- У тебя здесь очень уютно… - почти шепчу, все еще прижимаясь к груди Матвея. Не разрываю объятий и даже не стремлюсь это сделать, как и он. – Твой дом напоминает мне бывший дом моей бабушки. В забытой и отдаленной деревне… Которой вовсе уже не осталось, - улыбаюсь, немного грустно, окутанная теплом Матвея.

- Тот дом, где ты всегда ждала маму? – так искренне интересуется, словно понял, как мне было тоскливо.

- Да… Однажды, холодной ветреной весной, когда я была очень маленькая, мы вышли с мамой из дома бабушки, мне казалось, что просто погулять. А потом мама сказала, чтобы я шла в дом, а она скоро придет… Я тогда прождала ее весь вечер, чувствуя сильное беспокойство, мне было страшно за нее… Но мама не пришла… Она ушла в другую деревню, а из нее уехала на автобусе домой… оказывается. И когда совершенно стемнело, я поняла, что мама не вернется, что она оставила меня здесь опять, что она меня…

- Обманула… - продолжает за меня Матвей, крепче сжимая объятья.

- Я не люблю холодную и ветреную весну, - глаза застилают слезы… - Но я все равно любила тот дом… До него было очень долго и тяжело добираться. Мы шли пешком, сквозь поля, посадки и лога… без связи. – улыбаюсь, сквозь слезы. – Представляешь, бабушка и дедушка всегда каким-то образом чувствовали, что мы придем. Они выходили на дорогу и смотрели вдаль, с надеждой ожидая нас. Деревня была очень глухая, из одних стариков… которые всегда ждали своих детей и внуков. Они тосковали, не имея возможности позвонить и услышать что-то про своих родных…

- Почему ты помнишь ту деревню и дом, как что-то важное?

- Та деревня казалась мне краем Света. Местом, где нет времени, будто оно там застыло, как и здесь. Будто там осталось что-то утраченное, которое я больше не обрету… А еще…

В памяти опять всплывает скверная картина из детства, которую видела года в три. Я играла возле курочки с цыплятами. Бабушка была недалеко. Была весна и было тепло, солнечно. Маленькие домашние птички клевали зерно и пили воду из отрезанной пополам шины, наполненной водой.

- Еще… Я помню… Как коршун утащил маленького цыпленка… Прямо с полянки… Я не поняла, что произошло. Но видела, как бабушка смотрит на высокий бетонный столб электропередач, что был рядом. На нем сидел тот самый коршун, который клевал маленького птенчика, прямо недалеко от полянки, где была его мама, и братья, и сестры, такие же птенчики… Почему это так больно, Матвей? - рыдаю, уткнувшись в грудь Матвея, зачем я это вспоминаю… зачем говорю…

- Он был такой же маленький, как и ты… Ты одна в тот момент почувствовала, на сколько ему тяжело. Почувствовала горечь необратимой разлуки матери и ребенка.

- Я не люблю коршунов с тех пор… Вернее, они ассоциируются с чем-то… страшным и нехорошим… - прижимаюсь к Матвею, он разделил со мной эту мою боль из детства. Боль, которая оставила шрам.

- Катя, я бы хотел быть хорошим хозяином, который умеет принимать гостей… правильно… Но я не знаю, как нужно…

Поднимаю взгляд на Матвея. Он так серьёзен и обеспокоен. Взгляд очень осознан. Ему и правда хочется сделать мне приятно. И от этого улыбаюсь, давя в себе мысли о том, что Матвей делает это словно «напоследок».

- Ну… Хороший хозяин… - отступаю от Матвея, разрывая объятья и поправляя платье, - должен… приготовить что-то вкусное и еще… организовать досуг, например, посмотреть фильм, почитать книгу…

Матвей кивает, так мягко, так наивно, прислушиваясь к каждому моему слову. И, кажется, собирается исполнить мою просьбу полностью.

- И еще общаться… - успеваю добавить. – С гостями нужно общаться и рассказывать истории из жизни, детства… Что вспоминается…

Мы идем с Матвеем в дом. Проходим на кухню, и Матвей останавливается, потирая затылок и оглядывая фрукты на тумбе.

- Мы можем испечь яблоки? – предлагает Матвей.

- Давай, это будет вкусно, - беру глубокую миску и складываю туда яблоки, пока Матвей достает из духовки противень. – Матвей, а можно мне спросить… Здесь, в этом месте…

- Я совершенно не помню детства… - обрывает мой вопрос Матвей, он сейчас стоит ко мне спиной, протирая емкость для запекания. И я не могу увидеть его эмоций. Но догадаться несложно… Матвей не расскажет мне ничего… Значит я буду просто радоваться этому мгновению. Мы будем готовить печеные яблоки, общаться. Я не хочу вспоминать про плохое и страшное.

- Но ведь что-то должно остаться в памяти… - обращаюсь к Матвею, видя, как он напрягся, опустив голову и замер, отложив противень.

- Осталось… - Матвей поворачивается ко мне, но взгляд его устремлен словно… в прошлое. – Я помню, как был очень маленький… Я протягивал руки… женщине… Я хотел, чтобы она была рядом… Но потом… удар по моим рукам, и она… - Матвей хмурится, но потом оборачивается, смотря на шкаф. Смотрю вместе с ним и напрягаюсь. Лекарства…

Матвей открывает шкаф и достает банку с лекарствами. Проглатывает пару капсул. Я неотрывно смотрю. И все еще переживаю. Я не знаю, как повлияют на него пустышки.

Мы моем и разрезаем яблоки, ставим их в духовку. Понимаю, что очень хочу спросить Матвея, как давно он здесь, как оказался в этом доме. Но боюсь узнать… Боюсь понять это место до конца. Я, наверное, должна. Но мне страшно. Страшно узнать правду.

«Я еще не готова»

- Я могу принести книгу, - Матвей видит, что я киваю и спешит в библиотеку. Возвращается быстро, листая небольшую книжку с выцветшей обложкой. – Почитаем?

- Да, - киваю, присаживаясь рядом с Матвеем за стол.

Наблюдаю, как он раскрывает книгу, перелистывая страницы, и я… Зависаю на его руках… Вот так… Неожиданно… Мне нравятся его движения… то, как он немного поправляет черные пряди волос, которые опадают челкой ему на глаза, закрывая обзор. Его глаза. Серые… Никогда не думала, что такой цвет глаз мне нравится. На запястьях напульсники, не скрытые рукавами светлой рубашки. Мы сидим рядом, и понимаю, что мне от этого очень приятно и хорошо. Мне приятно это мгновение… А еще мою душу разъедает тоска… Я тоскую по Матвею… Я хочу запомнить его, каждую черточку. Запомнить его взгляд, когда он был осознанным, когда чувствовал меня и понимал. Хочу запечатлеть его образ в сердце, в душе… в памяти…

Понимаю еще, что не слушала Матвея, как он читает книгу, и не заметила, что он остановился и смотрит теперь на меня. А я не отвожу взгляд. Матвей удивлен, а еще он словно не верит тому, что видит.

«Я добровольно сошла с ума…»

Сердце разрывается от того, что читаю все во взгляде Матвея. Он сожалеет от том… что все так вышло, что он должен скоро…

Звук шипящей воды заставляет нас обернуться. Из яблок вытек сок, и переполнил противень с невысокими бортиками, переливаясь через край и пригорая к духовке. Матвей подрывается и спешит к духовке, взяв полотенце. Кажется, уже готово.

Поднимаюсь и подхожу к Матвею. Наверное, нужно разложить по тарелкам наше блюдо…

- Нет! – Матвей произносит на выдохе. Оборачиваюсь, чтобы увидеть, как Матвей трясет головой, хмурится. А потом и вовсе пропускает ладони в свои волосы, сильно жмурясь. – Нет! – уже громче произносит, цедя сквозь зубы, мучаясь, как от сильной боли.

- Матвей, что с тобой! – подбегаю к нему, хватаясь за его руки, пытаясь их отвести от его головы… Он вот-вот вырвет себе волосы.

- Пожалуйста… Нет! – произносит Матвей, сгибаясь пополам, оседая на пол вместе со мной.

Обхватываю Матвея, притягивая к себе. Мне очень страшно. Страшно за него. Что я наделала! Неужели, это из-за пустышек вместо лекарств?

- Матвей, как мне помочь тебе? Что случилось? – горько сглатываю, видя, как из зажмуренных глаз Матвея стекают слезы. Матвей сильно придавил меня, лежа на спине на моих ногах. Но я не чувствую сейчас ничего, только страх за Матвея, все также пытаясь отнять его руки от головы.

- Не надо! – просит, почти умоляет, кого-то Матвей, напрягаясь всем телом, словно опять чувствует жуткую боль.

- Матвей, будь со мной! – глажу его по лицу, прижимаясь к нему сильнее. Матвей что-то слышит, голоса, это наверняка. – Что они говорят, Матвей?

- Она… Она хочет, чтобы я поскорее умер… - произносит страшные слова, и я моя душа леденеет. – Она говорит, что я замучил ее… Что всем станет только легче…

- Нет! – произношу сквозь слезы, а еще я зла. Я очень зла на тот голос, что сейчас мучает Матвея. – Не слушай ее, Матвей! Ты не умрешь! Это не ей решать! Ты нужен мне! Мне не будет легче! Не слушай ее… - последнюю фразу произношу шепотом, обнимая Матвея, склоняясь. И целую его в щеку. – Ты сильнее их, Матвей! Ты не умрешь! Я хочу, чтобы ты жил… Я рядом…

Я считаю дыхание… Свое… Матвея… Застывая в одном положении… Чувствую, как сильно расслабляется Матвей. Он опять впадает в беспамятство. Осознаю, что именно это мучило Матвея. Вот, что он испытывал, что слышал, что чувствовал в прошлые разы. Он не мог сказать, был подавлен лекарствами. Он был обездвижен, слушая тот жуткий голос, он не мог сказать ничего тогда, не мог позвать на помощь. Мне становится так жутко от этого понимания. Матвей был заперт в своем теле, словно в скафандре, не имея возможности сопротивляться этому голосу, что пугал его, причиняя душевную, и скорее всего, и физическую боль… Сегодня он не получил той дозы лекарства… И возможно впервые сопротивлялся голосу.

Я глажу Матвея по голове, сидя на полу, провожу по его волосам. Я не хочу уходить. Лицо Матвея снова безмятежно. И он снова получает временный покой после мучений. Взгляд цепляется за напульсники Матвея. Недолго думая, тянусь к одному и отодвигаю. Замираю… А по телу разливается горечь… Потому что вижу шрамы… от лезвий. И на другом запястье тоже…

«Нет, Матвей…»

Неужели Матвей хотел покончить с собой? Неужели, он так хотел умереть? Как же это больно. Осознание всего меня добивает: Матвей страдал… Он мучился… Он так долго боролся… Он устал…

Мне нужно его отпустить… Но я… Не могу…

Слезы стекают ручьями, беззвучные и горькие. Они топят мои глаза, обрушиваясь на руки, что обнимают Матвея. Мои руки словно пытаются удержать его, не пустить и не отдать тому злому голосу…

«Нет! Матвей не мог вредить себе! Он не мог пытаться себя убить!» - твердое и строгое проговариваю внутри себя так громко, словно еще немного, и разорву пространство силой мысли.

Я не верю в это! Не верю, что Матвей мог так поступить с собой! Я понимаю, что сумасшедшие могут делать такую страшную вещь неосознанно. Что они не понимают этого. И могут убить себя в попытке спастись из чертогов своего разума, что издевался и пугал своего хозяина. Но даже так. Матвей не мог! Я верю, что он не делал этого…

Забываюсь полудремой-полузабвением. Пока не ощущаю, что меня несут на руках, кладут на кровать. Просыпаюсь окончательно, когда чувствую, что рядом со мной кто-то ложится и обнимает… Обнимает Матвей.

Поворачиваюсь к нему, Матвей задумчив, он тепло смотрит на меня, изучая взглядом. Осознанным, как никогда прежде. На улице синие сумерки, которые позволяют разглядеть черты лица Матвея. Мы смотрим друг на друга, но словно ведем немой диалог. Я чувствую его…

- Катя, прости, что напугал тебя, – Матвей говорит так спокойно, мягко и с сожалением. – Катя ты…

- Мне страшно, Матвей… - говорю, прерывая его речь… Смотрю в его серые потемневшие глаза, не отводя взгляда. Видя, что меня поняли…

Легкая улыбка Матвея, и он приближается ближе, чтобы… поцеловать меня… И он целует. Уже совсем по-другому. В этом поцелуе много слов и чувств, много его настоящего…

Обнимаю Матвея в ответ, сильнее прижимаясь, а меня следом стиснули в объятьях. И я уже тоскую по нему… Тоскую до разрыва сердца, которое уже все поняло и не согласно с предстоящим. Но я гоню все эти мысли. Сильно жмурюсь, чтобы даже не видеть свои грустные мысли… пока Матвей не отстранился немного…

- Я поцеловал тебя тогда… в заброшенном здании… и в лесу… потому что желал этого, - Матвей говорит так спокойно, осторожно поглаживая большим пальцем мою щеку. Во взгляде его нежность. А я хочу ликовать, но, одновременно, мое бедное сердце тоскует и печалится больше от его искренних слов. – Хотел поцеловать, потому что это ты, Катя…

«Матвей хотел меня поцеловать, потому что это я…»

И я сама целую Матвея. Сильно. Словно хочу раствориться и потерять рассудок, чтобы не чувствовать этой душевной боли. Я хочу стать ближе Матвею. Руками, ногами, телом, я хочу быть ближе, Матвей должен понять меня, понять, чего я хочу. Он и понимает, прижимая к себе, целуя, как самую желанную и единственную. Но все равно сдержан. Понимаю это, останавливаясь. Но Матвей прижимает меня к сердцу, не позволяя отстраниться…

- Нам нельзя, Катя… - утыкается носом мне в макушку, выдыхая, словно ему грустно, что нам просто приходиться остановиться. - У тебя чистая душа… Я не имею права… - его слова не обидели. Нет. Они согрели. Не разочаровали. И я согреваюсь душой, слушая размеренное биение сердца Матвея.

***

Пробуждение… Оно произошло от ощущения пустоты… Душа кричала, она разбудила меня. Перевожу взгляд на окно, которое показывает серые бесцветные сумерки. А рядом…

Нет Матвея… Его нет… Его нет и в доме… Я это знаю… Но все равно выхожу и осматриваю все комнаты, обнимая себя руками, наполняясь горечью.

Матвей ушел…