Проснулся Джеймс еще до рассвета. Тело, неудобно прислоненное к камню, затекло. Он пошевелился и почувствовал уколы злобных игл, пронизывающих его руки и спину. Что-то беспокоило его, что-то снилось ему — странное и страшное, но вспомнить, что именно, он не мог. Лихорадка окончательно прошла, и рана лишь немного саднила. Он помнил, что Тахи — так он стал называть про себя индианку по имени Лунный Цветок — сказала, что они уходят с отцом на запад, но почему-то знал, она еще придет к нему.

Что-то изменилось прошлой ночью, но что — он не мог понять. Голова разболелась от попытки проникнуть в тайну, но нечто полностью блокировало память. Джеймс стал думать о доме, о жене, но воспоминания покрылись дымкой. Он удивился, что не помнит лицо жены, а еще была уверенность, что она думает, что он давно погиб. Разум ему говорил, что нужно как можно скорее отправляться на восток, но на сердце черной паутиной разрастались горечь и гнев — она не ждет его…

Солнце начало всходить, и первый его луч протянулся от входа в пещеру. В солнечном свете появилась гибкая грациозная фигура.

— Тахи! Я ждал тебя, я знал, что ты вернешься! — обрадовался Джеймс.

— Отец сказал, что мы не можем оставить тебя, пока темные духи окончательно не покинут тебя. Ты избран Отоке Ниуи, и мы повинуемся ему.

— Какое дело Звездному Шаману до меня? Я ведь «бледнолицый», а значит, враг…

— Будет время, и ты поймешь, ведь он коснулся тебя…, — в словах Лунного Цветка сквозила горечь, но ее причина была непонятна. Он мог решить, что огненный шар лишь привиделся его умирающему сознанию, но ведь Тахи видела его тоже, и именно поэтому пришла к нему.

Согнав грусть со своего лица, молодая индианка поменяла мазь и повязку на ране, заставила его выпить какую-то жидкость, жар от которой окутал все тело, и он понял, что адский огонь, сжигавший его в бреду, и был той самой настойкой. А потом она разожгла костер и стала что-то варить в котелке. Джеймс почувствовал запах вареного мяса и впервые ощутил зверский голод. Покормив его, девушка ушла, а он опять уснул почти здоровым без сновидений сном.

День сменялся ночью, и снова наступал рассвет. В часы одиночества Джеймс пытался воскресить в памяти свою прошлую жизнь. Он помнил долгие странствия, женитьбу, помнил выстроенный им дом, но как будто что-то умерло внутри него, что-то ушло навсегда в те жуткие часы между жизнью и смертью. Его больше не манили ни его остров, ни роскошный особняк, ни когда-то любимая жена. В душе было пусто, тревожно и холодно.

— Тахи, только ты не покидай меня…, — вдруг прошептали его губы, и Джеймс в ужасе от этих слов открыл глаза — он, потомок английских лордов, думал о дикой индианке…

Дня через три Джеймс решил, что поправился окончательно. О былой ране напоминал только свежий розовый шрам. По утрам он выходил из пещеры, прогуливался по лесу, любовался горами и пытался понять, что же ему делать. При одной мысли о возвращении домой в душе поднимался темный, противный, почти физически ощущаемый ком, лишавший всяких желаний, и просыпались ничем немотивированная злость и противодействие. Такие ощущения ему не нравились, но причину их он найти не мог, как ни пытался. Пока он собирался добраться до ближайшего форта, оформить заявку на найденные им залежи серебра и разобраться в себе.

На закате в пещеру вдруг вошел Огненный Медведь — старый индеец, которого он не видел с той сумасшедшей шаманской ночи. Только сейчас Джеймс смог его рассмотреть — высокий, могучий и прямой как столетняя корабельная сосна. Глубокие, но редкие морщины прорезали его темное, дубленое ветрами и солнцем лицо, окружили тонкий с горбинкой нос, а большие темные глаза светились мудростью и силой. В когда-то иссиня-черных волосах, заплетенных в косу, блестели серебряные нити. Почему он называл шамана стариком? У него не было возраста.

— Здравствуй, Джеймс. Вижу, твое тело и душа исцелились.

— Вы знаете мое имя?

— Мне многое открыто, многое известно… Твое имя — не самая большая тайна. Настало время, и я пришел говорить с тобой, — голос Ишкоти Наакво был чистый, глубокий, но как будто припорошенный пылью времени. Говорил он по-английски вполне внятно, но певуче растягивая слова. — Это дело твое, но мне кажется, ты не особенно торопишься на восток. Мы с дочерью не можем дольше здесь оставаться, но я стал стар, и дальняя дорога с пожитками будет для нас очень трудной. Не мог бы ты нам помочь добраться до Биг Хорна, где у меня старое стойбище? Потом я отдам тебе коня, и ты быстро сможешь вернуться к своим.

Джеймс немного растерялся от неожиданной просьбы. Путь на запад означал горькую память о погибших, отдалял его от цивилизации, но эти люди спасли ему жизнь, несмотря на то, что он из стана врагов. Да и добираться обратно на лошади будет намного быстрее и безопаснее. И, самое главное, у него действительно теперь нет цели, и он никуда не спешит…

— Да, конечно. Я обязан вам жизнью, и помочь вам теперь мой долг, — ответил он и склонил голову в знак благодарности, поэтому не заметил, как глаза шамана в этот момент сверкнули торжеством, зато понял, что отказаться ему нет никакой возможности. Просьба шамана не предусматривала отказа.

— Мы выедем на рассвете, — сказал Огненный Медведь и вышел из пещеры.

Утром Тахи принесла ему немного еды, а также чистую шерстяную рубаху, мягкие кожаные штаны и мокасины, какие он видел на шамане. Джеймс вымылся в источнике, поел и оделся, после чего вышел из пещеры, которая давала ему приют, и увидел неподалеку ожидавшую его индианку. Она провела его через заросли, и они очутились на небольшой поляне, где был большой земляной круг, очевидно от стоявшего здесь типи.

Там же паслись три лошади, одна из которых была запряжена в обычную повозку, очевидно похищенную когда-то у белых. Индейцы быстро перенимали блага цивилизации, которые помогали им сражаться. Даже захваченные ружья метко заговорили у них. Понравилась им и идея колеса, позволявшая быстрее передвигаться с грузами. До этого они использовали специальные волокуши, которые оказывались практически бесполезными в горах.

В повозке были сложены жерди и шкуры от типи, глиняная посуда, припасы еды и воды, и еще много незнакомых вещей непонятного предназначения. Индеец жестом указал ему на место на козлах в повозке, а он сам и Лунный Цветок вскочили на лошадей. Без единого звука они покинули поляну и долго кружили по лесу по одной Огненному Медведю известной тропе, по которой могла проехать повозка. Иногда деревья смыкались впереди вплотную, но индеец уверенно вел маленький караван вперед. Было понятно, что он хорошо знает дорогу и не раз ею пользовался. Иногда он останавливался и к чему-то прислушивался, иногда жестом заставлял поторопиться.

Так, в полном молчании они к вечеру достигли подножия Черных Холмов. Впереди простиралась открытая равнина до самого Биг Хорна, около ста миль и минимум три дня, которые им предстояло преодолеть. Солнце зашло за горизонт, когда они остановились. Тахи приготовила незамысловатый ужин, после которого все измученные трудной гористой дорогой уснули вокруг потухшего костра.

На равнине стало легче, быстрее шла повозка, да и кони то и дело срывались в галоп. Каждый день, еще до восхода солнца, индеец просыпался первым и уходил далеко вперед на разведку. Возвратившись, он о чем-то беседовал с дочерью, и его лицо становилось хмурым и озабоченным. Джеймс инстинктивно понимал его недовольство.

Белые люди продвигались на запад гигантскими шагами. Было очевидно, что они нацелены на Скалистые Горы — последний индейский оплот, где их ждали новые еще не открытые залежи драгоценных металлов, где уже побывал Джеймс и потерял в стычке с индейцами своего друга. Та смерть была первой в их экспедиции. Наверное, Огненный Медведь во время этих вылазок встречался с другими индейцами, и новости, полученные от них, делали его жестче и решительнее. Было видно, что им движет какая-то цель — жестокая и оправданная с его стороны.

Джеймс не раз пытался вызвать его на разговор, но шаман лишь молча смотрел на него тяжелым взглядом. И только доброжелательность и жизнерадостность Тахи сглаживали неприятное предчувствие Джеймса. Он не верил в дружеское отношение шамана к нему, а чувствовал, что под маской невозмутимости клокочет лютая ненависть, которую Огненный Медведь держит под строгим контролем. Но почему тогда у Джеймса не хватает воли просто уйти? Из чувства благодарности, или ему мешает что-то другое? Ему необходимо было найти ответ на этот вопрос, ибо это был вопрос его жизни…

Осень истаивала последними красками. Густая трава потеряла свою зелень, стала ломкой и сухой. С деревьев облетали последние листья, ночи стали холодными, ветер пронизывающим, а однажды утром, Джеймс увидел первый иней. Если он задержится, дорога назад будет намного трудней. Лошадь будет увязать в сугробах, а ледяной ветер, бьющий в лицо, замедлит продвижение.

От Биг Хорна до его дома более шестнадцати сотен миль, почти три месяца пути на лошади, если ничего не случится в дороге, самый разгар зимы. Правда, трансконтинентальная железная дорога была уже построена, но поезда еще ходили вяло, и Джеймс больше доверял проверенным выносливым животным. А еще нужно оформить заявку в ближайшем форте, связаться с банком и закупить провизию. Как бы его обратный путь не затянулся на все полгода, тем более, что все его существо протестовало против этого возвращения.

Он невеселых размышлений Джеймса отвлек громкий конный топот. Оглядевшись, он понял, что Огненный Медведь снова отлучился на разведку, а теперь возвращался чем-то очень возбужденный, не скрываясь, не соблюдая тишину, как обычно. Он жестом остановил лошадей Джеймса и Тахи и стал что-то говорить дочери. Лицо Лунного Цветка резко покрылось бледностью, на нем читался сильный испуг.

— Что произошло? — спросил Джеймс.

— Мы не можем идти этой дорогой, нужно поворачивать на север в обход, впереди большая опасность, — тоном, не терпящим возражения, ответил шаман.

— Да что, черт побери, случилось? Дорога в обход займет еще минимум два дня! Здесь, так далеко на запад не может быть военных патрулей, а какая еще опасность может подстерегать вас? — возмутился Джеймс, ощутив ликующую дрожь. Если действительно впереди патруль, то он будет свободен, и ему окажут помощь. Ему нельзя упускать эту возможность, это его единственное спасение.

Кажется, шаман прочитал его мысли, и впервые невозмутимость индейца дала трещину. Его глаза вдруг сверкнули неприкрытой злобой.

— Кажется, ты изменил свое решение и теперь сожалеешь, что решил помочь нам в знак благодарности? Ты абсолютно свободен в своих поступках и, если хочешь, можешь прямо сейчас оставить нас. Только как далеко ты уйдешь пешком по индейской территории? В следующий раз нож краснокожего не позволит себе промахнуться. Ты зря надеешься на военный патруль. Опасность, о которой я говорю, намного страшнее.

Джеймс вдруг ощутил стыд за свои идиотские мысли. Индеец прав, не так уж они и нуждаются в его помощи, но, наверное, просто не могут бросить его на произвол судьбы, после того, как вернули с того света. Действительно, без лошади ему далеко не уйти, если поблизости нет патруля. Скорее из чувства противоречия Джеймс все-таки спросил с ехидцей:

— И какая же тогда страшная опасность может грозить такому могучему шаману?

— Сомневаешься в моей силе? Хорошо, я покажу, только эта опасность не для меня, а для тебя, — и Огненный Медведь пришпорил коня, понуждая следовать за ним прямо на запад.

Тахи не проронила ни слова, но было видно, что она еле справляется со страхом. Индианка даже не реагировала на попытки Джеймса приободрить ее, а на вопрос, что именно ждет их впереди, она вдруг прикрыла рот ладонью и резко увеличила между ними расстояние, пресекая все разговоры. Где-то через милю впереди показался слабый дым костра. Солнце только начало всходить, и серый вязкий туман смазывал и искажал очертания предметов. Ишкоти Наакво остановил коня далеко впереди, поджидая спутников. Догнав его, Джеймс не сразу понял в предрассветной мгле, что предстало его глазам. И только спрыгнув с повозки он осознал весь ужас произошедшей здесь трагедии.

Это был бивуак военного отряда из шести человек. И все шестеро были мертвы. Они даже не успели оказать сопротивления нападавшим. Но не это больше всего поразило Джеймса. Гибель их была чудовищна — у всех них, еще живых, были вырваны сердца. Тела лежали на земле, зияя огромными черными провалами в груди, а на их лицах застыл смертельный ужас. Края ран были неровными, рваными, со свисающими наружу обрывками мышц и кожи, а внутри виднелось крошево из раздробленных ребер. Кровь залила все вокруг, одежду, траву, землю, костер. Кровавые потеки были даже на ближайших деревьях.

Сдерживая подступающую тошноту, почти ослепший от ярости, Джеймс рывком стащил шамана с лошади и мертвой хваткой вцепился в его шею.

— Вы преступили все человеческие законы! Вы превратились в стадо сошедших с ума от кровожадности диких животных! Вы нелюди, которых мы уничтожим до последнего. Земля будет гореть у вас под ногами, и ничто не спасет вас, — кричал он, задыхаясь от бешенства. Но индеец вдруг зло усмехнулся, и легко отбросив от себя Джеймса, прошипел:

— Ты сам потерял разум от злости! Оглянись, неужели ты думаешь, что их убили краснокожие, что это вообще дело рук человеческих??? Посмотри, смерть настигла их мгновенно, они даже не поняли, что происходит. Где ты видел, чтобы индеец оставил оружие мертвому врагу и допустил, чтобы все лошади в панике сбежали?

Еще не веря ни одному слову Огненного Медведя, Джеймс подошел к бивуаку поближе и действительно обнаружил, что все оружие и припасы нетронуты, а вокруг дерева обмотаны обрывки поводий, которыми были привязаны кони. Кожа была перегрызена лошадиными зубами, а вокруг на земле лежали хлопья пены. Лошади долго бились на привязи, обезумев от ужаса, пока не смогли вырваться на волю. Да и тела лежали в спокойных позах, будто смерть застала их в разгар беседы и была молниеносной.

— Я никогда не слышал о звере, который смог бы сотворить подобное, — прошептал Джеймс, только сейчас ощутив тяжело нависшую тревожную тишину. — Он может быть рядом? Я не слышу ни птиц, ни насекомых, даже ветер, по-моему, затаился…

— А я и не говорил, что это зверь. Нам нужно немедленно уходить отсюда.

— Я не уйду, пока не похороню их, — упрямо возразил Джеймс и наклонился над ближайшим телом, чтобы поискать какие-нибудь документы или бумаги, по которым можно бы было опознать погибших, но вдруг резкий крик шамана буквально заморозил его:

— Назад!! К ним нельзя прикасаться, нельзя трогать их вещи, иначе ты обречен! Мокетахво услышит тебя и найдет даже на краю света.

— Кто такой Мокетахво?

— Сама Тьма…, — аккуратно объехав тела, индеец погнал лошадь вперед на запад, а за ним умчалась и Лунный Цветок.

Джеймс был озадачен поведением шамана. Он мог поклясться, что заметил в его глазах тщательно скрываемый страх, и не мог понять, кто или что могло так убить шесть взрослых, обученных самой войной людей. Ему также жизненно необходимо было оружие, но даже Огненный Медведь не притронулся к новым, начищенным, аккуратно лежащим рядом с телами винтовкам. Что-то подсказало Джеймсу, что ему лучше тоже их не брать, а быстрее убираться с этого кошмарного места. Лошади заметно нервничали и стали тихонько ржать. Подавив последние сомнения, Джеймс забрался в повозку и отправился вперед.

Взошедшее солнце осветило заснеженную вершину Биг Хорна, и она заиграла алыми бликами. К вечеру они должны достигнуть ее подножия, потом еще день пути по горной тропе к старому индейскому стойбищу. Джеймс задумался о том, что ожидает его после. Мысль о дороге назад угнетала его. Клонился к концу ноябрь — Месяц, Когда Вода Чернеет От Листьев. Здесь, в предгорьях скоро наступит настоящая зима — Месяц, Когда Волки Бегают Вместе. Холодный ветер трепал волосы Джеймса, а на одежду опускались первые снежинки.

Прислушавшись, он удивился наступившей тишине — затих шорох травы, журчание далекого ручья, поскрипывание деревьев, но зато появился новый звук — нежный шелест, прерываемый мягким тягучим звоном. Он огляделся и увидел, что контуры горы стали намного четче, а над ее вершиной появилось холодное зеленое сияние. И в этот момент вдруг все вокруг брызнуло сияющими красками.

Новый звук стал нестерпимо оглушительным, а очертания скачущих впереди Огненного Медведя и Лунного Цветка постепенно размылись и превратились в колышущиеся тени. Голова вспыхнула огненной болью, и Джеймс вдруг понял, что терзающий его уши шелест и звон — звуки падающих снежинок и стон срывающихся с далеких деревьев листьев.

Он зажал уши руками и услышал внутри мерные удары тамтамов, от которых боль разрослась до размеров континента. Радужные бликующие краски вокруг стали меркнуть, а на их месте появились странные темные туманные фигуры, которые окружив его, стали бешено вертеться в дьявольской пляске. Сердце зачастило вслед тамтамам, подстраиваясь под их ритм, который ускорился до предела, и стало разрастаться в груди, разрывая мышцы и прокладывая себе дорогу наружу. Джеймс попытался закричать, но не смог разомкнуть сжатые с нечеловеческой силой губы. Фигуры стали смыкаться вокруг него, и он увидел их искаженные лица, похожие на морды диких зверей. Инстинктивно Джеймс дернул поводья, испуганные лошади заржали и взвились на дыбы, и голова его взорвалась огненными молниями.

Тахи, услышав ржание лошадей, окликнула отца. Повозка остановилась, и лошади стали нервно пританцовывать на месте. Обеспокоенная девушка поскакала назад. Шаман нагнал ее и знаком приказал остановиться. Джеймс лежал навзничь на полу повозки. Лицо его залила восковая бледность, по лбу стекал ледяной пот, из закушенной губы показалась тонкая струйка крови, смешанная с пеной, глаза закатились, оставив неприкрытые полоски белков, а тело сотрясала мелкая дрожь.

— Джеймс! — закричала девушка и рванулась к безвольному телу. Ее руки дотронулись до его лица, а по ее щекам заструились слезы.

— Нам надо спешить, — Огненный Медведь мягко взял дочь за плечи. — Повозку поведешь ты. Не бойся, он сильный, духам не овладеть его телом — я знаю, — и впервые в его голосе появилась тень сочувствия.

Лошади мчались во весь опор. Но вскоре дорога стала круче, уже, и животные перешли на шаг. Ишкоти Наакво спешился, тщательно осматривая тропу и ведя двух лошадей под уздцы. Тахи иногда с тревогой посматривала назад на Джеймса. Бледность немного отступила, дрожь прекратилась, но он был все еще без сознания. Спустилась ночь, но луна ярко освещала путь, и караван медленно, но верно поднимался к вершине.

И только далеко за полночь они вышли на небольшую ровную площадку, которую окружал густой лес, а немного дальше гора вздымалась, как норовистый конь, открывая частые скалистые проплешины. Пройдя через поляну, они углубились немного в лес и остановились перед скалой, в которую вел узкий проход. Оставив лошадей снаружи, старик и девушка подхватили Джеймса под руки и затащили его внутрь.

Джеймс проснулся от запаха пищи и треска костра. Открыв глаза, он долго вглядывался в потолок пещеры. Странно, но он практически ничего не помнил, хотя какие странные обрывки воспоминаний кружились в его голове. Повозка, лошади, равнина… Всего лишь сон, а он по-прежнему лежит в пещере? Джеймс привстал. Все его тело ныло, как после тяжелой физической работы. Он увидел костер и сидящую возле него Тахи. Над огнем свисал глиняный котелок, в котором что-то булькало, разнося восхитительный запах. Сознание прояснилось, и он понял, что пещера совсем другая. Память стала возвращаться к нему рывкам — дорога от Черных Холмов к Биг Хорну, чудовищная смерть военного патруля, страшная боль черной стрелой вонзившаяся в мозг, а дальше — полный провал.

— Доброе утро, Тахи! Что случилось? Я не помню, как оказался здесь, — слабым непослушным голосом позвал он девушку.

Тахи обернулась и улыбнулась радостно и счастливо.

— Наконец ты очнулся! Я так боялась, что духи заберут тебя, но ты оказался сильнее них. Мы очень спешили и добрались до стойбища уже за полночь. Твой дух покинул твое тело, но потом нашел дорогу назад.

Слабость постепенно прошла. Джеймс почувствовал себя почти нормально и вышел из пещеры на поляну, которая казалась совсем крошечной в окружении могучих, засыпанных снегом гор. Утро было кристально прозрачным, тихим и свежим. Солнечные лучи золотили серебряные шапки вершин, а воздух бодрил легким морозцем. Умывшись в ручье, он увидел шамана, который вытаскивал из повозки поклажу — шесты и шкуры для типи, утварь, одеяла и одежду.

— Доброе утро, Огненный Медведь. Кажется, моя жизнь снова была в твоих руках?

— Нет. Ты сам справился с духами. В этот раз.

— Могу ли я чем помочь, раз уж ты привез меня сюда?

— Да, ночью будет сильная метель. Мы должны успеть поставить типи. Пещера не очень надежное укрытие от холода зимой. Лунный Цветок накормит тебя, а я подготовлю все к установке, — голос шамана был ровным и ничего не выражающим.

Пожав плечами, Джеймс пошел в пещеру, где Тахи колдовала над едой. Подкрепившись похлебкой и вареным мясом, они вышли на поляну, где их уже ждал индеец. Посередине поляны были аккуратно разложены семнадцать одинаковых прошлогодних шестов, очищенных от коры и сучков, длинных прямых, заостренные шнуровальные булавки из речной ивы, на концах которых, скорее для красоты, было оставлено немного коры, гора колышков, ну и, конечно, покрышка в виде неправильного полукруга, сшитая из бизоньих шкур. Под руководством старого индейца Джеймс впервые ставил типи.

Тщательно отобрав четыре шеста, Огненный Медведь поставил один посередине и три вокруг, потом он аккуратно стал приставлять кругом остальные шесты. Установив их, индеец стал закреплять их веревкой из бизоньих жил, обвив их по ходу солнца четыре раза и спустив конец по северному шесту. Следом Джеймс стал помогать накрывать полог, оставляя вход в типи на востоке. Равномерно раздвинув шесты, они натянули покрышку, прибили край колышками к земле, оставляя пространство над землей около двух дюймов, и зашнуровали верх входа булавками.

Уставший Джеймс с восхищением смотрел на это творение, вытянутое впереди и более короткое сзади, но оказалось, что это еще не все. Огненный Медведь с усмешкой показал ему еще один полог — внутренний, из более тонкой кожи. И Джеймс, в котором снова проснулся ученый и исследователь, удивился гениальной конструкции типи. Внутренний полог шел по всему кругу жилища. Он предотвращал сквозняки и сырость, обеспечивал вентиляцию, очищая помещение от дыма.

Теплый воздух, поднимавшийся внутри типи, встречался с холодным наружным, проникающим между покрышкой и пологом, поднимал его выше, создавая дополнительную тягу для костра и унося дым вверх в отверстие, а воздушная прослойка служила надежным изолятором, обеспечивая зимой тепло, а летом прохладу. В последнюю очередь индеец оборудовал очаг — яму продолговатой формы около двенадцати на двадцать пять дюймов и глубиной четыре дюйма.

Солнце почти зашло за вершину горы, когда возведение типи было окончено. Невероятно, но Джеймс испытывал чувство гордости, что был приобщен к этому почти священному действу. Огненный Медведь пригласил его в жилище, и Джеймс вошел, наклоняясь, отвешивая поклон типи. Он оказался в совершенно ином, отличном от его понимания мире, полном спокойствия и достоинства, уважения и слияния с природой, пространстве, уходящем в небо.

Он стал частью этого моста, между землей и звездами, между прошлым и настоящим. Он слышал пение ветра и шепот тумана. Он дышал полной грудью, ощутив себя снова дома после всех этих утраченных лет. Магия типи окутала его, чуть изменив, чуть приблизив к бесконечному Великому Кругу Жизни. Поглощенный нахлынувшими на него чувствами, он не заметил, как настороженно и оценивающе смотрел на него шаман.

Огненный Медведь позвал Тахи, и та стала заносить в типи вещи, одежду, укладывать в очаге хворост. Шаман с помощь кремня зажег огонь, и типи наполнилось покоем и уютом. Все подкрепились пеммиканом и холодными лепешками. Индеец засыпал огонь холодной золой, и все, закутавшись в теплые шерстяные одеяла, уснули — Ишкоти Наакво в западной части напротив входа, Тахи в южной, а Джеймс — в северной.

Джеймсу снился кошмар. Он снова видел тела с развороченными грудными клетками, но почему у всех них были лица его давно покойного отца. Потом его окружили призрачные тени со злобными лицами, они старались дотронуться до него, и каждое их прикосновение пронизывало Джеймса могильным холодом. Он пытался бежать, но ноги словно приросли к земле, он пытался кричать, но был нем.

А потом он снова, как когда-то в кошмарном бреду, шел к огненной реке. Жар становился все невыносимее, но теперь не было никого, кто мог бы вывести его из вневременья. Из реки пламя вырывалось языками, которые тянулись к нему, и вот один ударил его прямо в грудь, полоснув оглушительной болью.

Джеймс проснулся от собственного стона. Было еще темно. Огненный Медведь и Лунный Цветок по-прежнему спали. Странно, но сон не отпускал его. Грудь продолжала полыхать огнем, вся кожа нестерпимо чесалась, а к горлу подступала тошнота. Джеймс выпутался из одеяла, но жар становился все сильнее. Обливаясь потом, он попытался встать, но изнуряющая слабость сковала его. Тогда он с трудом пополз к выходу, откинул полог и выбрался наружу. В лицо ему ударили ледяной ветер и колючий снег, который таял, едва коснувшись его пылающей кожи. Джеймс попытался вдохнуть поглубже, но острая боль в груди пронзила его, и он снова потерял сознание.

Перед рассветом сквозь откинутый полог сквозняк выстудил типи и разбудил индейца с дочерью. Они затащили вовнутрь Джеймса, находившегося в глубоком беспамятстве. Тахи разгребла золу в очаге, раздула угли и подкинула хворост. Огонь осветил помещение, наполняя его теплом. Огненный Медведь подошел к Джеймсу и внимательно на него посмотрел. Потом, нахмурившись, снял его рубашку и увидел на груди багровые пятна, как будто от ожогов, кожа на которых превратилась в струпья и пылала жаром. Лицо его потемнело от гнева.

— Его коснулся Отоке Ниуи! Ты видела это и не сказала мне! — грозно сказал он Лунному Цветку.

— Да, я видела и не сказала, потому что бы тогда не стал его лечить, — потупилась Тахи.

— Только безумец может решиться лечить того, кого коснулся Звездный Шаман — ты знаешь это. Он белый, но его сердце черно от рождения. Ты видишь, теперь яд выходит наружу. Через один восход солнца на его теле откроются страшные язвы, и он умрет в ужасных мучениях, — лицо Ишкоти Наакво вдруг побледнело, заострилось и как-то враз постарело. — Он был моей последней надеждой…, — почти про себя добавил шаман.