В своей книге «Разговор с незнакомцем» Малкольм Гладуэлл показывает читателю череду ярких реальных примеров взаимного непонимания, из которых делает два четких вывода: (1) понять другого очень трудно и (2) взаимное непонимание приводит к катастрофам[485]. Если мы кого-то не понимаем, это может привести к фатальным последствиям – от финансовых пирамид до геноцида. Стоит ли удивляться, что многие из нас не спешат исследовать отношения с окружающими? На страницах этой книги я представила базовые знания, которые помогут вам разобраться, какие биологические барьеры приводят к недоразумениям между людьми. Когда два разных мозга, сформированных уникальным сочетанием своих биологических особенностей и жизненного опыта, взаимодействуют друг с другом в общей среде, они все равно преодолевают преграду между двумя своими субъективными реальностями. Однако тот самый мозг, из-за которого так трудно смотреть на мир глазами другого, вдохновляет нас пытаться это делать. Несмотря на все различия, в целом человек – животное общественное, и его мозг жаждет налаживать связи. У нашего мозга есть встроенные механизмы, побуждающие людей искать близости – от отношений между детьми и родителями в раннем детстве до разных типов близкого партнерства между взрослыми. И это разумно, поскольку без отношений с окружающими нам не выжить. По сути дела, налаживание связей с другими людьми – одна из важнейших функций мозга. Думаю, Джордж Р. Р. Мартин верно уловил суть дела, когда написал: «Когда выпадет снег и задуют белые ветры, одинокий волк гибнет, но стая живет» – эта фраза стала центральной частью сказаний о доме Старков в «Игре престолов»[486]. Ведь в трудные времена близкие отношения помогают выжить в этом мире, хоть современному человеку уже не нужны другие, чтобы согреться или охотиться в стае. Мы неоднократно видели подтверждения этому в медицинской и околомедицинской литературе: сила прикосновения способствует развитию мозга и организма недоношенного ребенка[487], социальная поддержка помогает смягчать симптомы хронических болезней вроде СПИДа[488]. Еще конкретнее и ближе к реальной жизни результаты недавнего метаанализа, который провели Джулианна Холт-Лунстад и Тимоти Смит[489]. Проанализировав данные более 300 000 человек во всем мире, авторы пришли к выводу, что отсутствие близких межличностных отношений повышает вероятность ранней смерти вдвое по сравнению с избыточным потреблением алкоголя или ожирением[490]. Я уверена, что наши знания о вреде одиночества для здоровья станут расти экспоненциально по мере того, как медики и психологи будут перерабатывать колоссальные массивы данных по результатам «эксперимента по социальной изоляции», который устроила нам пандемия COVID-19. Беглые поиски научной литературы по ключевым словам «социальная изоляция», «пандемия» и «здоровье» дают более 1500 статей по этой теме за последние два года. Я пока далека от того, чтобы называть это лучом надежды, но каждое из этих исследований внесет свой вклад в наше понимание того, почему межличностное общение – непременная составляющая здоровой жизни и какие из множества ингредиентов успешного создания социальных связей способствуют физическому и психическому здоровью. Но получим ли мы рецепт создания здоровых отношений? К счастью, в этом нам помогает мой коллега Джонатан Кантер, директор Центра научных исследований социальных взаимосвязей. В 2020 году он опубликовал модель, определяющую ингредиенты близких межличностных отношений, которые можно натренировать[491]. В эту модель входят три типа двустороннего обмена информацией между разумом и мозгом двух людей: (1) невербальная эмоциональная коммуникация, при которой выражающий эмоции чувствует себя в безопасности, (2) вербальное выражение своего «Я», при котором выражающий чувствует, что его ценят и понимают, и (3) просьбы об определенных действиях, при которых просящий чувствует, что ему помогают. По сути, модель Кантера, основанная на накопившихся данных о межличностных отношениях, определяет условия для сближения людей. При этом он также описывает те ситуации, когда недоразумения разобщают. Согласно и самому Кантеру, и авторам более ранних моделей, когда межличностные отношения удовлетворяют заданным критериям, результат приносит вознаграждение – усиливается желание создать связь и укрепляется партнерский союз. Но если результата нет, происходит противоположное. Это крайне разумно с точки зрения вашего мозга, если учесть, как механизмы дофаминового вознаграждения учатся на результатах ваших действий. Разумеется, мы еще говорили и о механизмах научения типа «кнут и пряник», которые подталкивают нас к хорошему и отталкивают от того, что в прошлом оказалось так себе. Если рассмотреть разные типы научения в свете теории Кантера о близости, начинаешь понимать, почему на кого-то из нас неудачи в отношениях влияют особенно сильно. В этой главе мы поговорим об этом, добавив в мозговой коктейль еще одно нейрохимическое вещество, которое стимулирует нас вступать в отношения с окружающими, даже если это опасно. Это вещество – окситоцин. Модель Кантера также признает, что двусторонняя коммуникация пропускается через «фильтр восприятия» каждого из участников. После всего, что вы узнали из этой книги, вы наверняка прекрасно понимаете, как это все осложняет. Однако из этой, последней, главы, вы узнаете, что есть много способов понять другого человека. Иногда его реакции скорее автоматические, и в этом случае легко поставить себя на его место. Иногда нужно прилагать больше ментальных усилий, но тогда меньше и риск недоразумений, которые вполне возможны при коммуникации двух разных сознаний. Сейчас, когда мы начинаем последнюю главу нашего полного приключений совместного пути, я искренне надеюсь, что обретенные знания о том, насколько по-разному мозг ведет нас по жизни, станут для вас стимулом хотя бы попытаться перекинуть мостик через бездну и наладить связи с тем, чей мозг смотрит на реальность не так, как ваш. Ведь самые известные партнерские союзы в истории складывались именно тогда, когда их создавали люди, которые думали, чувствовали и строили коммуникацию совершенно по-разному (тому есть задокументированные доказательства): Джон Леннон и Пол Маккартни, Билл Гейтс и Пол Аллен, афроамериканская правозащитница Паули Мюррей и первая леди Элеонора Рузвельт, великие суфражистки Сьюзен Б. Антони и Элизабет Кэди Стэнтон – и это лишь немногие. Оставшиеся страницы мы посвятим обсуждению того, как наш мозг управляет такими важными для нас связями. Что это значит – знать кого-то?Прежде чем начать разговор о механизмах, при помощи которых наш мозг строит связи с другими, я бы хотела определить условия самой задачи. Что такое понять другого человека с точки зрения своего мозга? В главах «Ориентируйся» и «Исследуй» мы довольно много времени посвятили закладке основ процессов осмысления происходящего и использования знаний при принятии решений. Так чем же понимание другого человека похоже и непохоже на понимание других предметов и явлений во внешнем мире? Короткий ответ: с точки зрения вашего мозга знать человека – в сущности, то же самое, что знать, как устроен весь остальной мир, за тем, разумеется, исключением, что люди – существа гораздо более сложные и непредсказуемые, чем большинство предметов и явлений, которые мы пытаемся осмыслить. Это все осложняет, поскольку мозгу нравится предсказывать. А как мы знаем из главы «Исследуй», предсказывание – один из главнейших инструментов, при помощи которого мозг выясняет, нужна ли ему дополнительная информация. Увы, поскольку люди способны на самые разные поступки, у нас никогда не бывает достаточно информации о человеке, чтобы точно предположить, что он сейчас скажет или сделает[492]. Иначе это было бы похоже на мою любимую сцену из «Мира Дикого Запада», когда Мэйв узнает, что она робот[493]. «Никто не знает, о чем я думаю», – говорит она доброму технику, а тот достает планшет и подключается к ее операционной системе. Затем Мэйв со смесью ярости и растерянности смотрит, как слова, которые она произносит, за миг до этого появляются на экране под заголовком «Диалоговое дерево». «Этого не может…» – говорит она и одновременно читает, отчего на экране вспыхивает красным слово «Конфликт» в окошке под названием «Система логического вывода». Эта сцена (и вся идея сериала) производит такое сильное впечатление, потому что мы сочувствуем роботу. При этом авторы сериала вынуждают нас признать, что мы тоже предсказуемые машины. Но между нами и роботами есть большое различие: степень гибкости нашего поведения, об этом мы говорили в главах «Синхронизация», «Адаптируйся» и «Ориентируйся». Как вы уже знаете, мы неодинаково реагируем на одну и ту же внешнюю ситуацию. Даже один и тот же человек реагирует по-разному на один и тот же внешний триггер в зависимости от текущих событий во внутреннем и внешнем мире. Все это лишний раз подтверждает нашу исходную предпосылку: понять другого очень трудно! Трудно, но необходимо. Хотя за пандемию все сильно изменилось, при нормальных обстоятельствах мы ежедневно взаимодействуем с людьми, о которых почти ничего не знаем. Во всех этих ситуациях, от налаживания сотрудничества с коллегами до мимолетных контактов на улице, когда надо решать, как реагировать, мозгу постоянно приходится предсказывать, кто и как себя поведет. Для этого он жадно впитывает статистику о человеческом поведении. Статистические данные о людях, которые мы собираем, можно представить себе в виде концентрических кругов. В середине – кружок со статистикой о ком-то одном («Андреа любит неприличные анекдоты»), а где-то снаружи – статистика о человечестве в целом («Пользуется речью для коммуникации»). В промежуточных кругах – информация разной степени специфичности, которая может оказаться полезной для вашего мозга, чтобы лавировать в самых разных ситуациях. Она позволяет понять, что происходит сейчас и что, скорее всего, произойдет дальше. Именно поэтому на то, как мы понимаем людей, влияют имплицитные предрассудки, касающиеся расы, возраста, пола, сексуальной ориентации, политических пристрастий, общественного и финансового положения, карьеры, акцента, прически и так далее. Как мы знаем из главы «Адаптируйся», некоторые предрассудки приводят к крайне серьезным последствиям – например, раса человека ассоциируется с тем, что у него в руках – дрель или пистолет. Но даже те стереотипы и образы, которые в целом не приводят к летальным последствиям, могут сильно помешать увидеть в человеке того, кто он есть, а не того, кого вы ожидаете увидеть. Дело в том, что тот же самый человеческий мозг, который стремится наладить связь с окружающими, одновременно настроен на неустанное распознавание закономерностей и приспособлен для того, чтобы делать выводы из неполных данных. Разумеется, лучший способ избежать обобщений – получить как можно больше данных о конкретном человеке, с которым пытаешься взаимодействовать. В итоге этот совет отучит нас разговаривать с незнакомцами. Поэтому необходимо вернуться к идеям из предыдущей главы: в каких случаях мы готовы (и хотим) пойти на риск и заговорить с незнакомцем? Запомните эту мысль, мы к ней вскоре обратимся. Но если мы должны обладать множеством данных об одном человеке, это заставляет задать следующий вопрос: владеть информацией о человеке – это то же самое, что знать его? Если верить статье философа Марка Уайта, нет[494]. Тут я склонна согласиться. Скажем, я собрала за последние полтора года довольно много знаний о человеке, который живет в моем квартале и каждый день выгуливает очень старого метиса волкодава рядом с моим домом. Я могу достаточно точно предсказать некоторые его действия. Почти каждый день, в любую погоду, с 10:00 до 11:30 они проходят по моей стороне улицы в направлении с севера на юг. Пес всегда тащится в нескольких шагах позади хозяина, словно говорит: «Опять мы куда-то спешим!» А когда мои собаки заливисто лают, чтобы предупредить нас о «вторжении» (каждый раз), этот человек почти всегда оборачивается посмотреть на своего пса. Сам факт, что я могу предсказать, что он это сделает, не вызывает у меня ощущения, будто я его знаю, поскольку я не понимаю, почему он это делает[495]. В статье Уайта описана разница между тем, чтобы хорошо знать кого-то и много знать о ком-то. Он опирается на аргументы, приведенные в философской статье Дэвида Мэйтсона[496]. В своей статье Уайт проводит грань между обезличенным знанием (вся та белиберда, которую мы слышали о какой-нибудь знаменитости) и личным знанием, которое можно обрести только при прямом общении с человеком. Однако я бы добавила, что иногда у нас действительно возникает такое чувство, будто мы знаем ту или иную знаменитость, по крайней мере, у меня[497], а иногда человек, с которым мы проводим каждый день, кажется нам полнейшей загадкой. По-моему, причина следующая: наше ощущение, будто мы кого-то знаем, основано на том, насколько точно и глубоко, по нашему мнению, мы понимаем содержание его мыслей. Конечно, чем богаче у нас опыт личного общения, тем больше данных, но свою роль играют и другие факторы, например, насколько открыт человек и прозрачны его мысли. Сколько бы мы ни общались с человеком, мы никогда не сможем заглянуть ему в голову, в тот сложный закрытый внутренний мир, о котором мы в основном и говорим на этих страницах. Когда нашему мозгу нужно восполнить недостающую деталь пазла, он задействует те же механизмы, при помощи которых планирует и обосновывает взаимодействие со всеми остальными предметами и явлениями внешнего мира, то есть создает воображаемую ментальную модель. Это приводит к колоссальным проблемам с обратной инженерией. Наши входные данные – то, что мы наблюдаем. Что человек говорит и делает, как он при этом выглядит? Может быть – в зависимости от типа статистики, на которую предпочитает опираться ваш мозг, – нас больше интересует, чего не говорит и не делает и как при этом выглядит? Попытки смоделировать чужой разум и предположить следующее действие человека основаны на наших наблюдениях. В следующем разделе я приведу несколько примеров из теста, к которому часто прибегают психологи, чтобы определить, насколько хорошо вы толкуете чужие мысли методом обратной инженерии. Как вы владеете обратной инженерией?Чтобы понять, насколько точно вы догадываетесь, что думает собеседник, на основании доступных вам подсказок, приведу несколько заданий из теста, который чаще всего используют для оценки способности моделировать мысли собеседника у взрослых[498]. Это опросник «Чтение психического состояния другого по взгляду» (Reading the Mind in the Eyes Test), а я для краткости буду называть его «Тест по взгляду», который разработали Саймон Барон-Коэн с коллегами. Задача относительно понятна, но не обязательно проста. Ваша цель – определить, что думает человек, по выражению глаз. «Глаза – зеркало души» и все такое[499]. Для каждого фото на следующей странице выберите один из четырех вариантов прилагательных, который лучше всего соответствует выражению изображенных на снимке глаз. Если не уверены в значении слов, посмотрите в словаре – это не тест на словарный запас! Какое из четырех состояний лучше всего описывает человека на этой фотографии?[500] Прежде чем я дам правильный ответ, попробуйте еще: Правильные ответы – «встревоженный» и «решительный» соответственно. Если хотите еще больше узнать о том, насколько хорошо вы подвергаете собеседника обратной инженерии на основании выражения глаз, вы можете найти тест целиком онлайн, набрав в строке поиска Mind in the Eyes Test или нажав вкладку Research на моем сайте. Как вы узнаете из этой главы, наш мозг толкует чужое поведение и делает выводы о ментальном состоянии собеседника самыми разными способами. Здесь, друзья мои, и зарыта пресловутая собака во всем, что касается общения с окружающими. Дело в том, что люди не роботы, и моделирование чужих мыслей в реальном мире далеко не всегда дается так просто, как кажется при прохождении теста с четырьмя вариантами ответа. В следующем разделе мы поговорим о разных способах понять другого, к которым прибегает наш мозг, и узнаем, при каких условиях эти способы укрепляют связь, а при каких отталкивают нас друг от друга. Чтение мыслей в зеркалеЕсли нужно понять другого человека, мозг первым делом хватается за инструмент, который есть и у других общественных приматов. Речь о наблюдении – с самого раннего возраста оно помогает нам учиться у других, подражая их поведению. Проще говоря, когда ваш мозг наблюдает, как кто-то другой совершает некоторое действие, он ведет себя таким образом (симулирует активность), как будто вы совершаете это действие[501]. Эта симуляция вовлекает зеркальные нейроны – так называют группы нейронов, которые активируются, и когда вы сами что-то делаете, и когда смотрите, как это действие выполняет кто-то еще. Благодаря зеркальным нейронам понимание чужого поведения связывается с внутренними представлениями о том, как бы вы сами выполняли эти действия, совсем как ваше понимание кофейной чашки соотносится с тем, как вы держали бы эту чашку в руках. Преимущество такого типа моделирования, в частности, состоит в том, что оно связывает вас с другими органически, и это способствует эмпатии – то есть вы чувствуете то же, что и собеседник. Иначе говоря, такое мысленное моделирование помогает встать на место человека, которого вы пытаетесь понять. Это заставляет нас вернуться к тому, что мы говорили о картах смыслов в главе «Ориентируйся» – о том вашем «Я», которое находится в центре карты миропонимания в вашем мозге. Когда мы пытаемся понять других, мы по умолчанию помещаем их на карту в соответствии с нашей эгоцентрической точкой зрения. Что думал бы и чувствовал бы я, если бы вел себя так же? Подобно имплицитным предрассудкам, которые определяют ваши предположения по поводу незнакомых людей, такая самопроекция бывает настолько быстрой и автоматической, что вы не успеваете осознать, что происходит. Такое автоматическое отзеркаливание объясняет – по крайней мере отчасти – явление, о котором пишут ученые, работающие в области социальной нейронауки вот уже лет пять: мы стремимся общаться с людьми, у которых мозг работает приблизительно так же. Приведу в качестве примера остроумный эксперимент Кэролайн Паркинсон и ее коллег: ученые создали социальную сеть для 279 студентов, обучавшихся вместе по магистерской программе[502] – если студенты взаимно называли друг друга друзьями, ученые считали, что они связаны, а если нет, то нет. Если два человека не были друзьями, но указывали одного общего друга, они тоже связывались через это промежуточное звено. Затем, создав такую сеть по данным, полученным от 279 участников[503], ученые отобрали 42 с разным количеством социальных взаимосвязей для участия в эксперименте с функциональной МРТ. Исследователи записывали их мозговую деятельность, пока испытуемые пассивно смотрели видеоролики – от комедийных шоу до дебатов. После этого ученые зарегистрировали периоды активации 80 различных областей мозга у каждого участника и сопоставили их по областям для каждой из 861 возможной пары участников. Результаты оказались просто поразительными. Друзья по всем параметрам выдавали более схожую реакцию, чем те, у кого был лишь общий друг, а те реагировали более единообразно, чем участники, вообще никак друг с другом не связанные. Более того, когда авторы опирались на сходство активности мозга, чтобы предсказать, кто с кем дружит, это объяснило существенную вариабельность даже с учетом всех известных факторов вроде возраста, пола и этнической принадлежности. Хотя эта закономерность наблюдалась во многих областях мозга, некоторые участки, которые у друзей активировались особенно похоже, находились в базальных ганглиях. Скорее всего, вы и сами догадались, что это значит: люди, которым нравится одно и то же, обычно нравятся друг другу сильнее, чем те, кто любит разное. Однако это исследование внесло в эту гипотезу определенное уточнение: у людей, которые нравятся друг другу, мозги одинаково реагируют на внешние стимулы. Однако еще более свежие исследования, которые провели ученые из той же рабочей группы, показывают, что одинаковое функционирование мозга производит притягательный эффект не только потому, что люди одинаково реагируют на внешний мир[504]. В частности, Райан Хайон и его команда, в том числе Кэролайн Паркинсон (снова!), применили тот же принцип социальной сети для изучения отношений в целой (798 жителей, если быть точным) деревне на небольшом южнокорейском острове. На этот раз ученые исследовали данные функциональной МРТ в отсутствие заданий у 64 человек с разным количеством социальных взаимосвязей. И снова результаты показали, что степень схожести функционирования мозга между двумя людьми предсказывает, с какой вероятностью они окажутся друзьями. Но на сей раз ученые искали сходство не в том, как два мозга реагируют на одного и того же комика или на один и тот же документальный фильм, а в паттернах функциональной связанности мозга в периоды спокойных размышлений безо всяких заданий. Полученные закономерности позволяли предсказать не только сходство личностных черт, но и наличие социальных связей между испытуемыми! Поговорим о том, как выглядит мозговое отзеркаливание в контексте прочных отношений Кантера. Если мы по умолчанию пытаемся понять другого человека через отзеркаливание, значит, парам людей с относительно похожими мозгами чаще удается найти общий язык. Это само по себе должно повысить количество удачных личных взаимодействий между ними, а следовательно, укрепить их связь. Если прибавить сюда в качестве бесплатного приложения еще и то, что таким людям приносят удовлетворение одни и те же внешние стимулы, станет еще проще понять, почему рыбак рыбака видит издалека. Что же бывает, когда ты чувствуешь себя на месте другого не совсем так, как он сам чувствует себя на том же самом месте? История знает множество примеров сотрудничества между людьми, которые видели мир по-разному, но сообща создали нечто великое. Как нам это объяснить? В следующем разделе мы обсудим еще один важнейший механизм, благодаря которому мы способны создавать ментальную модель разума, который работает не так, как наш. Вам предстоит убедиться, что такая способность необходима для создания связей с окружающими, особенно с теми, кто непохож на нас. Как разработать модель психического мира другогоБольшинство из нас рано или поздно осваивает и другие способы обратной инженерии чужого разума, более сложные, чем отзеркаливание. Однако эти способности у нас не врожденные, всему приходится учиться. Если вы когда-нибудь видели, как маленький ребенок прячется, закрывая глаза ладошками, вы представляете себе, как мы делаем умозаключения об окружающих, когда еще не можем преодолеть процесс отзеркаливания. Малыши, по-видимому, еще не осознают, что у других людей другие мысли[505]. Но потом, где-то в возрасте от двух до пяти[506], дети так или иначе усваивают: если закрыть глаза, окружающие все равно видят тебя, хотя сам ты ничего не видишь[507]. В какой степени это помогает понимать чужое поведение на более сложном уровне, естественно, от многого зависит, поскольку мы моделируем самые разные аспекты чужого внутреннего мира[508]. Как вы, наверное, понимаете, способность представить себе, что видит своими глазами человек, сидящий напротив вас, требует совсем других ментальных навыков, чем способность смоделировать, о чем он думает. А умение понять чужие чувства совершенно не зависит от упражнений по перениманию точки зрения, и данных, которые это подтверждают, становится все больше и больше[509]. Увы, тот же термин – «модель психического» – применялся для целого ряда разных, хотя и связанных, процессов, при помощи которых можно моделировать внутренний мир другого человека, который смотрит на мир иначе, чем ты. Чтобы копнуть глубже, поговорим для начала о типе моделирования чужого разума, который в последнее время особенно часто изучался сквозь призму индивидуальных различий: способность делать выводы о том, что знает или думает кто-то другой. Иногда это исследуют с точки зрения[510] развития ребенка при помощи так называемого эксперимента с ложными убеждениями[511]. Обычно такой эксперимент с маленькими детьми проходит следующим образом. Ребенку показывают какую-нибудь знакомую коробку, например, из-под цветных мелков, и спрашивают, что может быть внутри. «Мелки!» – с энтузиазмом говорит ребенок. Тогда экспериментатор открывает коробку – оказывается, коробка из-под мелков набита праздничными свечками для торта! Это поражает даже двух- и трехлетних детей: как видно, механизмы статистических предсказаний у них уже работают вовсю. Экспериментатор убирает свечки обратно в коробку от мелков и закрывает крышку, а затем спрашивает ребенка, что скажет кто-то, кого сейчас в комнате нет (родители, братья и сестры), если спросить у них, что в коробке. Дети до четырех почти всегда отвечают: «Свечки!» Естественно, каждый ребенок учится отделять свои знания от чужих в своем темпе и со своей точностью. А поскольку развитие этой способности часто совпадает с развитием других «контролирующих» функций лобной доли, некоторые исследователи утверждали, что умение посмотреть на ситуацию глазами другого человека требует подавления, преодоления собственной точки зрения. То есть нельзя побывать в чьей-то шкуре, не сняв сначала свою! Чтобы проверить эту гипотезу, Стефани Карлсон и Луис Мозес провели эксперимент, в ходе которого измерили тормозный контроль и умение моделировать чужой внутренний мир[512]. Испытуемыми были более 100 детей трех-четырех лет. Карлсон и Мозес провели серию тестов, чтобы изучить умение контролировать себя: это было и сопротивление соблазнам (малышей просили не подглядывать, пока кто-то у них за спиной заворачивает подарок), и более когнитивные задачи (детей просили показывать на зеленый квадратик, когда экспериментатор говорил «снег», и на белый, когда он говорил «трава»). Кроме того, испытуемые проходили и разные тесты на «ложные убеждения», вроде эксперимента с мелками и свечками. Результаты тестов показали, что дети, которые лучше умели подавлять автоматические реакции, лучше моделировали чужие чувства. Эти данные подтверждают идею «сначала сними собственную шкуру», однако, поскольку данные корреляционные и собраны в одно время, есть и другие объяснения, которые нельзя исключать. Скажем, умение моделировать чужие мысли, вероятно, помогало детям понять, что они должны делать при выполнении заданий на самоконтроль. Могу себе представить, насколько странно трех-четырехлетнему ребенку слышать, как взрослый просит его сделать что-то откровенно неправильное, например, сказать «день», когда на картинке ночь. Не исключено, что некоторое представление о том, что другие знают не только то, что знаешь ты, и иногда показывают «фокусы» (кладут свечки в коробку от мелков), помогает понять правила игры, предполагающие, что тебе надо поступать не как обычно, а наоборот. К счастью, интересные взаимодополняющие данные о том, как наследственность и среда влияют на способность моделировать чужие мысли, дают исследования из области генетики поведения. Клэр Хьюз и ее коллеги в ходе одного исследования[513] изучали способности моделировать внутренний мир другого у более чем 1000 пар пятилетних близнецов[514]. Богатейшие данные, собранные по этой огромной выборке, позволили получить идеальную картину и определить, какой вклад вносят соответственно наследственность и среда в формирование у ребенка способности подвергать обратной инженерии чужие мысли. Ученые сравнили сходство способности моделировать чужой внутренний мир у монозиготных (однояйцовых) близнецов, которые составили чуть меньше половины выборки, с аналогичными способностями дизиготных (двуяйцовых) близнецов, и обнаружили в точности одинаковую корреляцию между близнецами в каждой группе (r= 0,53)! Это убедительно доказывает, что наблюдаемое сходство между близнецами объясняется общей средой, а не общей генетикой. Это резко контрастирует с исследованиями по измерению индивидуальных отличий в самоконтроле и других контролирующих функциях лобных долей: как гласит название статьи Наоми Фридман и ее сотрудников, «Индивидуальные различия в исполнительных функциях почти целиком генетические по происхождению»[515]. Они анализировали выполнение заданий на самоконтроль у 582 пар близнецов и оценили, что генетика объясняет ни много ни мало 99 % вариабельности в самоконтроле, так что на долю факторов среды остается всего лишь 1 %. В совокупности эти исследования указывают, что, хотя самоконтроль и способность моделировать чужие мысли у маленьких детей связаны, за ними стоят совершенно разные механизмы. Если учесть, как важно понимать друг друга, встает вопрос на миллион: какие особенности среды способствуют умению моделировать внутренний мир других? Как говорить на языке внутреннего мираИнтересно, что умение решать настолько важную и трудную задачу – понимать содержание внутреннего мира другого человека – полностью формируется средой. У среды, в которой растет ребенок, есть один аспект, который постоянно связывают со способностью моделировать чужие мысли. Это содержание языка. В частности, Хьюз с коллегами в ходе своего масштабного исследования пятилетних близнецов измерял и вербальные способности. Они проделали хитроумный анализ этих данных и в результате смогли понять, что существенную вариабельность и в развитии речи, и в умении моделировать чужой разум сыграл некий общий фактор среды. Мне кажется, это логично, поскольку язык – это «наблюдаемое поведение», которое лучше прочих снабжает нас подсказками, что на уме у собеседника. Например, я, как мать необычайно чуткого ребенка, могла говорить Жасмин: «Когда ты так делаешь, я беспокоюсь, потому что боюсь, что ты поранишься» или «Я устала и нервничаю, потому что пытаюсь доделать домашнее задание». Поскольку ее эмпатия и зеркальные нейроны Жасмин знали, что значит беспокоиться и волноваться, это помогало управлять ее поведением. Тогда я не понимала, что при этом еще и создаю ей вербальное окно в свой внутренний мир. Коротко говоря, умелые пользователи языка располагают инструментом, который позволяет им результативно обмениваться информацией о том, что происходит у них в мозге. Однако, если ты понимаешь, что происходит в мозге другого человека, это еще и делает тебя самого более умелым пользователем языка, поскольку успех коммуникации зависит и от понимания мотивов мозга, принимающего сигналы. Так какая же способность появилась раньше – моделирование чужих мыслей или умелое пользование языком? Согласно лонгитюдному исследованию Дженет Эстингтон и Дженнифер Дженкинс, вероятно, все-таки язык[516]. Ученые наблюдали группу трехлетних детей на протяжении семи месяцев и за этот период трижды в разное время оценивали у них и языковые способности, и умение моделировать чужой мир. Результаты показали, что развитие речи на более ранних этапах может предсказывать поведение ребенка в экспериментах с «ложными убеждениями» в дальнейшем, а поведение в экспериментах с «ложными убеждениями» ничего не говорит о развитии речи в будущем. В частности, Элизабет Мейнс и ее коллеги в своем цикле исследований ввели термин внимание к разуму (mind-mindedness) как конструкт, измеряющий, насколько осознанно и чутко родители и воспитатели относятся к внутреннему психическому миру своих маленьких подопечных. Рекурсивную идею «внимания к разуму» Мейнс изложила еще в статье 2001 года, где рассматривались предпосылки связи матери и ребенка[517]. В этой статье Мейнс сделала вывод, что у тех матерей, которые охотно разговаривали о психических состояниях своих детей, когда им было полгода, спустя еще шесть месяцев возникала более прочная привязанность к ним, подтвержденная лабораторными тестами. Затем было проведено еще одно контрольное исследование, которое и выявило важнейшее связующее звено. Мейнс показала, что те же дети, чьи матери были «внимательнее к разуму», когда им было полгода, в дальнейшем, три с половиной года спустя, лучше показывали себя в ходе эксперимента с «ложными убеждениями»[518]. Это очень важная находка, если учесть, что исследования по генетике поведения указывают, что генетическая составляющая в умении моделировать внутренний мир другого крайне невелика. Сочетание результатов лонгитюдных исследований и данных по генетике поведения однозначно указывает, что дети, погруженные в богатую лингвистическую среду, быстрее учатся понимать других, особенно если их снабжали обильными сведениями и об их собственном, и о чужом психическом состоянии. Значит, налицо конкретная связь между умением думать о психических состояниях и умением о них говорить. Однако, как знает каждая мать, каждый отец и каждый педагог, не все попытки научить и подать пример приводят к нужному результату легко и просто. Для вас, вероятно, окажется неожиданным, какую роль играет согласованность двух мозгов в процессе обучения. Среди моих любимых экспериментов, которые это доказывают, – исследование, целью которого было количественно измерить, насколько серьезно маленькие дети воспринимают советы родителей в стиле «возгласов»[519]. Виктория Льонг с коллегами записала электрическую активность мозга у 47 пар матерей и их детей в возрасте 10–11 месяцев, когда они обменивались информацией о незнакомых предметах. Эксперимент начинается с того, что маме дают два предмета, которые младенец еще никогда не видел[520]. Затем она выбирает один предмет и либо с энтузиазмом одобряет его («Замечательно! Мы это любим!»), либо наоборот («Фу, гадость! Мы этого не любим!»). На приведенных в статье фотографиях эксперимента видно, что и выражение лица мамы дает соответствующую информацию о том, хороший или плохой этот предмет. Затем экспериментатор отдает оба предмета ребенку. Чтобы проверить, усвоил ли он что-нибудь из маминых возгласов, ученые измеряли, сколько времени ребенок играл с игрушкой, о которой мама отозвалась положительно или отрицательно, а также с игрушкой, о которых мама вообще ничего не говорила. Оказалось, что сильная синхронизация мозговой активности мамы и ребенка во время маминых высказываний повышает вероятность, что ребенок усвоит эти сведения. Дальнейший анализ показал, что степень синхронизации во время успешной коммуникации повышали и зрительный контакт, и продолжительность высказываний. То есть чем больше информации ребенок извлекает из маминого голоса и выражения лица, тем сильнее синхронизация мозга[521]. При этом обмен информацией идет проще и более гладко. Но прежде чем внедрять подобные приемы в общение с младенцами, важно учесть еще один факт, тоже интересный, хотя и не очень забавный. Дети 10–11 месяцев от роду не всегда следуют маминым рекомендациям. Напротив, чем больше разница в темпераменте между мамой и ребенком (по рассказам родителей), тем с большей вероятностью ребенок схватится за предмет, который мама не советовала! А поскольку дети поступали так последовательно, очевидно, что родительские реакции чему-то их учили, но их детская психика опиралась на сходство между ними и матерями и на основании этого принимала решение, что делать с этой информацией[522]. То, что уже в 10 месяцев ребенок сам решает, слушаться ли маминого совета, – прекрасная иллюстрация того, что мы обсудим в следующем разделе: не у всех есть одинаковая мотивация делать над собой усилие, необходимое, чтобы достичь согласия между двумя людьми! Что мотивирует налаживать связиБольшинство исследований, которые мы обсуждали, были пока что сосредоточены на том, какие условия способствуют обучению навыкам, необходимым для понимания чужих мыслей. Однако, как мы знаем из главы «Ориентируйся», если человек знает, как что-то делать, это не обязательно означает, что он так и поступит. Если учесть, как трудно понять чужой разум, невидимый и непредсказуемый, и какими скверными могут быть последствия непонимания, что может мотивировать нас постараться? Для ответа на этот вопрос придется вернуться к самому началу наших разговоров о нейронауке и о том, что делает вас вами на уровне мельчайших особенностей устройства мозга. Итак, в вашем мозговом коктейле присутствует окситоцин – нейромедиатор, который в первую очередь способствует социальной привязанности у млекопитающих. Чтобы вынудить нас проделать всю ту работу, которая нужна для строительства прочных отношений, окситоцин, во-первых, стимулирует дофаминовые нейроны, чтобы повысить удовольствие от социальных взаимодействий, а во-вторых, влияет на миндалевидное тело и другие лимбические области, отвечающие за реакцию «бей или беги», так, чтобы снизить естественную стрессовую реакцию мозга на социальные взаимодействия[523]. Иначе говоря, когда окситоцин выходит на сцену, он снижает вероятность, что система оценки вашего мозга воспримет приближение другого человека как угрозу, а это увеличивает вероятность, что вы попробуете наладить с ним связь и захотите выяснить, к чему это может вас привести[524]. Многое из того, что мы знаем о роли окситоцина в обеспечении социальных связей, опирается на количественное измерение тех перемен, которые происходят в организме человека или животного, когда он проходит важные вехи в отношениях с окружающими. Одна из самых важных и заметных подобных вех – момент, когда становишься родителем[525]. Для этого нужно очень много труда, а кроме того, это необходимо для выживания вида. Но если вы думаете, что трудно понять другого, попробуйте проявить «внимание к разуму» новорожденного, особенно в период, когда его окружает «единое, перепутанное, цветущее, гудящее» пространство. Согласитесь, что, с точки зрения эволюции, это удачный момент, чтобы кое-кого слегка подтолкнуть к пониманию чужой точки зрения! На самом деле это одна из важнейших функций окситоцина, благодаря которой млекопитающие еще существуют на планете. В женском организме гормон окситоцин вызывает роды, а также выделяется во время лактации. Уровень окситоцина повышается в мозге также и у отцов, когда они прикасаются к своим малышам и вступают с ними в социальные взаимодействия, что усиливает чувство связи и снижает стресс. Данные лонгитюдных исследований показывают, что уровень окситоцина у родителей растет по крайней мере в первые полгода жизни младенца, а у родителей, живущих вместе, уровень окситоцина коррелирует[526]. Однако в этих отношениях крепкая доза окситоцина нужна не только родителям. Как вы наверняка понимаете, родиться совершенно беспомощным и попасть в мир, в котором решительно ничего не понимаешь, – это, вообще-то, изрядный стресс. Вокруг толпятся какие-то великанские животные, и чутье подсказывает, что эти животные могут ранить или убить. Однако эти великаны еще почему-то кормят и в целом делают хорошо и уютно. Единственное, что помогает ребенку пережить этот драматический период, – несколько рефлексов и мозг, который умеет поразительно быстро учиться. Чтобы повысить свои шансы на выживание, мозг должен понять – и быстро! – кому из великанов можно доверять. Да, младенец еще где-то с год не сумеет удрать от них, зато может улыбаться, гулить и в целом вести себя умильно и совершать все более сложные действия, которые мотивируют избранных великанов ухаживать за ним. Исследования животных (не только людей) показывают, что окситоцин играет важнейшую роль в создании привязанности у новорожденного. Особенно интересной моделью для изучения роли окситоцина в формировании привязанности служат новорожденные ягнята и их матери. Ягнята, в отличие от людей, рождаются в стаде и вскоре после рождения уже могут бегать. Окружение сородичей – мощный стимул понять, кто из этих больших меховых созданий мама, и поскорее! Так что в первые два часа жизни ягнята, имеющие возможность кормиться молоком матери, начинают и узнавать ее, и предпочитать ее другим меховым великанам. Недавнее исследование, результаты которого опубликовали Реймонд Новак с коллегами в 2021 году, всесторонне доказывает, какую важную роль играет окситоцин в формировании привязанности у новорожденного ягненка[527]. Ученые провели цикл экспериментов, который показал, что уровень окситоцина у ягнят повышается именно после кормления, а не после других взаимодействий с мамой, не связанных с пищей. Наблюдение за ягнятами, которым дали препарат, блокирующий усвоение окситоцина в мозге, показало, что те реже исследовали тело матери и меньше предпочитали ее другим овцам[528]. Новорожденные человеческие детеныши не могут уйти от матери и затеряться в стаде, но, по данным немногочисленных исследований, можно сделать вывод, что уровень окситоцина играет приблизительно ту же роль в образовании детско-родительских связей и у людей. Одно исследование недоношенных новорожденных показало, например, что контакт кожа к коже с любым из родителей повышает уровень окситоцина и у ребенка, и у родителя[529]. К тому же такая близость полезна для здоровья: контакт кожа к коже снижал и уровень кортизола у младенцев[530]. В совокупности данные исследований детско-родительских связей указывают на то, что в среднем колебания уровня окситоцина в организме совпадают с важнейшими моментами образования связей. Но прежде, чем дети появятся на свет, – по крайней мере, традиционным способом, – их родителям также необходимо наладить связь между собой! Оказывается, окситоцин подталкивает и к сексуальным, и к романтическим отношениям, а за все, что мы об этом знаем, надо благодарить мышей-полевок[531]. В 1992 году Томас Инсел и Лоуренс Шапиро решили поискать биологическую основу моногамии в мозге двух видов полевок[532], которые сходны во многом, за исключением общественного устройства: это степные и горные полевки. В природе степные полевки формируют устойчивые моногамные пары, и самки и самцы совместно ухаживают за потомством. А горные полевки живут поодиночке, не славятся моногамией и тратят на уход за детенышами крайне мало времени. Когда Инсел и Шапиро исследовали три нейромедиатора в мозге этих двух видов и их роль в создании привязанности, оказалось, что окситоциновые системы коммуникации у степных и горных полевок совершенно разные. У моногамных степных полевок больше рецепторов окситоцина в 6 из 10 исследованных участков мозга, в том числе в 6 раз больше – в прилежащем ядре, которое является частью базальных ганглиев. Оно связано с получением дофаминовых проекций и ощущением удовольствия. Кроме того, у степных полевок в два раза больше рецепторов окситоцина в латеральном миндалевидном теле, которое отвечает за реакцию «бей или беги». Чтобы получить более общие результаты, ученые провели серию дальнейших исследований при помощи причинно-следственных манипуляций. Введение степным полевкам окситоцина[533] перед периодами сожительства без сексуальных отношений приводило к тому, что они больше предпочитали общество друг друга, а препарат, блокирующий усвоение окситоцина[534], не препятствовал спариванию, однако мешал степным полевкам в дальнейшем образовывать устойчивые пары. Иными словами, окситоцин, по-видимому, способствует контакту между взрослыми точно так же, как и в отношениях родителей и новорожденных, по крайней мере у моногамных млекопитающих. Эти находки тут же породили целый ряд интересных исследований роли окситоцина в отношениях взрослых людей. Дирк Шееле и его коллеги давали окситоцин испытуемым-людям и измеряли его воздействие на их мозг и поведение[535]. В ходе двух похожих экспериментов Шееле и его группа изучали воздействие окситоцина на мозговые реакции 40 мужчин, состоящих в прочных отношениях и по их же словам «страстно влюбленных». В аппарате МРТ каждому показывали фотографии партнерши, знакомых женщин, не состоящих в родстве ни с ним самим, ни с его партнершей, и незнакомых женщин (которых независимые оценщики сочли похожими на их партнерш по степени привлекательности и сексуальности), а также изображения нейтральных стимулов, скажем, домов. Чтобы измерить воздействие окситоцина на восприятие партнерш, все мужчины проходили два этапа сканирования – под воздействием окситоцина и без. Результаты, в двух словах, показывают, что под воздействием окситоцина мозг мужчины становится похож на мозг моногамной степной полевки. Точнее[536], оба эксперимента показали, что при участии окситоцина повышается мозговая активность в прилежащем ядре[537], дофамин-чувствительном центре подкрепления, где у степных полевок обнаружили большое количество рецепторов окситоцина. Но особенно примечательно, что, как показали эксперименты, повышение мозговой активности происходило только когда мужчины видели фото партнерш, а не когда им показывали фотографии других женщин, знакомых и незнакомых, которые объективно были так же привлекательны[538]. Вдогонку Шееле и его коллеги провели еще одно остроумное исследование, в ходе которого изучали в «реальной» ситуации последствия введения окситоцина при помощи так называемой задачи на стоп-дистанцию[539]. Суть в том, что в лаборатории создается несколько ситуаций, в которых испытуемый оказывается один на один с экспериментатором, и его просят выбрать комфортную дистанцию между ними. Иногда экспериментатор начинает движение издалека и постепенно приближается, иногда, наоборот, сначала стоит совсем близко, а потом отходит от испытуемого. В обоих случаях участник должен сказать «стоп», когда дистанция станет для него комфортной. Иногда испытуемый должен сам приближаться к экспериментатору издалека или, наоборот, сначала встать близко, а потом отходить. Тогда ему ничего не надо говорить, он просто останавливается, оказавшись на приемлемой для него дистанции. Затем, в конце каждого раунда, измеряется расстояние между испытуемым и экспериментатором – от подбородка до подбородка. Тут-то и начинается самое интересное. Участниками этого эксперимента были гетеросексуальные мужчины, а экспериментатором была привлекательная женщина (по оценке независимой группы опрошенных). Около половины из 57 испытуемых состояли в моногамных отношениях, а остальные были одиноки. Как вы думаете, что произошло, когда этим двум группам дали окситоцин? Если вы подумали, что окситоцин заставил женатых мужчин держаться подальше от привлекательных женщин – вы угадали! При повышении уровня окситоцина мужчины, состоявшие в прочных отношениях, останавливались сантиметров на 15 дальше от прекрасной экспериментаторши. А без дополнительного окситоцина мужчины, состоявшие в отношениях, уютно чувствовали себя на той же дистанции, что и одиночки. В совокупности эти результаты указывают на то, что повышение уровня окситоцина в мозговом коктейле повышает субъективную ценность постоянной партнерши, что и побуждает мужчину вести себя избирательнее и оберегать отношения в паре. В своем недавнем исследовании Симона Шамай-Цури и Ахмад Абу-Акель помогли выявить механизм влияния окситоцина на социальные связи, предположив, что на самом деле он призван делать социально релевантную информацию заметнее[540]. В главе «Фокусируйся» мы говорили о том, как это делают базальные ганглии – они, в сущности, увеличивают или уменьшают сигнализацию, уменьшают или повышают силу сигнала, идущую в префронтальную кору, в зависимости от того, что считают важным. Согласно гипотезе социальной салиентности[541], рецепторы окситоцина в базальных ганглиях способны взломать этот процесс и усилить звучание социально релевантных сигналов. Если вдуматься, с эволюционной точки зрения это очень остроумно. Вместо того чтобы заставлять человеческого младенца сосредотачиваться на том, что он видит сразу после рождения, эволюция снабдила его инструментом, который помогает распознать то, что потенциально принесет ему больше пользы. Это позволяет сделать важные сигналы от близких людей громче на фоне всего остального, перепутанного, цветущего и гудящего, – так младенец узнает, кому можно доверять[542]. Кроме того, это объясняет, почему у 10-месячных детей уже накапливается столько данных на своих близких, что они сами решают, соглашаться ли с их мнением по поводу незнакомого блестящего предмета. В соответствии с этой мыслью многие ученые пытались проверить, действительно ли повышение уровня окситоцина коррелирует с усилением способности моделировать внутренний мир другого человека[543]. Однако результаты исследований не позволяют сделать однозначных выводов. Например, один эксперимент Грегора Доумса и его коллег показал, что при искусственном повышении уровня окситоцина мужчины лучше угадывают самые сложные задания из теста «Чтение психического состояния другого по взгляду»[544]. Однако Сайна Радке с коллегами провели очень похожий эксперимент и не обнаружили никаких улучшений в среднем по группе[545]. Правда, выяснилось, что мужчины, которые оценили сами себя особенно низко по шкале эмпатии, и в самом деле при повышении уровня окситоцина лучше выполняли тест по взгляду. Наконец, метаанализ результатов целого ряда исследований распознавания эмоций при повышении окситоцина показал, что окситоцин помогает распознавать лишь отдельные эмоции, имеющие отношение к миндалевидному телу, в частности гнев и страх[546]. Возможное объяснение этих результатов, как пишут в своей заметке Дженнифер Барц и ее коллеги, ничуть не удивительно: вероятно, окситоцин действует на всех по-разному, ведь и релевантная информация в разных контекстах у каждого своя[547]. Это крайне логично, если вспомнить все, что вы знаете из этой книги. Жизненный опыт и способ сосредотачиваться определяют, какие подсказки из внешней среды ваш мозг использует для навигации в социальных ситуациях. Но здесь нас ждет разочарование, по крайней мере, меня точно. По-видимому, окситоцин – это все-таки не тот волшебный ингредиент, который сводит непохожих друг на друга людей. Похоже, даже наоборот. Разные механизмы связи обладают множеством оговорок и особенностей. В частности, как показывают исследования, то же самое химическое вещество, которое мотивирует нас создавать связи с окружающими, одновременно обостряет восприятие различий между «своими» и «чужими». Цикл экспериментов Карстена де Дреу и его коллег показал, что у взрослых мужчин при искусственном повышении уровня окситоцина усиливаются этноцентрические предрассудки (предпочтение «своих»)[548]. Другое исследование выявило, что, если давать взрослым мужчинам окситоцин[549], они лучше распознают гримасы боли, но только на лицах представителей своей же расы[550]. Необходимо понимать, что это не окситоцин создает предрассудки, вероятно, он обостряет уже имеющиеся. В обоих экспериментах у мужчин из контрольной группы (та, которая получает плацебо или не получает вообще ничего) тоже проявлялись предрассудки, а то, что у людей обостряются стереотипы при приеме окситоцина, вероятно, говорит об «обобщении» уже имеющейся социальной информации, на которую опирается мозг, чтобы делить мир на «своих» и «чужих». Это подтверждает и эксперимент Михаэлы Пфандмайр и ее исследовательской группы. Ученые якобы разбили 60 испытуемых, мужчин и женщин, на две группы на основании их предпочтений в искусстве[551]. В этом случае окситоцин не обострил разделение на «своих» и «чужих». В ходе исследования испытуемые сначала видели 10 пар картин и должны были выбрать в каждой паре ту, которая им больше нравится. Далее каждому сообщали, что ему понравились картины Пехштейна[552], независимо от того, что он выбирал на самом деле. Затем этих испытуемых объединяли в «Команду Пехштейна». Никакой другой команды не было, но участникам дали понять, что существует «Команда Хеккеля», выбравшая другие картины. Затем испытуемым показывали несколько исключительно скучных видео (разработанных для младенцев), где на экране появлялась либо человеческая рука, либо механический манипулятор, которые двигались в сторону одного из двух предметов. Перед каждым видео с человеческой рукой на экране появлялась надпись, говорившая, кому принадлежит эта рука – члену команды Пехштейна или команды Хеккеля. Обратите внимание, хотя крайне маловероятно, что участники пришли в лабораторию с уже сложившимся мнением о каком-то из художников, однако принадлежность к команде Пехштейна заставляла участников больше сочувствовать другим членам команды Пехштейна, чем команде Хеккеля. Повышение уровня окситоцина не усилило этот эффект. Получившие окситоцин участники лишь дольше смотрели на человеческие руки, чем на механические манипуляторы, кому бы эти руки ни «принадлежали». Хотя и под воздействием окситоцина, и без него они смотрели на руки из команды Пехштейна чуть дольше, этот эффект не был ни существенным сам по себе, ни существенно сильнее при приеме окситоцина. Короче говоря, если жизнь еще не научила участников, что выгоднее общаться с теми, кто любит Пехштейна, окситоцин никак на это не повлиял. Возможно, мой оптимистичный, насыщенный дофамином мозг шутит со мной шутки, но я считаю, что эти результаты все же дают надежду, что мы сможем наладить связи с другими людьми, непохожими на нас. Ученые показали, что окситоцин обостряет восприятие социальных подсказок, уже применяющихся для деления на своих и чужих[553], однако это оставляет простор для того, чтобы понять, каковы эти подсказки для вас лично и не стоит ли пересмотреть свои представления о том, что такое ваша стая[554]. А если вам и вашему мозгу это не настолько очевидно, как мне с моим мозгом, в следующем разделе я расскажу, какую количественно измеряемую выгоду приносит способность моделировать чужой разум при помощи обратной инженерии. Групповые предпочтенияВ этой главе мы говорили, что врожденные механизмы понимания чужих действий эгоцентричны, а это подталкивает человека к тому, чтобы проводить время с теми, у кого мозг устроен похожим образом. Но еще мы познакомились с данными, которые однозначно указывают, что способности понимать других и улавливать социальные подсказки можно научиться. Поэтому, прежде чем я позволю вам закрыть книгу, познакомившись с представлениями о том, как налаживать связь с теми, кто устроен иначе, позвольте познакомить вас с идеей коллективного социального интеллекта и с той ролью, которую, как показали ученые, играет в нем умение моделировать чужой разум. Перефразирую Майю Энджелоу: больше знать – фундамент того, чтобы лучше делать. Жизнь нередко заставляет нас сотрудничать с людьми, которых мы не выбираем, и никто не спрашивает нашего согласия на это[555]. Участие в команде – важнейшая часть человеческого опыта, который мы получаем постоянно, как при решении групповых заданий в школе, так и при выполнении рабочих задач. Когда работа в команде идет хорошо, результат и правда может превзойти все ожидания. Так что неудивительно, что психологи, изучающие организации, десятилетиями пытаются вывести «волшебный рецепт» создания хорошей команды. В последние 10 лет наука о работе в команде совершила колоссальный рывок – и во многом благодаря учету способности моделировать внутренний мир другого. Анита Уолли с коллегами провела два масштабных эксперимента по работе в команде, которые служат ярким примером этого прогресса. Прежде всего Уолли и ее коллеги придумали, как измерить успех команды на основании ее «коллективного интеллекта»[556]. Для этого ученые случайным образом распределили 699 испытуемых на группы от двух до пяти человек. Затем каждой группе предложили коллективно решить целый ряд разнообразных задач, чтобы оценить, как она себя покажет в разных условиях. В число задач входили и рисунки-головоломки, и моральные дилеммы, и переговоры о том, как расходовать ограниченные ресурсы. Затем эти команды, составленные из совершенно не знакомых друг с другом людей, трудились над этими задачами в течение пяти часов. В числе важнейших открытий, которые сделала команда Уолли, было доказательство, что хорошие команды решали задачи лучше плохих независимо от их сути. Иначе говоря, дело не в том, что среди случайно созданных групп получились «команды головоломок» или «команды логики». Тот самый коллективный разум, который Уолли вычисляла для каждой команды в зависимости от ее результатов по всем типам задач, отвечал более чем за 40 % успеха при решении всех задач по сравнению с другими командами. На основании этого параметра ученые смогли найти ответ на вопрос, который волновал исследователей этой сферы уже много лет: Что предсказывает успех команды? Неожиданностей было много, но, пожалуй, главная – что ни средний интеллект отдельных участников, ни максимальный интеллект среди всех членов команды не особенно связаны с коллективным интеллектом[557]. Как и средняя мотивация в команде, чувство удовлетворенности и сплоченность группы. Оказалось, что результаты команды на фоне остальных зависят от трех совсем других факторов: (1) средней способности моделировать чужой разум методами обратной инженерии, которая измерялась при помощи теста по взгляду – чем лучше испытуемые проходили этот тест, тем лучше показывала себя команда, (2) умение высказываться по очереди, то есть чем равномернее распределялось в команде время на высказывания, тем лучше она себя показывала, и (3) доля женщин в команде – чем больше женщин, тем лучше результаты[558]. Эти революционные результаты подкрепляются данными дальнейших исследований: да, баллы по тесту по взгляду предсказывают, как покажет себя команда в школьных групповых проектах[559], а также в онлайн-взаимодействии[560]. В последнем разделе этой главы я постараюсь при помощи языка и речи поделиться с вами тем, что содержит мой разум, и мы восполним пробелы между всем тем, что мы узнали о том, как понимать окружающих. Краткие итогиСходство мозгов способствует успеху отзеркаливания, а опыт «внимания к разуму» формирует способность моделировать внутренний мир других людей Если свести воедино результаты всех описанных в этой главе исследований, станет ясно, какие серьезные выводы можно из них сделать. Во-первых, самый инстинктивный способ понять других – побывать в их шкуре. Это может создать мощное ощущение эмпатии и сочувствия, но добиться желаемого удается не всегда, поскольку может оказаться, что человек, с которым вы пытаетесь наладить связь, носит шкуру не того размера. И поскольку не все устроены одинаково, механизмы отзеркаливания, вероятно, способствуют гомофилии, которую мы наблюдаем вокруг: люди, у которых мозг работает одинаково, стремятся сбиться в стаю единомышленников. Но есть и другие, более трудоемкие способы обратной инженерии чужого мозга, которые опираются на наблюдаемые подсказки. Эти методы «моделирования психического мира», по-видимому, сильно зависят от способности человека пользоваться языком. Примечательно, что они еще и не врожденные, им можно только научиться. Однако понимать, что думает или чувствует собеседник, не всегда значит пользоваться этой информацией, чтобы вести себя с учетом этих мыслей и чувств. Мотивировать на это может, в частности, нейромедиатор окситоцин, который усиливает системы дофаминового вознаграждения. Эти системы, в свою очередь, подталкивают вас к тому, чтобы налаживать связи и, следовательно, усиливать звучание социально релевантных сигналов, по крайней мере тогда, когда вы взаимодействуете с группами людей, с которыми у вас есть мотив коммуницировать. Наконец, литература о работе в командах говорит, что те, кто хорошо умеет моделировать чужой разум методами обратной инженерии, лучше показывают себя в самых разных ситуациях, где требуется коллективный труд. А поскольку тест по взгляду предсказывает успех даже онлайн-взаимодействия, где участники даже не видят друг друга, совсем не исключено, что умение моделировать чужие чувства методом обратной инженерии, на основе выражения лица, говорит о более общей способности применять наблюдаемые социальные подсказки, в том числе язык и речь, чтобы сделать выводы о мыслях и чувствах другого человека. Поскольку этому можно научиться, должна быть какая-то возможность отточить у себя эти навыки. Это замечательно, поскольку, согласно модели Кантера, межличностные отношения зависят от способности налаживать коммуникацию и быть понятым и на вербальном, и на невербальном уровне. Мораль этой истории такова: по крайней мере с точки зрения моего мозга, повторение – мать учения, в том числе и во всем, что касается моделирования чужого разума. Упорные тренировки наверняка дадут осязаемые результаты, и вы начнете лучше взаимодействовать с окружающими. К слову, о взаимодействии с окружающими: я от души надеюсь, что чтение этой книги помогло вам узнать о себе столько же, сколько узнала о себе я сама, пока писала ее для вас. Если так, вы двинетесь дальше по жизненному пути со всеми этими новыми идеями в седельной сумке, и тогда я хотела бы поставить перед вами интересную задачку: пытаясь понять себя и других, попробуйте что-то делать иначе. Надеюсь, чтение моей книги подготовило вас к тому, чтобы ее решить. Теперь, когда вы знаете, как работает мозг, сможете ли вы подвергнуть обратной инженерии собственные чувства, мысли и поступки? И – простите, если это неловкий вопрос, – не стали ли вы иначе относиться к себе, поскольку знаете, как мозг формирует реальность? Сделайте следующий шаг и попробуйте понять, почему кто-то другой ведет себя, с вашей точки зрения, совершенно по-дурацки. Вдруг у него просто другой мозг, действующий на основе другого жизненного опыта? Поскольку мозг – творец сознания, я твердо убеждена, что такие упражнения обеспечат вам настоящую гениальность в моделировании внутреннего мира другого человека. Когда влезаешь в чужую шкуру, которая тебе не по размеру, наверняка почувствуешь, где-то жмет и натирает. Я надеюсь, что вы вместе со мной решитесь на это и примерите на себя чужой мозг. И когда вы увидите, насколько разными могут быть биологические основы нашего бытия, это распахнет перед вашим разумом окно в новый, еще не исследованный мир.