В старые добрые времена мужчины были настоящими мужчинами, а Летучий отряд управлялся с вооруженными грабителями как Богом заповедано, то есть обухом топорика по голове. Так вот, в те времена преступника на автомобиле должны были преследовать минимум три полицейские машины. Так можно было взять его в неплотное кольцо: и не оторвешься особо, и не сразу сообразишь, что тебя пасут. А нынче все просто: получаешь одобрение старшего инспектора или выше, подбираешься незаметно к подозрительному автомобилю и ставишь изнутри на крыло устройство слежения. Размером оно с половину спичечного коробка, а сто́ит как неделя отпуска на Ибице.

Новый Ковент-Гарден зимой в пять утра – это бетонный плацдарм, наполненный криками, табачным дымом и залитый светом автомобильных фар. Фуры, грузовики и автопогрузчики фырчат и ревут на своих площадках. А люди в светоотражающих жилетах и шерстяных шапках держат в руках папки с документами и неловко жмут кнопки телефонов пальцами в толстых перчатках. Я легко нашел место на многоэтажной парковке и вскоре захрупал по свежему снегу к аркам железнодорожного моста. Туда, где все три нолановских «Форда Транзит» ожидали начала торгового дня. Фургон Кевина я вычислил сразу: он был самый старый и грязный и стоял дальше всех от дверей склада. Я поднял воротник куртки, сгорбился и натянул шапку почти по самые глаза. И как можно увереннее прошел последние двадцать метров. Голоса я услышал из-за «Форда», когда до него оставалось метра два.

– А вдруг они явятся меня искать? – жалобно спросил кто-то. Я узнал Кевина Нолана.

– Кев, они знают, как тебя зовут. Если им приспичит тебя разыскать, они сделают это запросто, – ответил другой голос, ниже и спокойнее. – Поэтому занялся бы лучше делом.

Тот здоровенный приятель – или, скорее, брат.

Я ощупал жучок с целью убедиться, что держу его правильно. И, резко наклонившись, молниеносным движением пришлепнул за колесо, на внутреннюю поверхность кузова. Подвигал немного, чтобы закрепить как следует, и вдруг задел кончиками пальцев нечто такое, чему там быть совсем не полагалось. Это нечто по размеру и форме полностью совпадало с моей следилкой.

– А давайте закупимся сегодня у «Коутса и сына», – сказал Кевин, – Дэнни говорит, они отдают товар совсем по дешевке.

Я вытащил неопознанный объект наружу. И точно – второй жучок. Даже вроде той же самой марки, что и мой, насколько я успел разглядеть в темноте. Зажав его в кулаке, я развернулся и быстро зашагал прочь.

– Еще бы, – донесся до меня голос Кевинова брата, – их же пасут.

Неужели кто-то помимо нас следит за Ноланами? Отдел обработки данных предоставил информацию по этой семейке еще вчера, и любые дальнейшие действия обязательно отразились бы в ХОЛМСе. А вдруг братья Ноланы заинтересовали контрразведку? Вдруг они входят в какую-то техническую группировку республиканских диссидентов или же поставляют такой группировке товар? А может, наоборот, они следят за такой группировкой? Неужели Рейнолдс была права и наше убийство имеет ирландскую подоплеку?

Я решил спрятаться за ближайшей фурой, пока та грузится. Да нет, в любом случае нам бы сообщили. Не в последнюю очередь потому, что старшего инспектора Сивелла уважают и боятся больше, чем любого другого офицера лондонской полиции, и надо быть редкостным идиотом, чтобы пытаться его дурить.

Я включил фонарик и тщательно осмотрел жучок. Он абсолютно ничем не отличался от моего и, вероятно, куплен был в том же самом интернет-магазине. Но здесь и сейчас идентифицировать его хозяина было не проще, чем навскидку отыскать владельца шариковой ручки.

Достав из кармана ключи, я нацарапал крохотный крестик между крепежными магнитами жучка. Потом вдохнул-выдохнул, чтобы успокоиться, и двинул обратно, к обшарпанному «Форду» Кевина Нолана.

Чужой жучок следовало вернуть на место, но свой я там оставить не мог: владелец второго, забирая его, непременно обнаружит и мою следилку. Голоса за фургоном стихли. Я очень надеялся, что все ушли на склад. Наклонился, сунул чужой жучок на прежнее место, достал свой и уже почти зашел за фургон, как вдруг его задняя дверь с громким лязгом распахнулась.

– Какого хрена ты не убираешься в своей долбаной машине? – возмутился тип, которого я счел братом Кевина.

Тут я сделал самую большую глупость из возможных: застыл на месте. Фургон качнуло – кто-то залез внутрь.

– Понятно, почему они не в восторге. Дай сюда метлу.

– Фургон ни при чем, – отозвался Кевин откуда-то снаружи, – они считают, им недодали.

– За что заплатили, то и получили, – сказал второй, – я себе в убыток не работаю.

Если решаешь действовать по плану, даже когда все летит к чертям, то всегда сильно рискуешь. Сейчас я это прочувствовал: моим-то планом было закрепить жучок над задним колесом фургона. И теперь я стоял столбом, дожидаясь, пока Кевин с приятелем уйдут. Или увидят меня. Ну не дурак?

«Форд» ритмично раскачивался, метла шуршала по полу: из кузова выметали одному богу известно что.

– А я думал, лавку Френни прикрыли, – сказал Кевин.

Согнувшись в три погибели, я сунул руку под днище и пристроил свою следилку у переднего колеса. И спокойно, неспешно отошел. Конечно, надежнее и безопаснее было бы закрепить жучок в задней или средней части машины, но и так сойдет – нынче в эти штуки ставят очень хорошие магниты.

Мы с Лесли тщательно выбрали точку наблюдения: на четвертом этаже многоуровневой парковки. Там можно было бы установить телекамеру на штативе и следить за «Ноланом и сыновьями» в режиме реального времени. Но это если бы мы жаждали замерзнуть насмерть, а главное, удосужились взять с собой штатив. Наш «Форд» было легко найти: во всем ряду только у него был включен двигатель.

– Получилось? – спросила Лесли, когда я наконец окунулся в блаженное тепло салона.

– Не совсем, – ответил я и рассказал про второй жучок.

Потом достал термофляжку, еще один раритет из Безумства: цилиндрической формы, цвета хаки и размером с гильзу от снаряда. Налил себе кофе. Лесли тоже сомневалась, что за нами следит антитеррористический отдел, но по другим причинам:

– Им просто нет нужды. Если захотят что-то узнать, позвонят и спросят. А если б у контрразведки появились вопросы, то они бы связались с антитеррористическим отделом, а оттуда опять-таки позвонили бы нам. Нет, я думаю, это ФБР.

– Но если у ФБР есть вопросы, они должны задавать их Киттреджу, а он – нам.

– Но мы-то можем ему на них и не ответить, – заметила Лесли. – И агент Рейнолдс, как мы помним, уже однажды преследовала тебя, злоупотребив своими полномочиями.

Лесли умолкла. А я замер, не донеся кофе до рта.

– Сходи-ка проверь.

– А чего сразу я-то?

– Я уже сходил к нолановскому фургону, – объяснил я, – замерз и еще не согрелся.

Лесли пробурчала что-то, но вылезла наружу. Пока я допивал кофе, она проверяла машину на предмет жучков. Вернулась спустя полторы минуты с еще одним таким же.

– Вуаля! – сказала она и опустила его мне на ладонь. Корпус был холодный как лед – значит, поставили давно.

– Агент Рейнолдс, – протянул я.

– Или кто-то другой, – предположила Лесли, – о ком мы даже не знаем.

Я задумчиво вертел в руках прямоугольную коробочку. Если она такая же, как наша, то, возможно, настроена на передачу сигнала при перемещении объекта: включится, как только мы тронемся с места. Тогда, если я выведу следилку из строя, владелица – или владельцы, кто знает, – может не заметить этого, пока не захочет узнать, где мы.

– Поджарить ее, как думаешь? – спросил я.

– Не надо, – покачала головой Лесли.

– Согласен. Если уничтожим эту штуку, они поймут, что мы ее нашли. Но если оставим, сможем пустить их по ложному следу. Воткнем жучок на другую машину, и пусть ищут сколько хотят. Или можем заманить их в засаду и…

Лесли фыркнула.

– Питер, мы в полиции служим, – сказала она. – Забыл? Мы не шпионим и не работаем под прикрытием, а ведем официальное следствие, одобренное Ассоциацией руководителей полицейских служб. И хотим, чтобы нас продолжали преследовать – так мы сможем выяснить, кто это делает, вызвать подкрепление и арестовать его. А вот когда посадим нашего преследователя за стол в допросном кабинете и дождемся его адвокатов – тогда и узнаем, кто он такой.

– Зато мой способ веселее, – заметил я.

– Слишком много лишних действий, – сказала она, засовывая палец под маску, чтобы почесать лицо. – Эх, соскучилась я по нормальной работе.

– Снимай маску, – посоветовал я, – все равно тебя тут никто не видит.

– Кроме тебя.

– Да я уж начал привыкать, – сказал я. – То, что под маской, уже становится твоим новым лицом.

– Я не хочу, чтобы ЭТО становилось моим лицом, – прошипела Лесли.

Я вышел из машины и вернул жучок на место. Мы сидели в ледяном молчании все время, пока фургоны старших Ноланов грузились и отъезжали. Потом дождались-таки Кевина – он закончил свои дела и вернулся. Но внезапно не с мусорными мешками, полными залежалого товара, а на автопогрузчике с аккуратной стопкой паллет. Сегодня его клиентам действительно перепадет что-то стоящее. Я выскочил из машины, снял несколько кадров на длинном фокусе и поспешно юркнул обратно.

– Включай жучок.

Лесли открыла ноутбук и слегка наклонила. На экране я увидел, что устройство уже включено и подает сигнал каждые пять секунд. Я отъехал с парковки и порулил к выезду. Когда используешь жучок, нельзя особо наседать на тех, кого преследуешь. Но и сильно увеличивать расстояние тоже не надо – вдруг они учинят что-нибудь интересное.

Рассвет окрасил небо в грязно-синий, явил взглядам истоптанный снег и ледяную кашу на дорогах. Мы с Лесли инстинктивно пригнулись, когда мимо, вихляясь из стороны в сторону, пронесся фургон Кевина Нолана. Подождали, пока не засекли, где он свернул на Найн Элмс. И только тогда двинулись следом.

Мы, конечно, люди современные и цивилизованные, вот только я бы все же кинул на заднее сиденье топорик. Сугубо из уважения к традиции, вы же понимаете.

– Ритуальное оружие, – подумал я вслух.

– Чего? – не поняла Лесли.

– Если бы у полиции было ритуальное оружие, – пояснил я, – вроде палаша или там ассегая, это был бы обух топорика.

– Слушай, ну займись ты чем-нибудь полезным, – попросила Лесли. – И обрати внимание вон на ту машину с дипломатическими номерами.

Мы подъезжали к мосту Челси, который при всем своем великолепии имеет ширину всего три полосы. А если не считать выделенку для общественного транспорта, так и вовсе две. Если где и удастся обнаружить «хвост», то здесь.

У всех посольских автомобилей характерные номера, по которым можно определить статус и национальность дипломата – очевидно, чтоб максимально облегчить жизнь террористам и потенциальным похитителям.

Я увидел машину с дипномером: темно-синий «Мерседес» представительского класса. Прочитал номер вслух.

– Сьерра-Леоне, – определила Лесли, и у меня внутри шевельнулось чувство патриотизма.

– Ты что, выучила все коды дипномеров? – спросил я.

– Не-а, нашла вот, в Википедии есть полный список, – ответила Лесли.

– А глянь тогда, какой код у Штатов?

– От 270 до 274, – сообщила она.

– Но не может же она преследовать нас на посольской машине? – удивился я. – Или может? А как же секретность?

По мнению Лесли, я не уловил основной принцип работы со следящим устройством: активировав его, можно безопасно следить за объектом издалека, и тогда неважно, какие у тебя номера. А если они посольские, то ни за парковку платить не надо, ни за въезд в центр. И еще фиг тебя кто арестует.

– Как у нее с дипломатической неприкосновенностью? – спросила Лесли.

– Не знаю, – пожал я плечами, – но можно спросить у Киттреджа.

– А еще можно позвонить ему прямо сейчас, все рассказать, и пусть сам разбирается, – добавила Лесли.

Она глянула на экран.

– Куда это он намылился?

Она снова наклонила ноутбук в мою сторону и показала маленькую точку, обозначавшую фургон Кевина Нолана: он направлялся к Найтсбриджу. Вот это уже было самое место для шикарных машин с дипномерами.

– Кому там сдался целый грузовик несвежих овощей? – спросила Лесли.

Еще бы: у тамошних ресторанов свои поставщики, которые закупают в Ковент-Гардене все самое лучшее.

– Ну мало ли, всякое бывает, – сказал я.

Однако мы напрасно боялись за вкусовые рецепторы богачей и дипломатов: объехав Гайд-парк с запада, Кевин свернул на Бейсуотер-роуд. Вильнул в какой-то переулок – я решил, что пора сократить расстояние, и выжал педаль газа по полной. Теперь мы ехали прямо за ним мимо ряда обманчиво скромных особняков.

– Останавливается, – сказала вдруг Лесли. Очень вовремя: я еле успел втиснуться на относительно незаметный пятачок, с которого можно было наблюдать.

Лондон не сразу строился, и если вы, как я, немного разбираетесь в архитектуре, то с легкостью определите, где первые застройщики эпохи Регентства возвели ряд великолепных особняков вдоль сельской дороги. Но город безжалостно наползал, расширяясь к западу, и во времена Виктории неподалеку от особняков появились скромные аккуратные домики. Рабочему классу, обслуживавшему богачей, надо было жить неподалеку от них.

Кевин остановил фургон возле поздневикторианского комплекса из трех домов, который как раз примыкал к торговой галерее красного кирпича постройки тридцатых годов. Лесли я об этом говорить не стал – ее, похоже, бесят мои умствования на такие темы.

– Выгружает свое добро, – заметила она.

Кевин вразвалку обошел фургон, открыл заднюю дверь, взял самую верхнюю паллету и направился ко входу. Лесли приподняла объектив камеры, и с помощью подсоединенного кабеля мы увидели на экране ноутбука, как он роется в карманах штанов.

– У него есть ключи, – удивилась Лесли.

– Сними покрупнее паллету, – попросил я, – надо выяснить, у кого они закупаются.

Мы наблюдали, как Кевин перетаскивает груз в дом. Забрав последнюю паллету, он вошел внутрь и закрыл за собой дверь. Мы подождали пару минут. Потом еще пару.

– Да что он там делает, мать его? – не выдержала Лесли.

Порывшись в дежурном пакете с вкусняшками, я обнаружил, что мы, оказывается, их все подъели. Нашел только сэндвичи, которые нам заботливо сунула Молли, аккуратно завернув в вощеную бумагу. Осторожно понюхал сверток.

– Нынче без требухи? – поинтересовалась Лесли.

– Похоже, с колбасным фаршем, – сказал я, разворачивая бумагу и приподнимая верхний ломтик хлеба. – Не, не угадал – колбасный фарш, сыр и корнишоны.

– Выходит, – заметила Лесли, снова приподнимая камеру.

Кевин появился на пороге с потрепанной картонной коробкой в руках. Тяжелой, судя по тому, как он ее держал. И точно: когда поставил коробку в кузов, задняя ось аж просела. Пару минут Кевин стоял, тяжело дыша, изо рта у него вырывалась струйка пара. Потом двинулся обратно и скоро вышел со второй коробкой, которую также загрузил в фургон.

Странное дело: стоит какое-то время последить за человеком, и начинаешь поневоле ему сопереживать. Вот и я, глядя, как Кевин, пошатываясь, выходит из дома с третьей коробкой, с трудом подавил желание выскочить из машины и помочь ему. Тогда, пожалуй, дело пошло бы скорее. А так нам оставалось лишь ждать и со скуки время от времени фотографировать.

К великому отвращению Лесли, я таки съел сэндвичи с колбасным фаршем, сыром и корнишонами.

– И мы теперь весь день будем этим дышать? – спросила она.

– Ну, я ж не могу не выдыхать, – пожал я плечами, – это непроизвольно получается.

– Тогда открой окно.

– Еще чего, – отозвался я, – там холод собачий.

Порывшись в бардачке, я нашел освежитель воздуха в форме елочки и повесил на зеркало заднего вида.

– Вот, пожалуйста.

От неминуемой смерти – или, по крайней мере, от тяжелых травм – меня спас Кевин, который как раз сел в фургон и тронулся с места. Через пару минут, записав адрес дома и сообщив его в отдел для базовой проверки, мы выехали за ним.

Следующим пунктом у Кевина значился склад в пятнадцати минутах езды отсюда, на противоположной стороне Вествея. Наверно, единственный во всем западном Лондоне избежавший реновации. Сохранились даже старые погрузочные выходы с широкими деревянными створками, краска на которых облупилась и полиняла, из синей став грязно-серой.

Подъехав ближе, мы увидели, как Кевин вылез из фургона, дошлепал до входа, отпер пешеходную дверцу в воротах и скрылся внутри.

– Мне это надоело, – заявила Лесли. – Пошли за ним, посмотрим, что там.

– Если сейчас дадим ему уехать, – возразил я, – то сможем спокойно облазить этот склад сверху донизу, и никто не узнает.

– Для этого нужен ордер на обыск, – вздохнула Лесли. – С другой стороны, можем дождаться, пока малыш Кевин – которого ты, как я понимаю, вчера застал за избиением человека – вынесет еще пару коробочек. Это будет означать, что нас просто заинтересовало его подозрительное поведение. А уж когда попадем внутрь…

Спорить было трудно, и мы решил действовать по этому плану. Последовали за Кевином, когда он открыл створки погрузочного выхода и въехал на склад. А он нас даже не заметил, пока не вылез из фургона и не обошел его, чтобы разгрузить.

– Это был не я, – сразу же выпалил он.

– Что – не ты? – спросил я.

– Ничего.

– А что это у тебя, Кевин, в коробках? – поинтересовалась Лесли.

Кевин открыл было рот, собираясь снова сказать «ничего», но сообразил-таки, что это будет слишком глупо даже для него.

– Тарелки, – ответил он.

И не соврал: каждая коробка была доверху набита посудой. Сделанной из той же красновато-бурой глины, что и миска, найденная в доме Джеймса Галлахера. И осколок, которым его убили. Но это было еще не все.

Погрузочная площадка располагалась на двух этажах и тянулась через весь центр помещения. В противоположном ее конце также был грузовой выезд с деревянными створками. Они открывались прямо на служебную дорогу вдоль канала Гранд Юнион, торцом к которому стояло здание. По обеим сторонам от погрузочной площадки тянулись собственно складские помещения. Такая же планировка повторялась на втором этаже, только там они были больше. И все их, кроме одного, заполняли ветхие деревянные стеллажи, ломившиеся от керамики. Поручив Кевина заботам Лесли, я пошел осматривать склад. Местами стеллажи таки рухнули, породив кучи разбитых тарелок с блюдцами, на которых легко можно было поскользнуться. В дальних помещениях я обнаружил на увитых паутиной полках ряды супниц и мисок, покрытых толстым слоем пыли. В каждом зале четко слышался шорох – это разбегались крысы. В одном была длинная узкая полка, на которой, словно рота миниатюрных Далеков, выстроился ряд солонок. А под ней, на другой такой же полке, шеренга толстяков в треуголках – кружки Тоби[197]. Я взял пару таких в руки, чтобы рассмотреть получше. И, едва коснувшись, ощутил вестигии: вонь свинарника, бульканье холодного пива и смех. Кружки были, похоже, ручной работы – лица толстяков немного отличались друг от друга. Выходя, я чувствовал, как они злобно глядят мне вслед. В другом зале среди сливочников и вроде бы ночных горшков обнаружилась целая полка статуэток, изображающих мою старую знакомую – Богиню, Смущенную Скульптором.

Один зал в дальнем конце первого этажа частично освободили от стеллажей с посудой. Вместо них там стояла высокая, почти в рост Лесли, печь для обжига мощностью в 15 киловатт. Совсем новая, еще целиком запакованная в пузырчатую пленку. Потом я узнал, что это самый большой и мощный агрегат подобного типа, который можно купить сразу, не изготоваливая на заказ. Рядом выстроились упаковки поменьше, в них оказались стойки для обжига. Вокруг лежали пакеты с сыпучими веществами странных цветов. Как потом выяснилось, это были красители и ингредиенты для разных видов керамической глазури.

Я вспомнил о внезапном увлечении Джеймся Галлахера керамикой. Такая печь стоит минимум пару тысяч, а отдел убийств выявил бы такой крупный расход в первый же день расследования. Как и оплату аренды, если бы Галлахер снял этот склад под мастерскую.

– Где ты это все взял? – спросил я Кевина.

– Что взял? – испугался тот. Даже в помещении он не снял с головы капюшона, будто боялся, что мозги вылетят через уши.

– Посуду, – пояснил я. – Товар, который ты пытался всучить торговцам на Портобелло.

– Здесь и взял, где ж еще, – ответил Кевин.

– А точно не на Москоу-роуд?

Кевин возмущено вытаращился на меня.

– Вы что, за мной следили?

– Да, Кевин, – кивнула Лесли, – следили.

– Это, вообще-то, нарушение Европейской конвенции о правах человека, – заявил Кевин.

Я глянул на Лесли – мол, бывают же такие идиоты? Она пожала плечами. Мнение Лесли о человеческой природе в принципе гораздо ниже моего собственного.

– А эта штука, – кивнул я на печь, – она чья?

Равнодушно оглядев агрегат, Кевин передернул плечами.

– Понятия не имею.

– Никогда не замечал здесь ничего странного?

– Например?

– Ну не знаю, может, видел что-то типа призраков или звуки странные слышал?

– Да вроде нет, – ответил Кевин.

– Надо звонить Сивеллу, – решила Лесли.

Мы велели Кевину сидеть на поддоне от печи и ждать, а сами отошли туда, где он не мог нас слышать.

– А надо ли ему об этом знать?

– Орудие убийства могли изготовить здесь, – сказала Лесли. – Пусть старший инспектор сам решает, надо или нет.

Я кивнул – против правды не попрешь. А сам подумал: вот где мог пропадать Джеймс во время своих «загулов». Он, конечно, был простым студентом, но с богатеньким папой.

– Я должен побеседовать с сенатором, – заявил я. – Возможно, он оплатил этот агрегат.

Лесли напомнила, что мой визит к сенатору может живо заинтересовать нашу дорогую мисс из ФБР, поэтому я решил связаться с Киттреджем.

– Ну как, еще не нашли вашу заблудшую овечку?

– А почему вы спрашиваете?

Может, спецподразделение разведки и уничтожили, чтобы возродить потом из праха, но суть его не поменялась: там служили те же дотошные засранцы, которые ишачили в контрразведке во время холодной войны.

– Мне показалось, я ее видел на Лэдброк-Гроув, – пояснил я, – вот и решил выяснить сразу, чтоб не терять время попусту.

– Она на базе, – сообщил Киттредж, – часов с девяти утра.

– То есть в отеле? – переспросил я, отлично понимая, что вряд ли.

– На Гроувернер-сквер, – устало вздохнул Киттредж.

То есть в американском посольстве. Я сказал спасибо и повесил трубку. За охрану посольства, включая все его возможные тайные входы-выходы, отвечает антитеррористическая служба. Стало быть, если Киттредж говорит, что Рейнолдс там, значит, скорее всего, так и есть.

– Сидит, небось, перед монитором и нас пасет, – проворчала Лесли.

– Ну и отлично, – улыбнулся я, – оставлю жучок тебе, она ни за что не заподозрит, в чем дело.

Найти сенатора оказалось легче легкого. Я просто позвонил Гулид, зная, что офицер по связям с родственниками жертвы обязан знать, где они находятся. Это очень удобно на случай печального, но, увы, нередкого сценария, когда скорбящий родич превращается в подозреваемого.

– Мы на Лэдброк-Гроув, в доме Джеймса, – сообщила Гулид.

Оставив Лесли сторожить Кевина и ждать подмогу, я сел в машину и за десять минут долетел до места.

Если не считать дорогого костюма, сенатор выглядел как самый обычный человек. Он сидел за кухонным столом, на котором стояли бутылка «Джеймсона» и полупинтовый пластиковый стакан.

– Сенатор, – обратился я к нему, – могу я задать вам пару вопросов?

Он поднял на меня взгляд и скривил губы в болезненном подобии вежливой улыбки. Его дыхание сильно отдавало виски.

– Конечно, детектив. Присаживайтесь.

Я сел напротив. Выпить сенатор мне тоже предложил, но я отказался. У него было длинное лицо, почему-то лишенное всякого выражения. Хотя круги вокруг глаз выдавали и боль, и напряжение последних дней. Его темные, коротко подстриженные волосы разделял классический косой пробор, белые зубы были ровными, а маникюр – очень аккуратным. Сенатор выглядел ухоженным, словно раритетный автомобиль, который ежедневно чистят и полируют до блеска.

– Чем могу помочь? – спросил он.

Я поинтересовался, не покупал ли он или кто-то из его знакомых в последнее время печь для обжига глины и комплектующие к ней.

– Нет, – ответил сенатор, – а это имеет отношение к делу?

– Пока не могу сказать, сэр, – ответил я. – Скажите, а был ли у вашего сына доступ к каким-то дополнительным источникам дохода – например, к трастовым фондам?

– Был, – кивнул сенатор, – даже к нескольким. Но счета уже проверили, Джимми ничего оттуда не брал. Он всегда был таким независимым.

– А вы много общались с сыном? – спросил я.

Сенатор плеснул в пластиковый стакан еще виски.

– Почему вы спрашиваете?

– Похоже, в ФБР опасаются, что он мог вас скомпрометировать. В политическом смысле.

– Знаете, что мне нравится в англичанах? – спросил сенатор.

– Чувство юмора? – предположил я.

Он скупо улыбнулся, давая понять, что вопрос риторический.

– Вы не разбиваетесь на партии. У вас нет никаких лоббирующих групп, никаких общественных лидеров, которые тут же полезут из всех углов и поднимут хай, стоит оговориться или неудачно пошутить на публике. Вот если бы я вас назвал лайми[198] или ниггером, вы бы на что больше обиделись?

– Он вас скомпрометировал? – повторил я вопрос.

– А знаете, почему вы не хотите отвечать?

Потому, ответил я мысленно, что я профессионал. Потому что два года подряд общался с быковатой пьянью и в край обнаглевшими шоплифтерами. Да и вообще со всеми, кому срочно надо на кого-то наорать просто потому, что мир вокруг несправедлив. Секрет простой: надо раз за разом повторять свой вопрос. Рано или поздно эти бедолаги успокоятся и ответят.

Правда, иногда для этого их надо уложить лицом в пол, заломить руки за спину и усесться сверху. Но я учел, кто мой собеседник, и решил, что до этого не дойдет.

– Каким образом он мог вас скомпрометировать?

– Вы так и не ответили, – напомнил он.

– Давайте сделаем так, сенатор: вы расскажете мне о сыне, и я отвечу на ваш вопрос, – предложил я.

– Я первый спросил, – возразил он, – так что вы сначала ответьте, а уж потом поговорим о моем сыне.

– Обозвав меня ниггером, вы будете выглядеть обыкновенным американским расистом, – сказал я. – А лайми – всего лишь шутливое прозвище. Видите, вы знаете обо мне так мало, что даже не можете оскорбить как следует.

Сенатор долго смотрел на меня, сощурившись, и молчал. Я стал подумывать, что не стоило так умничать, но тут он вздохнул и потянулся за стаканом.

– Нет, – сказал он наконец, – меня он не компрометировал. Хотя сам, наверно, был уверен в обратном.

Сенатор умолк, пригубил виски. Покатал на языке и только потом проглотил. Поставил стакан на стол, явно сдерживаясь, чтобы не выпить сразу. Картина была знакомая, папу я частенько за этим делом заставал.

– Ему нравилось здесь, в Лондоне, это я точно знаю. Он говорил, этот город вечно движется. Так и сказал – весь, мол, до самого дна.

Взгляд сенатора на несколько секунд «расплылся», и я вдруг понял, что мой собеседник потрясающе пьян.

– Значит, вы часто общались?

– Я раз в неделю освобождал окно в расписании, – ответил сенатор, – а он звонил раз в месяц или около того. Но вряд ли можно рассчитывать на большее, если ваши дети уже закончили университет.

– Когда вы последний раз с ним разговаривали?

– На прошлой неделе.

Рука сенатора дернулась было к стакану, но он себя пересилил.

– Я спрашивал, приедет ли он на праздники домой.

– И что он ответил?

– Что не поедет. Сказал, нашел что-то интересное. Был очень взволнован, обещал при следующей встрече повергнуть меня в шок.

Опытные копы раз навсегда объясняют молодым: не увлекайтесь общением с пострадавшими. Расследование может растянуться на недели, месяцы и даже годы, и постепенно люди перестают нуждаться в вашем сочувствии. Они ждут от вас в первую очередь профессионализма, и ваш долг его проявить.

Но… кто-то ведь заколол Джеймса Галлахера, а теперь его отец сидит здесь, убитый горем, ничего не понимающий. И я не желал с этим мириться.

Задал еще пару вопросов насчет увлечения Джеймса живописью, но сенатор явно уже отвечал так, чтоб я отстал. Гулид, наблюдавшая за нами с другой стороны кухни, одним только выражением лица дала мне понять, что все это она уже спрашивала, и если у меня нет никаких новых тем, то лучше просто заткнуться и оставить бедного мужика в покое.

Я уже вышел из дома и направлялся к машине, когда позвонила Лесли.

– Помнишь тот дом? – спросила она.

– Какой?

– Куда Кевин отвез овощи?

– Да, – сказал я.

– И где он взял керамическую посуду, – продолжала она, – ту самую, килотонны которой мы с тобой обнаружили?

– Да, это на съезде с Москоу-роуд.

– Такого дома не существует, – сообщила Лесли.