Наверное, только ее одну он и любил в своей неудачной жизни. Только Екатерину. Нет, другие девочки в школе ему, конечно, нравились. Потом, во взрослой жизни, были девушки и женщины. Но Катя — одна.

В сердце Гены она поселилась еще шестилетней девочкой. Ее котенок взобрался на дерево, а Гена шел мимо, по-пацански держа руки в карманах латаных-перелатаных штанов. И чего остановился? Зачем полез не в свое дело? Бог весть…

— Чего ревешь? Обидел кто?

— И ничего не обидел.

Девочка перестала плакать. Взглянула на него снизу вверх серыми глазищами из-под темных бровей и вдруг, улыбнувшись сквозь слезы, во все веснушки, добавила:

— Кто же меня обидит? Маркиз вон — на тополе.

Она подняла голову в небо, и губы ее снова задрожали.

— Он маленький совсем котенок. Не спу-устится сам.

— Ничего. Поможем. — Ответил Гена.

Он сплюнул в траву и, медленно закатывая рукава, оценил объемы предстоящей компании.

Пиромидальный тополь как раз начинает расти здесь, на Смоленщине и далее, по дороге к далекому морю, почти повсеместно вытесняет своего северного собрата. Дерева хуже, чем это, придумать для лазания было сложно, разве что колючку какую. Но, назвался груздем… Да и девчонка смотрит.

— Тебя зовут-то как? — Спросил Гена.

— Екатерина, — серьезно ответила девочка.

Гена готов был хохотнуть, но сдержался. Надо же, от горшка два вершка, а, подумай, Екатерина!

В следующий раз они смогли поговорить лишь через несколько дней. Потому, что обоих, Гену и Маркиза, через час под беззлобные ругательства и сдержанные всхлипывания любопытствующей толпы с десятиметровой высоты снимали пожарные посредством лестницы.

Екатерина получила обратно своего незадачливого питомца и по попе. Геннадия для последующего внушения передали родителям. Мать плакала. Вернувшийся поздно со смены отец хоть хмурил брови и щелкал языком, но было ясно — поступок сына в целом не осуждал. Человек он был немногословный, поэтому просто поинтересовался, когда мать включила кофемолку и не могла слышать его слов:

— Чего спуститься самому?

— Пока лез сначала, сучья ломались. Потом как же вниз-то?

Замазывать зеленкой грудь, беспощадно расцарапанную черным дьяволенком в белых носочках, Гена матери не разрешил, — «делов-то». И это были самые легкие раны, которые, пусть и опосредованно, но получил он от девочки, представлявшейся царственным именем Екатерина. Ни об одной из этих ран он никогда, впрочем, не жалел.

Шло время. Гена вместе с двоюродным братом Костей увлекался боксом. Вместе они, помимо скромной спортивной школы, ходили в самопальную подвальную качалку, где нещадно продолжали мутузили груши и друг друга. Гена, как правило, брал верх, поскольку и выше был значительно, да и главной страстью Кости оставались лыжи.

А еще мечтали уехать из Смоленской области в Москву. Кто первый подкинул идею поступать в столичную школу милиции, уже и не вспомнишь. Но запала она в души братьев, стала общей мечтой и объединила еще больше. Мальчики оказались не только братьями, но друзьями и единомышленниками.

Секретов друг от друга у них не было. И приятели, и враги у них непременно оказывались общими. И только главной своей тайной Гена не смог поделиться с братом, безумием, наваждением, тайной, которая делала его счастливым и несчастным одновременно и звалась Екатериной.

Гена заканчивал последний класс, Костя перевелся в выпускной. Кате исполнилось шестнадцать. Училась она в соседней школе, слыла красавицей и ветреницей.

— И как? Поступишь, уедешь в Москву?

— Уеду и поступлю. Тебе-то что?

— Да мне все равно.

— Знаю, — вздохнул Гена.

Он, видный парень, боксер, уже несколько лет был Катиной тенью. Именно тенью, в качестве которой абсолютно устраивал девушку. Парой они не были. Он не пытался ничего изменить. Ясно, Катя только расхохочется в ответ. Она гордая. Никто в городке не смел к ней подступиться. То ли всем было ясно, здесь для нее нет подходящего парня, то ли наличие неподалеку мрачноватого Гены отбивало всякое желание.

Одно ясно, скорее всего, хоть и глупость, конечно, однажды за ней явится корабль с алыми парусами. Именно этого она и достойна. Ну, да пока можно находиться рядом, вот так, просто идти вместе по залитой солнцем улице, делая вид, что тебе любопытно разглядывать витрины.

— Гляди! М-м-м. Какие классные Хочу-хочу-хочу. Когда-нибудь у меня такие будут.

Катя, закусив губу, без всякого рисования тычет пальчиком в витрину небольшого, да и единственного в городе ювелирного магазинчика. Там, за стеклом, на бархатных подушечках красуются кольца, браслеты, цепочки.

И Гена знает, что больше других ей нравится комплект — перстенек и серьги с сапфирами глубокого синего цвета. Уже не первый год ничего не меняется на этой витрине, такой же постоянной остается симпатия Кати к холодным украшениям. Блестящие, дорогие, ей, наверняка бы подошли. И восхищается ими девушка без всякой корысти. Это просто мысли вслух. Подарить ей что-либо подобное Гена все равно не сможет.

— Ну, так что, а Маринка тебя ждать будет? — возвращается Катя к прерванному разговору.

— Надеюсь, что нет.

— Конечно, не будет, что у нас, пацанов мало? Эх, жаль, я не могу с тобой уехать. Еще год доучиться надо. И потом, думаю, родители будут против Москвы. Они ж хотят, чтобы я в наше медучилище поступала. И профессия хорошая, и дочь под боком.

— Послушаешь родителей?

— Честно? Не знаю. Мне все кажется, что-то должно произойти в моей жизни… такое… необыкновенное, понимаешь? И не нужно будет ни с родителями спорить, ни о поступлении думать. А что, не знаю. Но произойдет, наверняка.

— Скажешь тоже.

Гена скептически пожимает плечами, но и ему кажется тоже самое. И по спине бегут мурашки. То ли от того, что у них одинаковые мысли, то ли от того, что Катя, балансируя на бордюре, обходит глубокую с зеленоватой кромкой лужу и держится за его плечо.

А потом случился в Гениной судьбе условный срок. Так буднично и неожиданно, глупо. Приятели попросили поучаствовать в «серьезном разговоре». Гена — боксер, парень фактурный, даром что молоденький совсем, любили его на подобные мероприятия звать. И ведь как-то обходилось всегда.

Здесь, вот, не обошлось. Факт этот, окруживший Гену в глазах сверстников ореолом нелепого романтизма, поставил внезапный крест на планах поступления в милицейский ВУЗ.

Катя узнала о суде случайно. Она фыркнула и, кажется, впервые посмотрела на Гену внимательно и с любопытством.

— Круто!

— Круто, если не попался. А так… С поступлением я теперь обломался. Направление не дадут.

— Ну и забей. Со мной останешься. Я на суд приду.

— Не пустят в зал.

— Все равно приду.

И не забыла, действительно пришла в своем любимом желто-синем летнем платье и босоножках на каблуках. Подошла, подергала за руку — привет. Бросила едва уловимый пренебрежительный взгляд на Марину — девушку Гены. А потом, деваться некуда, Гена сам познакомил ее с Костей.

— Ты не говорил, что у тебя есть брат. Костя. Костя. Костя Сомов? Я ведь видела тебя на городских лыжных соревнованиях зимой.

— Было дело, — отмахнулся Костя.

И родители и брат были подавлены произошедшим следствием и предстоящим судом. Правоохранительная машина грубо прокатилась по их семье, ломая планы, лишая душевного равновесия, подавляя. К счастью, не было ни ареста, ни страха перед реальным сроком, но ведь и не сделали ничего мальчишки. Да, была драка, да, у кого-то оказался с собой нож…

Перед зданием суда Косте, увы, оказалось не до голубых лучистых Катиных глаз, не до копны ее великолепных каштановых волос. Возможно именно это и сыграло свою роль. В сердце девушки, привыкшей увлекать с первого взгляда, задетое самолюбие зажгло неподдельный интерес.