Дэвид сам знал: его упорное нежелание взглянуть на внучку нелепо и глупо. А причин было несколько. Он подставил Мэрилин, не поехав на Лизины роды, и с тех пор его словно подначивает что-то изнутри – некое ребяческое упрямство не дает признать собственную неправоту, нарушить добровольное затворничество. Он жалок и старчески немощен. Гипс на полноценную отмазку не тянет. Истинная причина, пожалуй, в следующем: Дэвиду гадко представить, что внучка впервые увидит его вот таким – дряхлым, зависимым, раздавленным фактом собственной тленности.

И вот он в кабинете, пытается заново пробудить в себе интерес к древесным болезням. Как назло, окна гостевой комнаты выходят на зараженное опятами гинкго. Дэвида уже тошнит от этого вида. В кресле не сидится, книжные страницы переворачивать одной рукой по-прежнему нереально. Интернет вроде выход, он сулит интеллектуальный скачок: по сайтам шарить – это не дневные телешоу смотреть. Но Дэвид с необъяснимой мстительностью не приближается к своему лэптопу.

Звякнул ошейник Лумиса; послышались шаги.

– Папа!

В дверном проеме возникла Лиза, на сей раз не одна. Девочка в ее руках казалась едва ли больше кролика. Она еще пребывала в том кратком возрастном периоде, когда каждый младенец – само совершенство.

– О, Лиза! – Дэвид с усилием поднялся навстречу. – Здравствуй. Я тебя не ждал…

– Мама дома?

– Нет, она сегодня в разъездах.

– Понятно. Смотри, кто у меня тут; смотри, кто жаждет с тобой познакомиться!

Сходство Лизы с матерью изумляло. Явилась картинка из прошлого: Мэрилин, в махровом халате, с новорожденной Венди на руках, в кухне дейвенпортского дома – усталая, сонная Златовласка.

– Ох, ну зачем ты! Стоило ли тащить ее в такую даль!

– У меня, папа, было странное чувство… Нелепое даже, но ты все равно послушай. Так вот, мне думалось, ты к нам не едешь, потому что ты сейчас сам не свой.

Когда только эти слезы успели навернуться? Врасплох застали Дэвида.

– Вот я и решила сама заскочить. Потому что это дитя без твоего благословения законным не считается. И знаешь что? Ей уже здорово не терпится тебе показаться.

– Лиза, я…

– Мне так жаль, что тебе пришлось все это перенести. И я очень, очень рада, что ты идешь на поправку.

– Я из-за гипса не приезжал. Инфекции боялся. Младенцы крайне восприимчивы ко всякого рода…

– Папа, причина действительно в этом?

– Ну…

– Я тебе доверяю. Если, по-твоему, Кит подвергается риску, я немедленно ее увезу.

Лиза все еще стояла на пороге. Взгляд у нее был точь-в-точь как у Мэрилин, ну или у следователя-дознавателя.

– Раз уж ты приехала из такой дали… За пару минут, пожалуй, ничего страшного не случится. Тем более она запелената, так ведь?

– Так, так. Тебе повезло. Присядем?

– Прямо здесь? В кабинете?

– Есть другие предложения?

– Нет. Здесь нормально.

Прежде чем Дэвид сел, Лиза шагнула к нему – как и он, временно однорукая – и крепко обняла.

– Спасибо, что приехала, дочка.

У нее глаза прямо-таки лучились – такой же помнилась Дэвиду жена.

– Ну а теперь можно и на маленькую взглянуть. Только ты меня подстраховывай.

В Лизиных глазах мелькнуло опасение.

– Спокойно, милая. Мы с матерью вас четверых вырастили. Уж будь уверена, я сумею удержать малышку одной рукой.

Лиза уложила дочь ему на сгиб здоровой руки. Девочка была самую малость тяжелее перышка – как Дэвиду и помнилось из прежних дней.

– Дэвид, познакомься с Кит, – заговорила Лиза, присев на край стола. – Кит, познакомься с Дэвидом.

– Привет, – выдохнул Дэвид. Слезы так и грозили брызнуть. Его внучка – пухленькая, гладенькая, ладненькая. Кукольное личико – совсем крошечное, а собственные, индивидуальные черты уже наметились. – Лиза, у меня слов нет.

– Она чудо, правда?

– Еще бы!

То же головокружение, словно от вина, Дэвид чувствовал раньше, когда нянчил новорожденных дочерей. Он склонился к темечку маленькой Кит, и это спровоцировало целую череду импульсов, искрящих картинок прошлого. Они с Мэрилин в постели, с двух сторон охраняют младенческие сны Венди и Вайолет… На рассвете, когда беспокойная Венди просыпается и хнычет, Дэвид выходит с ней прогуляться, выкраивает для Мэрилин лишний часок сна… Колыбельные, которые он вшептывал в Лизино темечко, ощущая, как затягивается под его губами нежный родничок.

– С ума сойти, Лиза! Какое восхитительное создание ты произвела на свет!

– Самой не верится.

– А ты поверь. – Дэвид сверкнул глазами. – И прости меня. Напрасно я… Словом, мне следовало поехать к тебе в больницу.

– Все нормально. – Лиза улыбнулась. – В моем распоряжении была целая команда.

Мэрилин и Джиллиан – бок о бок рядом с рожающей Лизой; картина, непредставимая для Дэвида. Да как они вообще это выдержали? Дэвид кашлянул:

– Послушай, Лиза. Джиллиан по телефону мне сказала, что… В смысле, упомянула одно… один твой вопрос. Я сначала не хотел у тебя допытываться, а потом решил: нет, уточню все-таки…

– А я гадала: скажет она тебе или не скажет.

– Мне очень жаль, что ты допустила мысль… подозрение…

– Я пыталась отвлечься от своих проблем, – перебила Лиза. – Сама не знаю, чего ждала от Джиллиан. Подтверждения, наверно, что между тобой и мамой не все было идеально.

– Конечно, не все. И было, и остается.

– Тем не менее ваши отношения ближе к идеальным, чем чьи бы то ни было. А что до прошлого… Меня оно больше не интересует – с той самой минуты, как родилась моя Кит. Вообще не представляю, как могла считать важной всякую ерунду.

Малышка захныкала, зевнула и от души заехала дедушке в грудь крошечным кулачком. Дэвид улыбнулся:

– Послушай, Лиза, а что с Райаном? Он вообще…

– Мы перезваниваемся. В эти выходные он приедет взглянуть на дочь. Хочет быть рядом, но… Во-первых, нам обоим ясно: не следует торопить события. Потому что в Мичигане Райану неплохо. Новый врач выписал ему новые лекарства, и они, похоже, действуют. У него появились друзья, от них идет поддержка, которой от меня Райан не получал – из-за моей занятости на работе, из-за событий у нас в семье. Хорошо бы, конечно, ему жить где-нибудь поблизости. Но в целом мы должны привыкать к… к настоящему положению вещей. Что бы под «вещами» ни подразумевалось. В течение всего года мы оба были… не на высоте. – Лиза покраснела, но в подробности вдаваться не стала. – Нами еще многое не осмыслено до конца. А в целом… в целом Райан, кажется, в порядке. Впервые с тех пор, как… как мы переехали в Чикаго.

– Да бог с ним. Ты-то сама как? Это куда важнее.

Лиза пожала плечами:

– Я стараюсь не заглядывать в будущее. Живу одним днем. Точнее, перемещаюсь от одной сиюминутной задачи к другой. – Она поправила одеяльце Кит. – Иногда получается, иногда не очень.

– Умница моя. Вот она – мудрость материнства.

Лиза рассмеялась:

– Представляешь, только сейчас до меня дошло: я ведь еще не позиционировала себя как маму Кит – даже в мыслях.

– У тебя будет масса поводов.

Малышка дернулась – самую чуточку, только чтобы ближе приникнуть к Дэвиду, – совсем как много лет назад делала ее мама.

Еще на прошлой неделе он мчался в угнанном джипе по равнинам Запада, а сегодня предоставлен ее заботам – этот угловатый, ершистый юноша в новеньких кроссовках-хайтопах бренда «Converse». В машине оба молчали. Джона без всякого интереса смотрел в окно.

– Как дела в школе?

Задай она этот вопрос своим мальчикам – не знала бы, как их остановить. Потоком на нее изверглись бы новости о маленьких обидах и возмездиях, а также о мышках-песчанках из живого уголка, зачем-то нареченных в честь исторических личностей.

Джона просто пожал плечами:

– Химик тройку влепил.

– У меня тоже были неважные оценки по химии, – соврала Вайолет.

Джона не улыбнулся.

– А любимый предмет у тебя есть? Мама утверждает, ты большой книгочей.

– Да нет, средний.

Остановившись на светофоре, Вайолет выдохнула – как могла медленно. Вдруг до нее дошло: они сейчас возле парка, в который мама их водила, где они часами резвились на лужайке, бегали в догонялки со своим лабрадором Гете и с чужими ши-тцу, мопсами и хаски, гладили их, трепали за уши и холки, упиваясь собачьей снисходительностью. Из задумчивости Вайолет вывел писк поворотника.

– Ты очень голоден? – спросила она.

– Не очень.

– Как насчет небольшой пешей прогулки? – Вайолет оглядела Джону – достаточно ли тепло он одет.

– Почему бы и нет?

Вайолет ухватилась за шанс поразмять материнские мускулы, подобно Мэрилин, годами вынужденной каждый подростковый отклик, сколь бы вял он ни был, встречать с клоунским энтузиазмом.

– Тогда пойдем подышим.

Они с Джоной вылезли из машины. Вайолет пошла впереди, Джона шаркающей походкой поплелся следом. Оказалось, парк превращен в игровую площадку для учеников начальной школы, в скопление конструкций – условных атрибутов космической эры.

– Я подумала, ты будешь не прочь покататься с горки, раз уж мы здесь, – выдала Вайолет. В глазах Джоны отразился ужас, и она поспешно добавила: – Шучу, шучу.

Присела на объект, несколько напоминающий скамейку. Джона устроился на этом же объекте, но на максимальном расстоянии от Вайолет. Сложился почти пополам, локти прижал к телу, руки сунул в карманы куртки.

– Погода, кажется, не для парка, – произнесла Вайолет.

– Мне не холодно.

Вайолет изогнулась, чтобы видеть лицо Джоны:

– Я долго думала, как перед тобой извиниться – в каких выражениях. Мне очень трудно было… все это время.

Джона вскинул брови.

– Не из-за тебя. Ты-то как раз хорошо справляешься. Лучше, чем я. Я решила: попытаюсь объясниться. Просто скажу, что я… что произошедшее не делает мне чести. Если мне было трудно… ну, ТОГДА – это не оправдание. Если я до сих пор не нашла с тобой общего языка – это моя вина. Я не слишком старалась. Точки соприкосновения интересовали меня недостаточно.

– Угу.

– Спасибо, что выручил Уотта. Примчался, все взвалил на себя. Слов нет выразить, как я тебе благодарна.

– Пустяки. Было того… прикольно. Уотт славный малыш.

– Ты тоже.

– Я не…

– Знаю-знаю. Извини. Не малыш – юноша. Уотт тобой просто бредит. – Вайолет выдержала паузу перед следующей фразой. Зачастила: – Прости, что устроила тебе сцену тогда, перед Рождеством. Просто я сверхчувствительная. Раздражаюсь, когда все идет не по моему плану. Особенно если мои дети вовлечены.

– Я не хотел Уотту праздник портить. Просто, когда сам был маленьким, любил, чтоб взрослые со мной как с человеком разговаривали, а не как… не как с котиком.

– Я и сама такая. И Уотт весь в меня.

Вайолет опять замялась. На сей раз идея пригласить Джону на ужин исходила от Мэтта. Муж сдружился с Джоной после Уоттова утренника. Тем же вечером, во время «разбора полетов», Мэтт сказал прямо: назад пути отрезаны, отныне невозможно делать вид, что Джоны нет в природе, и ни единого шанса им продолжать жить по-старому – выключая парня из жизни семьи. Вайолет вменяется в обязанность залатать все дыры в отношениях со старшим сыном, ибо – Мэтт это особо подчеркнул – для них как для семьи движение вперед невозможно, пока для Вайолет остается угроза погрузиться в депрессивную трясину. Вайолет ведь помнит, что с ней было после рождения Уотта? О Мэтт, терпеливый и прагматичный; как ему удается держать на плаву семейное суденышко! О масштабы благодарности, которую питает к мужу Вайолет! О чувство облегчения – словно после изнурительной пробежки валишься на прохладную свежую травку!

– Послушай, Джона. Я… я, когда ты родился, представления не имела о себе самой – ну, как о личности. Если уж на то пошло, я и сейчас не в курсе. Сам факт твоего существования потряс меня, даже учитывая то обстоятельство, что… Короче, все было бы по-другому, если бы ты вернулся в мою жизнь, когда… когда я была бы одна. Но у меня маленькие дети, а это значит, я должна – как и любая женщина на моем месте должна была бы – отложить самокопания. Ты запустил целую цепочку воспоминаний. Это ни в коем случае не твоя вина, но для меня возвращаться в прошлое очень тяжело, и ничего с этим не поделаешь. Наверно, так будет продолжаться некоторое время. Может, это навсегда; я не знаю. Но вот что мне открылось совсем недавно: открещиваясь от прошлого и… и от тебя, я только усугубляю ситуацию.

Не об этом ли говорила Венди, пока Вайолет рожала Джону? Потому что Венди – она всегда лучше умела сносить удары судьбы. Да, не иначе именно данный конкретный рефлекс сработал, и вот Вайолет имеет то, что имеет; вот ее ситуация.

– Джона, давай все же попробуем… ты понимаешь, о чем я. Поищем точки соприкосновения вместе – согласен?

Он поерзал и кивнул:

– Да.

– Чтобы получилось, нам нужно быть честными друг с другом. И терпеливыми.

– Вы это в книжке прочитали?

Вайолет покраснела:

– Нет. В интернете нашла информацию.

Джона улыбнулся:

– На сайте «мать-кукушка-точка-ком»?

Против воли Вайолет рассмеялась.

– Если мы решили быть честными, – заговорил Джона, – я к тому вину и не притронулся.

– К какому вину?

– Которое я у вас стырил. Хотел посмотреть, что вы сделаете. Просто вы такая… как бы сказать? Бывают люди, у которых все супер-пупер. Меня, когда я таких вижу, подмывает напакостить. Не по-крупному, а так, типа, макрамешку с места сдвинуть. Интересно же, какая будет реакция.

– У меня в доме ни одной, как ты выразился, макрамешки.

– В любом случае простите. Я отдал вино Грейс. Я не… Короче, мне приколоться над вами хотелось.

– Почему бы и нет – за мой-то счет. Впрочем, приколы у ребят твоего возраста – основное занятие.

– Ну да, пока не дозрею до работы в «Баскин-Роббинс», – выдал Джона и вдруг попросил: – Расскажите про моего отца.

Вайолет похолодела.

– Если, конечно, знаете, кто мой отец.

Фраза была брошена как вызов; о, эти дерзость и прямолинейность, отмеченные Вайолет еще при первой встрече с Джоной, этот неожиданный повод гордиться сыном! Наверно, тяга Вайолет к спорам и умение их выигрывать передались Джоне на генетическом уровне. Выходит, он таки получил от нее кое-что ценное.

– Разумеется, я знаю, кто твой отец, – произнесла Вайолет с максимально возможной небрежностью (Джона ведь обидеть ее хотел). – В смысле, знаю, кем он был… тогда.

– Был? Так он умер?

– Нет, что ты! То есть, насколько мне известно, он жив-здоров. Просто… шестнадцать лет прошло. – Вайолет покосилась на Джону. – Даже больше. Кстати – с днем рождения. Не верится, что я могла… То есть я не забыла, и ты это, пожалуйста, учитывай. Я всегда помню этот день.

Не только день, но и миг, когда Джона появился на свет; память о его рождении стала вроде дополнительного органа. Тело Вайолет, оправляясь после родов, растило этот орган, место ему выделило. Все шестнадцать лет Джона как бы продолжал жить в ней, и Вайолет, даром что научилась гнать мысли о нем, ежесекундно ощущала его присутствие на физиологическом уровне.

Джона напрягся и выдавил:

– Пустяки.

– Ты родился утром, в девять часов четырнадцать минут. Года не было, когда бы седьмого января именно в это время я не чувствовала… нечто особенное. Я не… В смысле, я для тебя сплошное разочарование, но только верь мне, Джона: никогда ты не покидал моих мыслей. – Вайолет замялась. – На будущий год, если ты мне позволишь, я устрою седьмого января настоящий праздник.

Джона и впрямь теперь в планах у Вайолет – в долгосрочных планах. Она только что ему об этом сообщила. Она дала обещание. И поймала себя на искренней надежде, что планы не изменятся, что ожидание заявленного праздника будет у них с Джоной одно на двоих.

– Конечно, – сказал Джона. Он смотрел себе под ноги, но по напрягшемуся рту было понятно: улыбку сдерживает. – До встречи в «Чак Е. Чиз»[187].

Есть, есть в этом нечто несказанно милое, подумала Вайолет. Малыш, который когда-то лягался у тебя в утробе, сидит теперь с тобой в парке, беззлобно тебя вышучивает. Видимо, ради таких моментов – оазисов взаимопонимания в хаосе, который зовется статус-кво, – и стоит жить.

– Как его имя?

Чары распались, что ни капли не удивило Вайолет.

– Имя? Послушай, Джона. Я никого не посвящала в свою тайну, и сейчас я отнюдь не уверена, что безопасно будет открыть ее тебе…

– А про честность кто сладко пел? Не вы разве?

– Я также сказала, что нам следует быть терпеливыми друг с другом.

Вайолет рассердилась, да. Но она зато поняла, как отвечать Джоне, и теперь даже находит удовольствие в этой пикировке. Впервые Джона при ней ожил, впервые говорит с ней в том же тоне, какой применяет к Венди, к маме и папе. А если открыться ему? В конце концов, Джона заслуживает правды больше, чем кто бы то ни было. И потом, правда их свяжет, разве нет? Подробности ведь касаются только их двоих в целом свете.

– Я никому об этом не рассказывала.

– Я спрашивал Венди и Грейс, – сознался Джона.

– Венди и Грейс не в курсе. Никто не в курсе, я же говорю.

– Даже Мэтт?

Вайолет покраснела.

– Блин. Здорово вы его развели.

– Никого я не разводила. Просто… просто это не имело значения. – Лишь договорив, Вайолет поняла, как фразу воспримет Джона. – То есть… это имело значение, но…

– Но все пошло не по плану. Вы-то думали, что мы по жизни не пересечемся. – Лицо Джоны стало каменным. – Расслабьтесь. Я на этот счет не обольщался – ну, что вы спите и видите, как бы меня найти.

– Верно, я тебя не искала. И не прокручивала в голове сцен вроде этой. Но… все случилось, как случилось, и я очень рада. Пусть тебя не было в моих планах – это не значит, что сейчас я недовольна.

Джона глядел недоверчиво.

– Я понимаю: тебе трудно представить, что я… хотела тебя с самого начала.

Джона усмехнулся:

– Да уж, трудновато.

– Ты, пожалуйста, не думай, что я… что я даже имени не спросила у того парня, который стал твоим отцом. Я не такая. Господи!..

– Я так понимаю, больше вы мне ничего не сообщите?

Вайолет поджала губы и сцепила пальцы.

– Данную тему считаю закрытой.

– По-моему, ее толком и не открывали.

Вайолет выдержала паузу.

– В универе я встречалась с одним парнем. Он на биофаке учился. Оканчивал, то есть. Очень умный был и очень опытный.

– Но?

– Что «но»?

– Вы же к этому клонили.

– Ни к какому «но» я не клонила. Я хотела сказать, мы с ним не были созданы друг для друга. О чем я, к слову, не догадывалась до последнего. – Вайолет покосилась на Джону. Он по-прежнему смотрел мимо нее, но брови чуть изогнулись, приподнявшись. Вот так же намеки на заинтересованность проявляются у Мэрилин. – Наши отношения длились почти три года, Джона. Я была уверена, что они завершатся свадьбой. Но… мне был всего двадцать один год, а кто в этом возрасте хоть что-нибудь смыслит в жизни? Вот и я не смыслила.

Улыбка скользнула по лицу Джоны и тотчас погасла.

– Так что произошло?

Вайолет колебалась.

– Послушайте, мне об отце известно только, что он, скорее всего, получил диплом биолога и три года встречался с девчонкой, которая ничего в жизни не смыслила. Почему вы запираетесь? Не волнуйтесь – я киллера нанимать не стану. – Джона пнул экологичное вспененное покрытие и добавил: – Вы мне не до такой степени симпатичны, чтобы мстить за вас.

Джона сострил не экспромтом, о нет; фраза явно была заранее продумана и произнесена с напускным презрением. Вайолет чуть не расплакалась. Остроумный, ранимый, вдумчивый старший ее сын. Она бросила его много лет назад; она никак не примет его сейчас. И он, если уж на то пошло, не просил, чтоб его рожали.

– Он мне изменял. Мы расстались.

– Конец сюжета?

Вайолет сглотнула:

– В некотором роде.

– Значит, не конец.

Вайолет уставилась ему в лицо – прямо, без смущения, без этих ухищрений, именуемых тактом. До сих пор она смотрела так лишь на Уотта с Эли – они вышли из ее лона, с ними подобные взгляды позволительны. С другими людьми – нет. Бесспорно, мальчик удался. Лоб как у ее отца. Скулы – как у бабушки, матери Мэрилин (вспомнилась одна конкретная фотография). Эти подробности – будто артефакты из прошлого, угодившие в современность. От них веет потусторонним, они вызывают суеверный трепет.

– Хорошо, я расскажу. Только мне нужны… гарантии, что все останется между нами.

Гарантии, ха! Секретной информации свойственно очень быстро распространяться среди членов любого семейства, а уж тем более среди членов семейства Соренсон. Однако Вайолет в долгу перед Джоной, и пусть лучше он сейчас узнает, пока ее тайна еще свободна от ярости других вовлеченных лиц. Сильный шок – сравнимый с шоком Венди или Мэтта – Джоне не грозит. И кстати, Джона единственный, кому Вайолет до сих пор приходится лгать. Он сам своим вопросом дал ей шанс начать с чистого листа. Вот она и начнет.

– Это, типа, я должен расписку дать? – съязвил Джона.

Разумеется, маршрут взрывной волны не просчитаешь, всех улиц, которые она потенциально заденет, в уме не удержишь. Однако взрывная волна, радиоактивные осадки – они ведь не такие вредоносные, как давнее решение Вайолет – то, что касалось Венди.

– Я приняла неверное решение.

– Насчет парня с биофака?

– Нет. Насчет другого парня. Мы… они расстались, это правда, но у него были длительные отношения с моей… с моей лучшей подругой. В смысле, еще раньше. До меня. Поэтому я молчала и продолжаю молчать. Чтобы не ранить ее чувства.

– И кто она, ваша лучшая подруга? Я думал, у вас подруг вообще нет.

– Юморок у тебя – ну точно как у Венди. Ты в курсе?

– Ага. Мэрилин мне говорила.

Вайолет улыбнулась:

– Послушай, мы обязательно вернемся к этой теме. Обещаю. Но сейчас я не готова, понимаешь? Скажу только одно: я не была влюблена в твоего отца. Я не говорила ему о тебе. Он очень хороший человек. Добрый. Умный. Ловкий.

– Типа, вовремя смылся?

Вайолет густо покраснела. Ну конечно. Сама виновата – выражения надо выбирать.

– Да нет же. Ловкий – в смысле, спортсмен.

– Понятно. Мой отец – ловкий спортсмен, один на парочку лучших подружек.

Впервые Вайолет со всей остротой почувствовала, что между ней и Джоной действительно есть связь. Этот юноша – реалист, как сама Вайолет; это-то сходство ее и потрясло. Его угловатость, небрежность, с какой он бросается фразочками, – мелочи. Зато Джона легко принимает мир таким, каков он есть, и это у него точно от Вайолет. Отношения не оправдывают надежд. Кругом недомолвки. Вайолет адаптировалась к этим несовершенствам людей и мира много лет назад, и вот ее старший сын сделал то же самое за считаные минуты, при ней, на игровой площадке чикагского пригорода.

– Можно еще спросить?

– Можно.

– Вам никогда не хотелось самой меня растить?

Вайолет взглянула на Джону и воспользовалась шансом – прикоснулась к его плечу.

– Хотелось. С самого начала.

Логичным был бы вопрос: «Вы жалеете, что не оставили меня себе?» – но Джона, слава богу, его не задал. И от прикосновения Вайолет не напрягся.