Скаллбелли

Рональд Малфи

1

Томми Даунингу было девятнадцать лет, однако в его глазах стояло то преследующее, пустое выражение, которое бывает у человека, стоящего на самом краю жизни. Принимая во внимание, через что наверняка пришлось пройти этому парню, Джон Джефферс не считал подобное сравнение чрезмерным.

Сидеть вот так рядом с ним было, конечно же, бесполезно — из повторного чтения полицейских отчётов и газетных статей, вышедших после инцидента, Джефферс извлёк бы куда больше информации, — однако Даунинги настояли. А Даунинги оплачивали четверть его гонорара.

Джефферс откинулся на спинку стула — складного деревянного сооружения у кровати мальчика, от которого у него ныла задница. Крупным человеком он, строго говоря, не был, однако сложён был крепко, и под слоями жира, ненароком накопившегося после второго развода в прошлом году, ещё угадывались мышцы. Консервированные супы, напичканные консервантами, жирный фастфуд и еда из микроволновки — вот что с тобой сделают. Правда, Вики сама была никаким поваром, но она хотя бы следила за тем, чтобы он не набивал брюхо чрезмерным количеством углеводов и насыщенных жиров, и добивалась, чтобы он тренировался хотя бы дважды в неделю. Что ж — теперь она изучает чужой рацион.

— Наша главная забота, помимо здоровья Томми, разумеется, — заговорил Карл Даунинг, выдернув Джефферса из его грёз, — это то, что полиция хранит такое молчание. Они перестали отвечать на наши вопросы и перезванивать нам. Я понимаю, что у них много дел, но мне не нравится вся эта тишина.

Джефферс кивнул.

— Понимаю, — произнёс он своим хорошо отработанным грубоватым голосом. Не будь Даунингов в спальне, он бы сунул руку под простыню и крепко ущипнул Томми — проверить, можно ли выбить из парня хоть какую-то реакцию. Надо признать, это было чертовски жутко: остекленевший взгляд, бледное лицо, тело — высохшая оболочка, способная, казалось, лишь дышать. Даунинги показали ему фотографии сына, сделанные до поездки — всего три месяца назад, — и на них был совершенно другой человек. На снимках — самоуверенный спортивный подросток с русыми волосами и уверенной, почти беззаботной ухмылкой. Тяготы мира ещё не успели отвесить пощёчину тому парню на фотографиях… хотя то, что от него осталось — лежащее в кататоническом оцепенении в своей комнате под родительской крышей, — было не просто пощёчиной.

Жизнь заехала тебе промеж ног, приятель , — подумал Джефферс, перемещаясь на неудобном стуле.

— То есть хотя бы какое-то общение, — продолжал Даунинг, видимо подавленный всем этим. — Нам кажется, что они что-то от нас скрывают.

— Вероятно, они боятся распространить неточные сведения, — предположил Джефферс, хотя сам был убеждён в совершенно иной причине, по которой полиция ограничила контакты с Даунингами — и с остальными семьями тоже, если уж на то пошло: а именно в том, что Томми Даунинг был подозреваемым. Трёхмесячное диссоциативное фугообразное состояние мальчика, медицински подтверждённое, без сомнения, оставило горький осадок у детективов, ведущих это дело. Слишком удобно, не правда ли? В конце концов, как допрашиваешь человека о местонахождении трёх пропавших друзей, когда этот тип практически пребывает в бодрствующей коме?

Джефферс встал. Из окон по обеим сторонам кровати мальчика он различал подёрнутый дождём горизонт Сиэтла. Великолепные серебристые полосы облаков вились меж высотными зданиями. Спейс-Нидл выглядела подозрительно похожей на фигурку с верхушки свадебного торта. Джефферс потёр переносицу, затем поднял с тумбочки рядом с кроватью мальчика папку-гармошку, куда он предварительно её положил. В ней хранились бумаги по делу — и не только о Томми Даунинге, но и о трёх остальных ребятах тоже. Пропавших подростках. Со всеми остальными родителями он уже встретился.

Внизу Дженнифер Даунинг предложила ему кофе — он вежливо отказался. Это была тихая женщина, чья беспрестанная нервозность намекала на употребление амфетаминов, и она вводила Джефферса в беспокойство. Внезапно он не желал ничего, кроме как покинуть этот дом.

— Вы уже говорили с тамошними копами? — спросил Карл Даунинг, пока жена подавала ему чашку кофе.

— Оставил им пару сообщений, но мне пока никто не перезвонил.

Глаза Даунинга нахмурились над кофейной кружкой, пока он отхлёбывал. — Видите, о чём я говорю? — произнёс он, прочистив горло.

— Это типично, — сказал Джефферс, переминаясь с ноги на ногу. — Копы узнают, что наняли частного сыщика, и думают: «Замечательно, вот ещё один неловкий идиот, который хочет отнять у нас время, задавая вопросы о том, чем мы и так уже занимаемся». Я такое видел не раз.

— Что вы с этим будете делать?

— Поеду туда и встречусь с ними лично. Предложу любую помощь, какой бы она ни была. Не то чтобы им нужна моя помощь, конечно, но лучше подходить к этому так, будто я приехал помогать им, а не наоборот.

Даунинг кивнул, однако взгляд его стал далёким. Рядом с ним жена тяжело опустилась на один из кухонных стульев. Отсутствие выражения на её лице заставило Джефферса захотеть поднести к её носу зеркало.

— Когда вы уедете? — спросил Даунинг, сделав ещё один глоток кофе.

Джефферс пожал плечами. На него вдруг навалилась усталость.

— Сегодня днём, — сказал он. — Не стоит терять время.

2

Как бы то ни было, это был шанс вырваться из города и намотать пробег на старый «Краун Вик». Он собрал кое-какую одежду и мелочи, в том числе два запасных магазина к «Глоку», затем выехал на шоссе Интерстейт-5 и двинулся на юг из города. Роясь в кассетах, разбросанных по салону «Краун Вика», он выбрал меланхоличный альбом «Jazz Impressions of New York» который, невзирая на название города, создавал идеальный фон для дождливого и унылого сиэтлского послеполудня.

К тому времени, как он остановился заправиться, купить пакетик семечек подсолнуха и кофе, который засыпал «Сплендой» сверх всякой меры, дождь утих, и солнце, казалось, жаждало произвести впечатление на остаток дня, прежде чем скатиться за горизонт океана. Джефферс обнаружил, что пребывает в неожиданно хорошем расположении духа. Он объяснил это своим отъездом из города, который порой ощущался как петля на шее. В последнее время слишком много ночей было потрачено в «Маккорли» — с большим пальцем, водящим по краю стакана с виски, пока мутное отражение осуждало его из зеркала, прикреплённого к стене и тянувшегося вдоль всей стойки. Никто не мог бы поспорить с тем, что за последний год он пьёт куда больше. Впрочем, Вики в пьянстве он не винил — напротив, был ей за него благодарен. Её поспешный уход из его жизни дал ему весомую причину снова взяться за старую привычку. Человек не алкоголик, если у человека есть причина пить. Ему, по крайней мере, так казалось. К тому же перед кем ему теперь отчитываться?

— Ни перед кем, — произнёс он вслух, удивившись звуку собственного голоса. Он снова был на дороге — бумажный стакан горячего кофе стиснут между бёдер, плавные звуки альт-саксофона Десмонда, подчёркнутые небрежными щёточными проходами Морелло, составляли ему компанию.

Где-то между Портлендом и Сейлемом он решил свернуть к побережью, выпустив старый «Краун Вик» на простор шоссе 101 США. Джефферс, выходец с восточного побережья — он перебрался сюда с первой женой, Корой, в начале девяностых, — всё ещё испытывал власть, которую великолепие тихоокеанского Северо-Запада имело над ним. В тот день Тихий океан выглядел как кованое олово, увенчанное белыми гребнями волн, и панорама была столь грандиозной, что Джефферс различал кривизну земной поверхности. Он вдавил педаль акселератора, и восьмицилиндровый монстр зарычал и выплюнул из выхлопной трубы чёрный дым. Джефферсу удалось удержать стрелку спидометра на стабильных восьмидесяти пяти милях, пока в зеркало заднего вида не показался полицейский мотоцикл. Он сбросил передачу и позволил «Вику» замедлиться до лёгкого галопа, не отрывая глаз от зеркала заднего вида и крошечной фигуры в шлеме на мотоцикле с полицейскими огнями, лавировавшем сквозь чёрные клубы выхлопа. В конце концов — и к счастью — коп свернул на съезд, и Джефферс снова с хохотом бросил педаль в пол.

По этому конкретному участку трассы он ехал не впервые, хотя в прошлый раз это было больше года назад. Тогда он ещё был с Вики, и они ездили на какой-то уикенд с дегустацией вин — она о нём вычитала в каком-то журнале или что-то в этом роде. Когда солнце начало опускаться за горизонт океана, а вода засветилась огнём алых и оранжевых тонов и всех цветов осенней листвы, Джефферс теперь недоумевал, как мог просчитаться со временем, которое требуется, чтобы проехать прибрежную дорогу. А ехал он к окрестностям Брукингса — что уже почти граница с Калифорнией. Он то и дело останавливался за кофе, чтобы поддерживать уровень кофеина, но это лишь вынуждало его чаще выходить помочиться у обочины.

К раннему вечеру он устал и охладел к пейзажам, раздражённый неуправляемым мочевым пузырём. Он заночевал в каком-то безымянном городке на побережье, где из окна номера мотеля были видны скалистый берег и маяк, вонзавшийся с полуострова в небо, точно перст Господень.

В номере он разделся до майки и боксёров, разложил на застоявшихся мильдью простынях целый пир из фастфуда и принялся изучать бумаги из папки-гармошки.

Сверху лежали материалы на Томми Даунинга, составлявшие большую часть документации. Медицинские отчёты, заключения, истории болезней, квитанции за домашний уход — весь этот ворох. Мало что из этого поможет выяснить, что в итоге произошло с мальчиком — и с его пропавшими друзьями, — однако Джефферс всё равно прочёл всё до конца. Когда он наткнулся на глянцевые фотографии двадцать на двадцать пять сантиметров с ранениями Даунинга, его передёрнуло. Карл Даунинг описывал ему ранения сына, но это был первый раз, когда Джефферс видел их собственными глазами. На животе и верхней части груди мальчика были зазубренные разрезы, предположительно нанесённые каким-то крючковатым клинком (согласно отчёту), которым был вырван значительный объём ткани; для закрытия ран потребовалось и зашивание, и скобки. К счастью, ни один из жизненно важных органов мальчика не был повреждён.

Медицинские отчёты квалифицировали состояние Даунинга как «имеющее кататонические черты» — в частности, отсутствие двигательной активности (обозначенное в отчёте термином «каталепсия»), невозмутимый ступор и хроническое апатичное состояние. В качестве причины его состояния указывалась «тяжёлая психологическая травма».

Джефферс перевернул страницу к следующей пачке документов — официальному полицейскому отчёту из Коустал-Грина, штат Орегон. Он начинался с появления Даунинга в городе приблизительно три месяца назад — растерянного, обильно истекающего кровью, неспособного ни говорить, ни понимать происходящее. Несколько свидетелей увидели, как он шатается по одной из лесовозных дорог, петляющих вверх по секвойному лесу; часть из них в конце концов подошла к мальчику и оказала посильную помощь — то есть усадила его на землю и вызвала полицию. Когда полиция прибыла, Даунинга немедленно доставили в больницу, где занялись его ранами. Его тогдашнее состояние звучало ничуть не лучше нынешнего. На фотографиях, сделанных полицией и приложенных к отчёту, был совершенно другой мальчик — не тот, что на снимках, показанных ему Даунингами в Сиэтле. Ни намёка на лукавый блеск в глазах, ни самоуверенной полуухмылки, ни уверенной осанки. Мальчик на полицейских фотографиях выглядел как фотографический негатив того другого мальчика. На каждом снимке выражение лица Даунинга выдавало ужас, который Джефферс мог лишь вообразить.

К делу прилагались краткие показания свидетелей, нашедших Даунинга и вызвавших полицию, но они ничего существенного не добавляли. Подозрительно отсутствовали какие-либо показания хозяев небольшого мотеля «Хэппи Брайер», где останавливались ребята, или хозяев заведений, где те питались. Об этих местах Джефферс знал, потому что семьи предоставили ему доступ к банковской информации детей, включая выписки по кредитным картам и снятия наличных в банкоматах. Они приехали на джипе девушки Харпер из Сиэтла в Коустал-Грин и провели две ночи в «Хэппи Брайере». Обедали в каком-то заведении под названием «Мо» и купили снаряжение для похода в магазине «Редвуд Аутфиттерс», тоже в Коустал-Грине. Встречались и другие незначительные расходы, хотя для Джефферса они были несущественны. Копы имели равный доступ к этим банковским выпискам, но, насколько знал Джефферс, не предпринимали ничего, кроме как сообщили семьям, куда отсылать документацию.

Странно , — подумал Джефферс. Особенно если они рассматривают версию насильственной смерти — очень странно.

Джон Джефферс знал, что такое копы. Ему было пятьдесят два, и это были годы, прожитые на износ. Человек с дипломом и кое-какими перспективами, он хотел стать полицейским, а не торчать в душном офисе, — так и поступил. Прослужив пять лет, он получил в уличной перестрелке на парковке у магазинчика в Хобокене пулю, после которой был навсегда переведён на кабинетную работу: нога и бедро повреждены, нервы на взводе. Он очень хотел вернуться на улицу, но больше не мог сдавать физические нормативы. Поэтому уволился. Перебрался на Флорида-Кис, где болтался без дела и пробовал себя в разных профессиях, включая барменство и игру на трубе в посредственном джазовом квартете. Случайная встреча с красавицей-певицей, смотревшей в звёзды, — Корой Гудман — заставила его собрать весь свой скарб и отправиться за ней в Лос-Анджелес, а потом в Сиэтл. В большинстве дней казалось, что профессию частного сыщика он обрёл случайно — так же, как люди случайно нащупывают на дне ящика одну и ту же липкую монету, которая всё никак не находит применения. Идея всё возвращалась к нему. Работу он понимал, а значит, мог быть сам себе хозяином. Двенадцать лет спустя это было просто то, чем он занимался, чем занимался всё это время. Он не просто привык к такому образу жизни — он смирился с ним, сдался ему, как человек без рук и ног, брошенный в море: да плевать, всё равно утонешь, можно прекратить сопротивляться.