.

— Он всё ещё жив?

— В биологическом смысле — да. Но его сознание практически полностью интегрировано в систему. Он больше алгоритм, чем человек.

Услышав такой вердикт, я не удивился, все эти факты легко ложились в общую картину. Вся чертовщина с приходящими духами и прочими «чудесами», есть не что иное как проделки присланного к нам иноземного мегамозга. Оставалось выяснить главное, как выполнить задачу по заделке дыр.

— С этим ясно, поехали дальше. — продолжил я. — Если аномалии — это пробоины в палубах, то что или кто их создаёт? Ковчег?

— И да, и нет. Изначально порталы открывались ковчегом контролируемо — для сбора генетического материала. После повреждения процессора контроль был утерян. Теперь порталы открываются хаотично, в том числе из-за паразитных сигналов, посылаемых поврежденной частью механизма.

— То есть он сам создаёт дыры, которые потом пытается заделать?

— Упрощённо — да. Повреждённый процессор отдает команды на открытие порталов, но не завершает их. В результате возникают незапланированные пробои. Другие подсистемы фиксируют их как аварийную разгерметизацию и пытаются закрыть.

— Получается замкнутый круг. Его можно разорвать?

— Да, если остановить генерацию ложных команд, изолировав повреждённый сектор процессора. Или найти способ стабилизировать порталы.

— А если этого не сделать?

— Тогда процесс будет продолжаться, пока все подключённые палубы не потеряют герметичность. Метафорически — пока корабль не утонет полностью.

— Метафора понятная, но если подытожить, выходит, что твой ковчег сам себя «топит» и сам же себя спасает?

— Да. Из-за повреждений его действия не всегда логичны. Он не может отличить внешний мир от собственных палуб, не может отличить аварию от нормы, не может остановить процесс, который сам же запустил. Именно поэтому нужен тот кто способен принимать решения, недоступные повреждённой машине.

— Но мои полномочия урезаны.

— Да. После конфликта предыдущих администраторов система ограничила права всех последующих. Вы не можете применять оружие ковчега, не можете управлять дронами, не можете конструировать новые формы. Вам доступен только сбор информации, анализ и очень ограниченный набор команд.

— Маловато для спасения тонущего корабля.

— Не могу дать четкую оценку.

Я откинулся на спинку кресла и долго сидел, пытаясь упорядочить ту кашу, которая образовалась в голове.

Повреждённый ковчег — это не разумный корабль, который всё знает и всё может. Это искалеченная машина, которая тащит людей в Степь, потому что её алгоритм «спасения генофонда» сошёл с ума. Она не может остановиться, не может исправить ошибку, не может даже понять, что ошибается. Она задраивает переборки наугад, иногда спасая, а иногда обрекая на гибель целые реальности.

Меня же она назначила антивирусом, запустив в заражённую систему. Моя задача — найти источник заразы и изолировать его. Но из-за какого-то конфликта предыдущих админов ничего путевого я сделать не могу. Просто нечем.

— Слушай, — сказал я, открывая глаза. — А если я решу ничего не делать? Просто сяду здесь и буду наблюдать. Что тогда?

Искин замер на целых десять секунд.

— Администратор не имеет права отменить миссию. Миссия заложена на аппаратном уровне, она не может быть изменена или удалена.

Я кивнул.

— Значит, выбор такой: либо продолжать спасать людей, создавая новые пробоины, либо остановить разрушение, задраить переборки и дать выжить тем, кто остался на уцелевших палубах.

— Упрощённо — да.

— И ты не можешь сказать, какой выбор правильный?

— Я не обладаю критериями для оценки этических дилемм. Моя задача — предоставлять информацию и выполнять команды администратора в рамках протоколов.

— То есть решать придётся мне.

— Да. Из нас двоих только вы обладаете свободой воли.

Я усмехнулся.

— Свободой воли, ограниченной повреждёнными протоколами безумного корабля, который не отличает палубу от вселенной. Так?

Искин промолчал.

Я поднялся с кресла, снял шлем. Надо было все хорошенько обдумать.