Грейс собралась домой. Во лжи родителям призналась. Заранее сговорилась по телефону с Венди: пусть сестра будет на Фэйр-Окс, когда Грейс позвонит; пусть послужит буфером. Еще до исповеди поняла: если посмотрит еще хоть один документальный фильм о серийных убийцах, сама станет маньячкой. И вообще, что ей делать в Портленде, когда папа и мама – в Чикаго, и Лумис тоже, и сестры, и Джона? И крошка племянница, которой пока невдомек, каким разочарованием для семьи является ее младшая тетка. Эти люди к ней снисходительны, не требуют и даже не ждут, что она блеснет в постановке под названием «Жизнь». Она ведь младшенькая, она – вечное дитя. И Грейс заранее простила им чувство превосходства, сомнительным обоснованием которого служит только их априори более обширный опыт. Ей за ними все равно не угнаться. Ну а в благодарность за смирение семья ее опекает.

В «Орионе» была очередь, поэтому Грейс некоторое время околачивалась возле стойки – Бен заметил ее не сразу. Грейс подождала, пока он обслужит четырех клиентов. Наконец Бен выполнил последний заказ, шепнул что-то своему напарнику, снял фартук и вышел к Грейс.

– Соренсон, – сказал Бен не без смущения. – Какими судьбами?

У Грейс глаза давно были на мокром месте. Она прикусила язык – это подействовало, и довольно скоро у нее получилось выдать:

– Привет. Есть пара минут?

– Не хвастаясь – целых двадцать пять.

– Может, пройдемся?

Он напрягся:

– Да. Как пожелаешь, Соренсон.

Несколько минут они шагали в молчании, не глядя друг на друга. Раз Бен остановился, повел плечами, выгнул спину (по воскресеньям «Орион» открывается рано, и Грейс прикинула, что Бен уже часов восемь на ногах). Повернулся к ней и спросил:

– Что новенького? А то давненько не виделись.

– Ничего. В смысле – так, кое-что.

Понять бы, сколько успел выболтать Джона.

– Я действительно исчезла с радаров. Извини. Семейные проблемы.

– Ну и как теперь?

– Налаживается.

– Я видел твоего племянника.

– Он мне сообщил. Я… Бен, прости за то, что…

– Я не имею права интересоваться, где ты провела ту ночь.

– Имеешь.

– Нет. Все не так.

– Что конкретно?

– То, что между нами происходит. Мы с тобой… друзья. Просто друзья. У меня нет права злиться, волноваться и, блин, обижаться на тебя за такую ерунду, как ночь вне дома. Я не могу… Боже! Ощущение, что наша дружба себя изжила.

– Надеюсь, она продолжается. – Грейс помедлила. – Я совершила ошибку.

Бен остановился как вкопанный.

– Это было… всего один раз. С барменом. Ужасно глупо.

– Боже. Только не говори, что это тип из забегаловки «Возвращайся».

– Ну…

– Таки это гребаный ирландец?

– Совсем не к месту здесь интонации националиста. Он обычный человек.

Бен долго молчал, наконец заговорил срывающимся голосом:

– Зачем ты мне про это рассказываешь? Зачем вообще пришла? Ты хоть понимаешь, что это жестоко? Ты почему про тот наш с тобой вечер в баре ни словечком не обмолвилась? Я, дурак, распинался – но тебе ж до лампочки. Ты тему обходишь. Голова у тебя на месте – не можешь ты быть тупицей в эмоциональном плане.

– Прости, Бен. Я вовсе не… Я не такая. Я и не думала… Если б я только знала, что тебя это заденет… Я со спиртным перебрала, и мне было страшно, и я…

– Ну и чего же ты боялась? – Бен говорил теперь ровным голосом.

Грейс сделала неопределенный жест:

– Всего. Не знаю.

– А сейчас ты пришла сказать, что встречаешься с этим ирландцем?

– Нет, что ты! Вовсе нет. – Грейс запнулась. – Я пришла сказать, что возвращаюсь в Чикаго.

Бен опешил:

– Уезжаешь? К своим? Погостить?

– Нет. Надоело в Портленде. Этот город… как бы это сказать… наверно, просто не мой. Поживу некоторое время у родителей. – Слезы снова подступили. Стало трудно говорить, и перед глазами все поплыло. – Может, Лизе буду помогать. Лиза – это моя сестра, ну, та…

– Знаю-знаю. Психолог с бредовым расстройством, живет с разработчиком компьютерных игр, у которого руки по локоть в татушках. Случайно залетела от него.

Грейс подняла благодарный взгляд:

– Верно, это все о Лизе. Она недавно родила.

– Мои поздравления.

– Спасибо. У тебя хорошая память.

– Вот-вот. И не жалуйся, что мне до тебя дела нету.

С такими интонациями дедушка мог бы говорить – не свой, а, допустим, подружкин. Грейс невольно улыбнулась.

– У меня в голове на каждого из вас, Соренсонов, досье имеется. Вайолет – это та, у которой внебрачный сын, а в ванной на втором этаже постер висит – «Живи, люби, смейся», – продолжал Бен. – Вайолет и Венди – ирландские близнецы. Венди – богатая вдова с трагическим прошлым. По случаю окончания колледжа она подарила тебе чемодан за восемьсот долларов; мое личное мнение – тебе следует его заложить.

Грейс улыбалась, слушая Бена, узнавая свои собственные слова и целые фразы. Венди представала не живым человеком, а набором фактов и домыслов; да иначе и быть не могло. Другого портрета родная сестра не напишет. У родной сестры в каждой детали присутствует колер зависти, композиция построена на двойных стандартах, а любовь, даром что истинная, не видна невооруженным глазом, поскольку входит в состав грунта.

Никто раньше не придавал веса тому, что говорила Грейс, а этот парень запомнил каждое ее слово.

Бен пнул камушек и проследил траекторию его полета над тротуаром.

– Твой отец – практикующий врач, устойчивый к внешним воздействиям. С тех пор как вышел на пенсию, увлекся садовым дизайном. Твоя мама, красавица хиппи, не устояла перед обаянием вышеупомянутого отца и была вынуждена променять яркую юность на семейную рутину. Могу продолжить, если хочешь, но, как я уже сказал, у меня всего двадцать пять минут. Теперь уже только двадцать. Так ты насовсем домой возвращаешься?

– Не могу сказать.

Бен остановился, присел на велосипедный парковочный турник, поднял глаза:

– Не думай: я на свой счет не обольщаюсь. Не воображаю, будто твое решение связано со мной. Только… только что все-таки насчет того вечера… на Рождество?

Грейс чуть не перебила его скороспелым извинением; что-то остановило ее.

– Ты мне больно сделала, хоть и неумышленно. Ты мне очень нравишься, Грейс. – (Вроде раньше Бен ее по имени не называл, только по фамилии.) – Что нам мешает? Казалось бы, все яснее ясного: ты нравишься мне, я нравлюсь тебе… Или я ошибаюсь?

– Нет, не ошибаешься.

– Тем более. Почему тогда не клеится? Меня это бесит просто. Я тебе пытался свои чувства объяснить, а ты… ты даже не выслушала толком. – В голосе появились сердитые ноты. – А потом и вообще… учудила.

– Видишь ли, для меня это ново. В смысле, чувства. Мне сейчас все ненавистно в жизни, кроме тебя. Не представляю, зачем тебе со мной связываться. Ведь ничего хорошего, Бен. Сплошная головная боль от такой, как я, – замороченной. – Грейс опустила глаза, сглотнула вместе со слезами дрожь в голосе. – Но мне этого мало, Бен, – за тебя одного цепляться. Мне еще что-то нужно. Точнее, кто-то. Чтобы положительные эмоции испытывать. Главное – мне нужна я сама. Тогда, может, и срастется.

– Короче, ты просто решила сбежать?

– Нет, я… я еду домой. На перегруппировку. – Грейс, в свою очередь, выцепила взглядом подходящий камушек, примерилась, пнула. – Ты мне очень нравишься, Бен. Я буду по тебе скучать. Честно.

Грейс перевела дух и взглянула на Бена. Его лицо обнадеживало. Конечно, спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Но вот этот покой, которым обволакивают тебя глаза другого человека, – разве он не из категории чудес?

Тогда она его поцеловала. Шагнула к нему, приблизила лицо к его лицу. Мимолетное движение, интимный акт, до сих пор производившийся не ею, а исключительно с нею. Бен встал, весь подался к Грейс, коснулся ладонью ее щеки – и ровно полторы секунды Грейс спрашивала себя: «Это и правда происходит?» – и пришла к выводу, что да, правда.

А Бен Барнс, благослови Господь его душу, ответил на ее поцелуй.