Не отрывая взгляда от странных путешественников, Матвей осторожно тянет меня в бок, постепенно ускоряясь. Спешу за ним, удерживаясь крепко за его ладонь, но все никак не могу оторвать взгляда от колонны людей. Они не видят нас, мы скрыты деревьями, что создают окраину леса, резко контрастируя с освещенной ярким Солнцем тропой. Путешественников не много. Все в ветхой одежде, с котомками разных размеров. Почти все пожилые, но есть и среднего возраста.

«Куда они идут?»

Они так спокойны и сосредоточены… Очень странные люди. Я понимаю, что от них не исходит угрозы… Наоборот, это я могу их напугать… Может здесь поселение душевнобольных? А куда сейчас они идут? Почему я не знала, что недалеко от Кречетского есть такое странное место? В голове столько вопросов. Услышу ли я ответы от Матвея? Да и что я могу спросить, когда не уверенна в его реакции.

Мы прилично удалились от необычных людей с котомками, и Матвей выводит нас из леса на тропу. Тропа – это громко сказано. Сплошная трава, которая растет почти мне по колено. Оглядываюсь по сторонам на стройные ряды деревьев, что создают условный коридор. И ловлю некое чувство, чувство облегчения, что выбралась из гнетущего леса. И еще находит осознание того, что Матвей снова спас меня. Получается, он не обманывал, волки здесь действительно есть. И они весьма разумны…

Матвей идет быстро, не смотря на укус, который зажимает ладонью. В его движениях резкость и напряжение. Хочу спросить Матвея, как он себя чувствует, но он неожиданно оборачивается, смотрит в небо, и я делаю так же. Понимаю, что опять находят тучи, они движутся к Солнцу стремительно. И мы… опять бежим. Уже показались знакомы дома. Матвей не проронил ни слова, не просил меня ускориться, он словно… обиделся на меня. Неужели?

Земля и деревья перед нами мрачнеют от надвигающейся тени туч, Солнце почти скрылось. Забегаем на крыльцо дома. Матвей быстро открывает дверь, и перед самым исчезновением последнего солнечного луча, Матвей рывком затягивает меня в прихожую, следом быстро закрывает дверь на ключ.

Ладно… Допустим… Я поняла, что отсутствие Солнца – это плохо. Но… что дальше? Нужно ведь выбраться из этого места… А пока… Матвей устало облокачивается на стену, держа руку на своей ране.

- Матвей? Рану нужно обработать! – тянусь к его рубашке, чтобы оценить повреждение, но мою руку перехватывают.

- Нельзя было убегать, Катя… - говорит, печально смотря перед собой, словно ему горько от моего поведения. И я чувствую укол совести.

На мгновения представляю, что Матвей чувствует. Он спасает меня, предупреждает об опасности, и даже… заботится, а я убегаю, не слушаю и не… берегу его. Наверное, для него мое поведение равносильно минимум - инфантильности, максимум – безрассудству.

- Прости, Матвей, я… - опускаю глаза, не знаю, что могу сказать по этому поводу. Наверное то, что нужно. Сказать то, что было бы верно, будь все, что происходит, взаправду и реально. – Прости меня… Я больше не буду убегать… Я поняла, что это очень опасно.

Нужно спросить, кто были те странные люди, что шли колонной с котомками за плечами. Что за странные волки, что приближаются только тогда, когда не светит Солнце, и что они могут найти меня, когда я плачу. Что это за место? Кто такой Матвей вообще? И почему он так, относительно, легко справился с волком.

- Матвей, почему ты меня поцеловал? – срывается с губ… Катя… Дурная голова… Это ли сейчас важно?!

Матвей озадаченно и так наивно и просто смотрит мне в глаза. Я не понимаю, что можно прочесть в его взгляде, когда темный коридор тому помеха.

- Чтобы тебе не было страшно…

- Что? – я не понимаю…

- Тогда… В заброшенных душевых… Когда ты сказала, что тебе страшно, и просила тебя поцеловать… - отвечает ровно, без единой эмоции.

- И в этот раз… когда я сказала, что мне страшно… Ты решил, что поцелуй поможет мне не бояться?

- Да! – отвечает, как биоробот, и я ловлю горечь от глубокого разочарования… которое отрезвило разум, пусть я и не просила.

Выдыхаю. Логично, что Матвей создал свои причинно-следственные связи и решил, что поцелуй – это некий способ помочь мне, если я скажу, что мне страшно. Что это такой способ утешить напуганную девушку. Хочется, и плакать, и смеяться. Но… как бы то ни было, Матвей не хотел, чтобы я боялась.

- Тебе нужно присесть, - выходит хрипло, прокашливаюсь немного. Не знала, что досада может так влиять на голосовые связки.

Тяну Матвея немного за предплечье, будто от меня будет толк, если он начнет падать. Проходим на кухню, и Матвей садится на стул, осторожно приподнимая края рубашки, обнажая укус.

- У тебя есть аптечка, антисептик? – спрашиваю, осматривая его рану. Прокус неглубокий, словно, волка прервали и не дали ему глубоко сомкнуть челюсть и вонзить свои зубы.

Матвей не отвечает, касаясь отметин от зубов. Поэтому я решаю что-то сделать самостоятельно. Ставлю чайник на огонь, достаю глубокую миску и беру чистое полотенце. Периодически оборачиваюсь на Матвея, который залип на свою рану. А что, если волк был бешеный? Нет! Не хочу даже думать об этом. Но, ко всему горькому страху, добавляется еще плачь совести, которая напоминает, что это я подвергла такой опасности Матвея. И что он может погибнуть из-за меня.

«Но нечего было красть меня по дороге!» - ругаюсь на свою совесть. Но… А что, если… Матвей тогда действительно спас меня.

Уже заливаю кипятком полотенце, даю немного остыть и отжимаю горячую тряпку, обжигая себя. Подхожу к Матвею, который устало облокотился на стену. Присаживаюсь рядом и осторожно отодвигаю его ладонь, закрывающую рану, прислоняюсь горячей тканью к кровящему следу от укуса, и Матвей вздрагивает, а следом прижимает мою руку с тканью к своему телу, сильно хмурится.

«Неужели я причинила боль? Я совершенно не умею оказывать первую помощь…»

- Странно… - говорит Матвей как-то пространно. – Я раньше не чувствовал боли…

И это… Хорошо или плохо? Что значит это?

- Матвей… Рану все равно нужно промыть… И после обработать антисептиком, - настаиваю на своем.

Матвей переводит на меня взгляд, будто не слышал вовсе, а пребывал в своих неких мыслях. И смотрит так… Словно впервые видит. Но потом резко встаёт и подходит к шкафам, тянется к навесному ящику, но с шипением, сгибается пополам, оседая на пол.

- Матвей! Господи! Что с тобой? - подбегаю к нему, присаживаясь на колени рядом, мне становится страшно, когда вижу, как сильно он жмурится от боли, стиснув зубы, хватаясь за бок.

- Мне нужно выпить лекарства… - произносит, морщась от боли.

Лекарства… Это из той банки? Нет...

Но тянусь к ней уже, негодуя в душе. Откручиваю крышку и… и я не хочу их давать Матвею. Вот… прямо… меня всю коробит… Но, видимо, нельзя иначе. Хватаю две капсулы, что лежали вверху, подношу Матвею. И сама помогаю их ему принять прямо со своей ладони. Но поздно замечаю, что одна из капсул с неровно закрытым краем… Это та капсула, что без лекарства…

Не успею что-либо предпринять. Матвей уже его принял. И будет странным, если я признаюсь, что нечаянно рассыпала содержимое капсулы.

- Тебе нужно поесть, Матвей! – говорю тихо, и помогаю ему встать.

Но Матвей не отвечает, он поднимается и идет в свою комнату, закрывая за собой дверь. Наверное, он знает, что после приема лекарства он слабеет. Какая-то жуткая безысходность накатывает. Матвей пьет это лекарство словно не по своей воле. Словно вынужден это делать. А что делать мне? Что делать сейчас? Что делать завтра? И в последующие дни…

Тру глаза, закрываю лицо руками. Хочется спрятаться, укрыться с головой, заснуть и проснуться дома… Что всего этого нет. Ни страха, ни волков… ни Матвея.

- Нет, нет, нет! – твержу себе, ведь я, наверное, схожу с ума, потому что не хочу просыпаться где-то, где не буду ничего знать о Матвее. Где его не будет. Почему мне уже не безразлична его судьба?!

Наливаю немного кипятка в кружку, заваривая себе зеленый чай. Есть я не хочу, но силы нужны. Беру протеиновый батончик, немного осматривая странную упаковку без названия. Ни состава, ни срока годности… ни одной буквы… Но… хотя бы вкусно…

Выхожу из кухни и замираю немного напротив двери комнаты Матвея, прислушиваясь к звукам. Ничего. Может, Матвей уже спит, от эффекта, что создает лекарство? Ухожу в комнату и провожу время до вечера в переживаниях и рассуждениях, совершенно не понимая, как мне нужно поступать. Хотя закладывается определенная мысль на счет таблеток Матвея. Поэтому, я решаюсь. Но для начала, отправляюсь к нему в комнату.

Уже глубокий вечер, и порядком стемнело. Толкаю осторожно дверь комнаты Матвея и заглядываю внутрь. Но… Матвей вовсе не спит. Он сидит за своим рабочим столом что-то активно печатая. Подхожу ближе, вижу, как он набирает в командной строке некий код. Затем останавливается, запускает процесс и обессиленно отклоняется на спинку стула.

Подхожу ближе, оставляя дверь открытой. Опять действую неразумно. Но будто доверяю…

Матвей смотрит перед собой, и вовсе не на монитор, а словно сквозь него. Поза расслаблена. Может Матвею помочь лечь? Присаживаюсь на его кровать и заглядываю в глаза Матвея… и… Содрогаюсь… Потому что в них я опять вижу ужас и мольбу о помощи. Глаза Матвея блестят, словно его слезы застыли, словно лекарство не позволяет даже течь слезам. Его глаза немного подрагивают, и он не может даже моргнуть до конца. Словно его мозг создает ему жуткие визуальные или, может быть, и слуховые образы, которые мучают его.

- Матвей, что с тобой? – спрашиваю, сглатывая горечь, и вижу, что Матвей услышал, у него получилось моргнуть и из глаза скатилась одинокая слеза.

Но не волки, не странный удар кнута, так не пугают, как осознание того, что Матвей кричит о помощи, но его не слышат. Он словно призрак, что заперт в каменном скафандре. Его одинокая слеза, на безмятежном лице, которое вовсе не сочетается с молящем о помощи взглядом, пугает меня сильнее. Я чувствую… я точно чувствую, что Матвей кричит… Только не может ничего сказать вслух.

Приближаюсь к нему, беру его за руку, чувствуя на сколько он напряжен, стираю слезную дорожку с его лица, замечая на мгновение, как он совсем незаметно выдыхает.

- Матвей, я рядом! Не бойся! – говорю зачем-то эти вещи… Но я хочу их сказать сейчас. – Что ты видишь? Что слышишь? Это пугает тебя? Но ты ведь сильнее… Ты победишь это…

Глаза щиплет от подступивших слез. Мне тяжело видеть его таким. Это страшно. Лекарства имеют странный эффект. Карательный. Это точно не транквилизаторы или антидепрессанты. Это что-то пагубное… Но что я могу знать об этом! В прошлый раз Матвею было так же плохо. Повлияла ли как-то уменьшенная дозировка лекарства, не понять.

- Матвей, вернись ко мне из своих жутких видений! Я с тобой! - тяну его немного за руку, и Матвей сильно расслабляется, закрывая глаза. – Давай лучше приляжешь…

Помогаю Матвею лечь на его кровать, накрываю одеялом. Матвей опять сильно расслаблен. Он закрыл глаза, обессилев. Словно получил временный покой после дозы издевательств. Все так же, как и в прошлый раз.

Поднимается какая-то невероятная злость на эти таблетки. Кто их назначил Матвею? Желал ли этот врач для него выздоровления? Или просто… Матвея нужно было инактивировать, как неугодного? Думаю об этом, пока направляюсь на кухню. Рывком открываю навесной шкаф и достаю эти… капсулы.

Мелькает мысль, вернее, эта здравая мысль, которая говорит, что инактивация Матвея – это не плохо. Можно сбежать. Это лекарство делает его послушным и слабым. И то, что, не приняв эти капсулы, Матвей может быть агрессивным, что может убить меня… Матвей ведь маньяк, псих, похититель… Но… я действую.

Беру две чашки. И начинаю поочередно открывать капсулы, высыпая их содержимое в одну чашку, а скрепленые пустышки в другую.

Я делаю странные вещи. Я просто рою себе могилу. Я могу сделать хуже Матвею. И себе.

Но я продолжаю опустошать капсулы. Этот процесс затягивается. У меня получается делать это аккуратно. Спустя какое-то время, я справляюсь. Пересыпаю пустые капсулы обратно в банку и ставлю в навесной ящик. Долго смотрю на горку рассыпчатого серого лекарства. Не чувствуя никаких эмоций. Но, что бы не произошло, мне будет тяжело так или иначе. Выбираться из этого места нужно. А если Матвей начнет слетать с катушек от пустышек? А если… наоборот…

Прислушиваюсь к себе… Как я должна поступить… Я не знаю… Но руки сами высыпают содержимое чашки в раковину, а следом смывают остатки водой.