С такими преступниками, как он, удобно работать: они вечно полагают, что вышли сухими из воды и им уже ничего не грозит. Мало того что их особо и искать не надо, у них еще бывает абсолютно потрясающее выражение лица, когда они открывают дверь и видят на пороге полицию.

Он гостил у друга в Уилсдене, и – вот так оно и бывает – сам открыл дверь.

– Райан Кэрролл, вы арестованы за убийство Джеймса Галлахера, – сообщил я.

Его взгляд заметался туда-сюда: от меня к Стефанопулос, потом к Рейнолдс, выглядывающей из-за моего плеча. Рейнолдс мы взяли в качестве наблюдателя, а Киттреджа – чтобы наблюдал за Рейнолдс. В какой-то момент мне показалось, что Кэрролл бросится бежать, но он, видимо, понял всю бессмысленность такого хода. Опустил плечи. Вот вам и подарочек на Рождество.

Зачитав арестованному права, я препроводил его к одной из машин. Наручники мы на него надевать не стали, и Рейнолдс это очень удивило. Киттредж пояснил, что внутренний регламент столичной полиции предписывает не использовать наручники, если преступник не оказывает сопротивления. Так надо, чтобы он не поранил себе руки, не задохнулся случайно из-за неудобного положения или не покалечился, запутавшись в собственных ногах и рухнув лицом на асфальт. А вовсе не потому, что я опять не взял с собой наручники.

Мы усадили его в кабинет для допроса, налили чаю и выдали чего-то пожевать. Дали минут пять на то, чтобы освоиться, после чего в кабинет вошел я. По словам Сивелла, до прибытия адвоката оставалось еще полчаса, так что можно было пока особо не давить.

Я представился, сел напротив и спросил, не нужно ли ему чего.

Лицо у Райана Кэрролла было бледное, осунувшееся, волосы надо лбом слиплись от пота. Но голубые глаза под стеклами очков смотрели ясно и осмысленно.

– Я ведь попросил вызвать моего адвоката, верно? – уточнил он. – Полагаю, все гражданские права ко мне по-прежнему применимы.

Я заверил его, что это так и что адвоката мы ждем с минуты на минуту.

– А пока давайте немного побеседуем. И тема нашей беседы, возможно, поможет вам избежать суда.

– Что же это может быть за тема? – полюбопытствовал Кэрролл. Он явно успел собраться с духом и успокоиться. Это меня не устраивало.

– Тихий Народ, – сказал я.

Кэрролл уставился на меня с искренним недоумением. Нехороший знак.

– У них темные очки и бледные лица, они живут в канализации, держат свиней и делают глиняные горшки. Не припоминаете?

– А, – понял он, – вы про Шепчущих?

– Вы их так называете? – спросил я. Нет, все-таки пора издать какой-то документ, который привел бы нашу чертову терминологию к одному знаменателю. Возможно, на уровне Евросоюза, благодаря чему классификация странной фигни достигнет единообразия в европейском масштабе. А может, и не достигнет – если ее напишут, к примеру, на французском.

– А вы слышали, как они шепчут? – спросил Кэрролл.

– И чувствовал их прикосновения, – кивнул я.

Он криво усмехнулся.

– Ну это они просто выделываются.

– Кажется, вас не слишком удивляет предмет нашей беседы, – заметил я.

– Раса, живущая в подземке на западе Лондона, эдакие морлоки, – кивнул он. – Самое настоящее викторианское общество, ушедшее под землю вместе со своими плоскими шляпами и паровыми механизмами. Я ирландец и поэтому не удивляюсь, что британская служба госбезопасности аж туда залезла.

– Удивлялись бы, черт возьми, если б там работали.

Кэрролл улыбнулся, не разжимая губ.

– Если вы уже знаете о Шепчущих, – сказал он, – то чего хотите от меня?

– Вы же понимаете, что так или иначе все равно сядете за убийство Джеймса Галлахера?

– Ничего подобного я не понимаю, – бросил он и как бы невзначай убрал под стол ладонь со свежей повязкой. На выставке в «Тейт Модерн» он был в перчатках без пальцев. Не ради позерства, а в целях маскировки.

– На данный момент мы имеем порезы у вас на руке, которые совпадают по размеру с орудием убийства. В течение двенадцати часов мы получим результат анализов ДНК крови, обнаруженной на осколке. И он будет идентичен анализу, который вы сдали десять минут назад.

Я умолк, чтобы дать ему время все осмыслить.

– Как только стало известно о других точках доступа в тоннели, мы собрали записи со всех камер Бейсуотера и Ноттинг-Хилла. Можете не сомневаться, рано или поздно мы опровергнем ваше алиби.

Согласно данным в ХОЛМСе, Райана Кэрролла допросили на следующий день после нашей встречи. И его алиби подтвердила некая Шивон Берк: она сообщила, что в ночь убийства он был с ней.

– Обвинят теперь мисс Берк в содействии преступлению или нет, – сказал я, – зависит от результатов нашей с вами беседы.

Тут я откровенно лгал. Стефанопулос могла бы припугнуть Шивон Берк обвинением в лжесвидетельстве, чтобы та, испугавшись, сдала Кэрролла. Но мы подумали, он расскажет больше, если сочтет, что все наше внимание приковано только к нему. Мы не гордые, мы можем использовать против вас любые средства, даже ваше собственное эго.

Довольно рискованно пытаться расколоть преступника до приезда его адвоката. И я прямо-таки слышал, как скрипит зубами Сивелл, несомненно наблюдающий за процессом через монитор камеры. Стефанопулос, как я понимал, тоже там, и Найтингейл, и, возможно, агент Рейнолдс. А раз так, значит, и Киттредж с ними, ибо он должен за ней следить. Многовато наблюдателей для неофициального допроса.

– Это слишком подло, – покачал головой Кэрролл, – даже для полиции.

– Вот что я вам скажу, Райан, – начал я, – по факту у нас есть все, чтобы упечь вас за решетку. Но мы должны знать ваш мотив. Поэтому даем вам возможность облегчить душу и заодно удовлетворить наше любопытство.

– Вам же не надо, чтобы общественность обо всем узнала, верно? – спросил он. – Может, заключим сделку?

– И не мечтайте, – отрезал я. Сивелл был очень категоричен на этот счет.

– Ну, тогда должен предупредить, что использую это в целях защиты, – сказал он, – расскажу все только на открытом слушании. Посмотрим тогда, как вы сохраните вашу тайну.

– Попробуйте, – пожал я плечами, – расскажите. Про странный низкорослый народ, который живет в канализации, разводит свиней и делает горшки. Готов спорить, вы очень скоро окажетесь в Бродмуре, под торазином.

– Торазин, – усмехнулся Кэрролл, – это прошлый век. Сейчас вливают клорозил либо сердолект. Ну, – вздохнул он, – у вас-то, конечно, все схвачено. Шепнете пару слов нужным людям, и все, история замята.

Я изо всех сил старался скрыть облегчение. Да, мы, конечно, не предавали бы ничего огласке. Но минус секретной информации в том, что она не может вечно оставаться секретной. В одном Тайберн была совершенно права, и я не мог не согласиться: нынешнее положение вещей не может длиться вечно.

– Что вас изначально привело к ним? – поинтересовался я.

– К Шепчущим? – переспросил Кэрролл. – О, это семейная традиция. Мы все могли бы быть истинными католиками и добропорядочными буржуа, стать, как заведено, юристами и врачами. Но мы храним память о моем прапрадеде Мэттью Кэрролле. Самом Скотнике-Землекопе.

Который, подобно Юджину Билу и братьям Галлахерам, прибыл в Англию, чтобы рыть каналы, прокладывать тоннели и строить железные дороги.

– Я с раннего детства слышал рассказы о шепчущем народе, – сказал Райан, – но никогда не верил.

– Вы поэтому перебрались в Лондон? – спросил я.

Райан откинулся на спинку стула и рассмеялся, чем-то напоминая Экскаватора.

– Уж извините, – сказал он. – Не обижайтесь, конечно, только не для всех предел мечтаний – переехать в Лондон. Мои дела и в Дублине шли неплохо.

– И все же вы переехали, – заметил я.

– Попытайтесь понять, каково это – оседлать «кельтского тигра», – улыбнулся он. – Над нами столько лет потешались, и внезапно вот он, прорыв! У нас, в Дублине! Тут же возникли кофейни, картинные галереи и сразу несколько сетей пабов вместо одной. Появилось много приезжих: людям захотелось жить в Ирландии, и это было понятно.

Райан пристально посмотрел на меня – и, очевидно, не уловил в моем взгляде ожидаемого сочувствия. Это его встревожило. Оперевшись локтями на стол, он сказал:

– Главный принцип международного художественного рынка в том, что собственно рынком заправляют миллиардеры – и те, кто готов им отсасывать за кусок хлеба.

Райан очень достоверно изобразил соответствующее действие, я даже хихикнул.

– Что до художественной части, то здесь на сцену выходит ваш покорный слуга и ему подобные. То есть непосредственно люди искусства, – сказал он. – А для нас главная цель – выразить… – он замялся, как-то неопределенно повел рукой, – выразить невыразимое. Зачем спрашивать, что означает то или иное произведение? Если бы это можно было объяснить словами, разве стали бы мы тратить время на расчленение коров и консервирование акул? Думаете, кто-то хочет целый долбаный день пилить корову? А потом приходят какие-нибудь дебилы и говорят: «Ой, ну это конечно клево, но разве это искусство?» Да, вашу мать, это искусство! Или вы думаете, я эту херню есть буду?

Он прихлебнул чай, раздраженно хмурясь.

– Господи, нет бы водки попросить. Может, нальете водки-то?

Я покачал головой.

– А вы тоже пилили коров?

– Только на тарелке, в виде бифштекса, – ответил Райан. – Я не брезгливый и не боюсь пачкать руки, но фекалии и трупы животных не для меня. Руки – важный инструмент, ибо нужно четко чувствовать материал, с которым работаешь. Вы в школе учились изобразительному искусству?

– Только актерскому мастерству, – ответил я.

– Но ведь наверняка что-то лепили, хотя бы из пластилина?

– Ну это совсем в детстве.

– Помните ощущение, когда сжимаете его и он скользит между пальцами? – спросил он. И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Глину тоже наверняка трогали, ну хотя бы раз в жизни.

Я кивнул и сказал, что помню ее скользкую упругость под пальцами, помню, как волновался, ставя свои поделки в печь для обжига. Правда, не стал говорить, что ни одна из них не вышла обратно: обычно они взрывались прямо в печи и портили при этом работы других учеников. В конце концов мистер Стрэплосс, преподаватель изобразительного искусства, попросту запретил мне трогать глину. Отчасти поэтому я и выбрал актерское мастерство.

Райан заявил, что отношения художника и его материала – это и есть движущая сила искусства.

– Вам мои материалы могут показаться бессмысленной кучей барахла, – сказал он. – Но какое-то значение всегда присутствует. Когда мне было шестнадцать, я внезапно понял, что хочу знать, как это все сочетается, чтобы показать людям, как я вижу мир посредством той малой доли таланта, что у меня есть. Вы понимаете, о чем я?

– Понимаю, – кивнул я. И, не удержавшись, добавил: – Я сам хотел стать архитектором.

У Райана буквально отвисла челюсть.

– Архитектором?! Но что же вам помешало?

– Экзамены на А-уровень я сдал нормально, но мне сказали, что черчение сильно хромает.

– Но сейчас же есть компьютерная графика!

Я молча пожал плечами. Некоторое время назад я очень постарался вычеркнуть этот эпизод из своей жизни. И теперь вовсе не хотел о нем говорить, особенно перед полдюжиной коллег.

– Все было несколько сложнее, – сказал я. – А вы как стали тем, кем стали?

– Я-то? – улыбнулся он. – Мне улыбнулась ирландская удача. Я тот счастливчик, который оказался в нужное время в нужном месте. И появился на арт-сцене, аккурат когда она в Дублине возникла. Меня безумно привлекало японское и китаское искусство. Все необычное, странное, экзотическое. Улавливаете тенденцию?

Ну конечно же, под оглушительный рык «кельтского тигра» ирландцы оголтело наслаждались жизнью. Они перли напролом, и ничто в мире не могло их остановить.

– Ни англичане, ни католическая церковь, ни тем более мы сами, – признался Райан. – И я, местный, никому не известный парень, почти уже взял свое.

И тут все закончилось. Кредитно-финансовая система обвалилась, запустили программу спасения банков – и все, как будто ничего и не было.

– А хуже всего, – процедил он, – что многие были просто рады, когда все полетело к чертям. «Ну что ж, – говорили они, – все хорошее когда-нибудь заканчивается». Старую Ирландию снова извлекли из дальнего угла, как облезлые, стоптанные, но все еще удобные ботинки. Твари! – Он шарахнул пустой чашкой по столу. – Еще бы два года – и я стал бы известен во всем мире! Да и за год бы успел, если б знал, что будет дальше.

– Так вы приехали в Лондон с целью обогатиться?

– Вы, английские ублюдки, привыкли так думать, а? – беззлобно поинтересовался Райан. – Если честно, я хотел отправиться в Нью-Йорк, но, чтоб покорить город, который никогда не спит, надо все-таки иметь некоторый вес в творческих кругах. Поэтому я выбрал Лондон, и вот что вам скажу: вашему проклятому городу все равно, война вокруг, мир, кризис или еще что. Лондон всегда остается Лондоном.

Это все, конечно, было очень интересно. Но я ни на секунду не забывал, что адвокат Кэрролла вот-вот будет здесь. А Сивелл четко дал понять: после того как дело попадет к юристам, никакой «паранормальной херни» туда просочиться не должно. Согласно версии отдела убийств, Райана Кэрролла застали на месте преступления. Им больше ничего не нужно было, чтобы его упечь.

Но я-то должен был удостовериться в своей правоте. И сейчас оставалась последняя возможность.

– Так вы с ними контактировали через Билов? – спросил я.

– Разумеется. Через англо-ирландскую ветвь этого семейства, – с ударением на «англо» сказал Райан. – Они свели меня с Ноланами, а те познакомили со Стивеном. А уж потом я отправился в самые недра земли. Я видел, как Стивен делал из глины миску для фруктов – самую что ни на есть простецкую. Вылепил на круге из глины, просушил и отправил в печь для обжига. А вы знаете, – ухмыльнулся Райан, – что их печи работают на свином дерьме? Очень современная технология, но речь-то идет о тайном подземном народе. Поэтому я думаю, – он многозначительно поднял палец, – там дело не только в свином дерьме. И вам известно, в чем еще дело. Я это знаю. Я видел, как вы смотрели на мои работы там, в галерее. Даже толпа и та что-то почувствовала. Но вы уловили самую суть.

– Магию, – кивнул я.

– Истинную суть, – подтвердил Райан.

Как и я, увидев магию в действии, Райан захотел освоить ее. И вот Стивен принялся учить его делать небьющуюся посуду – и, как бы между прочим, напитывать ее вестигиями. Они помогали любителям искусства «прикоснуться к непостижимому», как это называл сам Райан. Только он вряд ли рассчитывал, что осваивать ее придется долгие месяцы.

– А вы это знаете, верно? Готов на любую сумму спорить, – сказал он.

Как объяснял Стивен, работая с глиной, ты должен вроде как мысленно петь песню. Лепишь горшок на круге, поешь про себя – и горшок каким-то образом становится волшебным.

– Месяц за месяцем я сидел там, пил чай, мял в руках глину, пел беззвучные песни, – сказал Райан. – Но художник – он вроде акулы. Надо все время двигаться, иначе утонешь. И я попросил Стивена изваять лица, те самые, которые вы видели в галерее, согласно моему описанию. И он изваял.

– А как же вы поместили в них эмоциональную составляющую? – поинтересовался я. – И что Стивен получил взамен?

– Я просто объяснил, что он должен чувствовать при виде того или иного лица, – сказал Райан. – Представьте же мое удивление, когда они начали появляться из печи, меняясь в выражениях, как лица живых актеров. А Стивен, – Райан покачал головой, – Стивен получил свою плату.

Я спросил, не считается ли это обманом. Он нарочито тяжело вздохнул и посоветовал мне не быть занудой.

– И манекены я тоже не делал, и все остальное, что использовал в экспозиции. Истинный художник – тот, кто, соединив части, получит больше, чем целое.

Он пренебрежительно взмахнул рукой, а я подумал: никого ты, парень, не обманешь, кроме себя.

– И тогда появился Джеймс Галлахер? – спросил я.

– Да, просочился, как мерзкая вонь. Вы вот ненавидите американцев, нет? Джеймс не то чтобы был плохим. Нет, я никогда не считал его плохим. Но судите сами: вот он вдруг появляется ниоткуда, со своим тугим кошельком, со своими связями. Честно скажу: художник из него сносный, если, конечно, вам импонирует старомодный стиль. Попади он в Прекрасную эпоху, уже через неделю оказался бы у какой-нибудь парижанки под юбкой.

И надо же было так случиться, чтобы Джеймс заинтересовался керамикой, нарушил личное, доселе тайное художественное пространство Райана Кэрролла. И Райан бы это даже пережил – вот только Джеймс Галлахер, чтоб его, и петь про себя умел гораздо лучше.

– Но он тоже не прямо сразу взял и все сделал, – сказал Кэрролл. – Это я привел его в мастерскую, помог устроиться, дал инструменты. Даже показал, где уборная.

– Сколько времени у него заняло обучение?

– Около трех недель. Я чувствовал, как он вкладывает в керамику свою душу, но знаете что? Когда он пел свою песню, я делал то же самое. Мысленно. Внезапно это оказалось просто, очень просто. И вот мы уже пели вместе и пропускали сквозь пальцы влажную глину, и в тот момент я чувствовал, как моя песня вплетается в полотно Вселенной, звучит вместе с музыкой сфер.

Но это ведь как хлеб печь – не узнаешь, что получится, пока не получится. И вот на следующий день оба поспешили под землю, на торжественную церемонию открытия печи.

– Для Стивена это давно стало рутиной, – сказал Райан, – и тот день в мастерской ничем не отличался от остальных. Поэтому нам пришлось ждать, пока он достанет все свое и дойдет до поддона с нашими мисками.

Он улыбнулся своим воспоминаниям.

– И вот мы их увидели – обе две, идеально обожженные. Когда Стивен протянул мне мою миску, еще теплую, я понял, что она моя. Буквально почувствовал это всей кожей. Мы с Джеймсом поглядели друг на друга и принялись хохотать, как маленькие дети.

Райан умолк и опустил голову. Посмотрел на свои руки. Перевернул правую ладонью вверх, рассеянно потер повязку.

– Качество изделий проверяют просто – бьют ими о стену печи, – сказал Райан, не поднимая взгляда. – Мы долго препирались, кто первый будет бить: давай ты, нет, ты, нет, давай ты. А потом малыш Джимми шарахнул своей миской прямо об угол печи – об угол, заметьте! – и она зазвенела, словно колокол.

Он посмотрел мне в глаза.

– Догадываетесь, что было дальше?

Тут меня прошиб холодный пот: а вдруг я сам попался на собственную удочку? Ведь если миска разбилась у него в руках, то рану на ладони можно объяснить именно этим. Да и кровь на осколке тоже, если адвокат толковый попадется.

– Ваша разлетелась на куски?

– Нет, – покачал головой Райан, – она треснула.

Клянусь, я буквально услышал, как дружно выдохнули все, кто смотрел допрос по монитору из соседнего кабинета.

– Однако с точки зрения художника лучше бы она разбилась, – сказал Райан. – Джеймс тогда посмотрел на меня, и в его взгляде прямо читалось вот это пренебрежительное: «Не повезло тебе». Победа стала для него стократ слаще благодаря моему поражению, американцы все такие. Я поглядел на него в ответ, и, думаю, по моим глазам он понял, что будет дальше. Потому что сразу ушел, сославшись на какие-то дела.

Райан снова посмотрел на ладони.

– Он бросился бежать, я за ним, мы заплутали в тоннелях, я ударил его миской, она развалилась на части. Он попытался смыться, я пырнул его осколком в спину. Вы это хотели услышать?

Я услышал даже больше, чем хотел, но долг полицейского – докопаться до всех деталей. Этот долг заставил меня еще полчаса выпытывать у Кэрролла подробности погони и точную последовательность действий до и после того, как он пырнул Джеймса осколком миски. Его ответы, конечно, нельзя было приложить к делу, зато они могли пригодиться отделу убийств для перепроверки разных официальных заявлений.

Потом Найтингейл отправил нас с Лесли в Безумство отсыпаться. К этому времени выстывшие, покрытые снежной кашей улицы совсем опустели. Я повернул на Черинг-Кросс-роуд, и Лесли положила руку мне на плечо.

– Ты сегодня поработал, как настоящий коп, – сказала она, – с Рождеством тебя.

Поздним утром приехала одна из сестер Лесли, чтобы забрать ее домой, в Брайтлинси. Там, я знал, будет индейка, хлопушки и обычные семейные ссоры – словом, все по традиции. Найтингейл сообщил, что Рейнолдс пригласила в гости одна сильно набожная семья из посольства. Соответственно, ее ждал тот же набор, только чуть больше украшений с остролистом и, наверно, чуть меньше перепалок. Кумар с Заком все Рождество раздавали Тихому Народу рождественские подарки и брали у них анализы крови. Таким образом, в нашем гипотетическом своде неписаных соглашений появилось еще одно.

Найтингейл торжественно вручил мне небольшой сверток, аккуратно запакованный в серебристую оберточную бумагу. И замер, глядя на меня с чересчур уж будничным выражением, которое не могло меня обмануть. Я сделал вид, что собираюсь развернуть подарок позже, но на Рождество нельзя быть таким жестоким. Под оберткой обнаружились часы «Омега» – настоящие, антикварные, черно-серебристые. Механические, а стало быть, устойчивые к магии и стоившие раз в семьдесят-восемьдесят дороже подарка, который я ему купил. А именно Нокии с тонким корпусом, ручным выключением питания и памятью, в которую я внес все телефоны, какие только могут понадобиться. Включая номера Комиссара, мэра и его любимого ателье – «Деж и Скиннер» на Сэвил-роу.

С родителями я встретился у тетушки Джо. Вообще она мне вовсе не тетушка, просто мама дружит с ней еще с тех времен, когда обе они учились в школе в Камбии. У нее большой дом на съезде с Холловей-роуд и множество детей. Все они учатся в университете, о чем она хвастливо напоминает нам каждое Рождество. Заметьте, я сказал не «каждый из них», а «все они» – пусть теперь скажут, будто я не знаю грамматики! В общем, на Рождество мы с родителями всегда ходим к ней в гости, где едим и пьем до состояния «сейчас лопну». Я позвал с собой и Найтингейла, но он сказал, что не может оставить Молли на Рождество одну. Вернувшись, я рухнул на диван, включил рождественскую серию «Доктора Кто» и подумал: а ведь он так и не сказал, почему не может ее оставить.