Волков прикидывал, успеет ли вернуться в прокуратуру до конца рабочего дня, пока они с Геной прыгали через грязно-соленые лужи к парковке прокуратуры. Первые дни марта только обещали через некоторое время смениться настоящей весной.

Надо начать разговор. С незнакомым человеком, только что трагически потерявшим близкого, это непросто. Любые соболезнование — пустое сотрясание воздуха.

— Как родители Кости? Держатся?

— Дядя Паша еще ничего, а тетя Стеша совсем сдала, — ответил Гена с горечью, покачав головой, — не верит, не говорит ни с кем. Может сейчас успокоилась, а то ведь выла… Ждет она Костика обратно. Вы простите, что я так откровенно. Вы же знакомы с ним были. Не чужие, выходит.

Следователь вздохнул.

— Вот моя машина.

Волков завел мотор, а Гена сел на пассажирское сидение, предварительно пристроив на заднем небольшую дорожную спортивную сумку с надписью «NAKE».

— Евгения Федоровна рассказала, что Костю зарезали, что есть подозреваемая, — начал Гена, когда машина начала выруливать на загородное шоссе.

— За что она так? Да и могла ли девушка? А дядя Паша… говорит, убили его из-за работы.

Волков смутился оттого, что парень смотрит на него в ожидании прямого ответа.

— Куришь? — спросил, чтобы отвлечь, протягивая открытую пачку.

— Курю. Спасибо, у меня есть.

Волков приехал в прокуратуру, надеясь получить новую информацию, а теперь был вынужден сам отвечать на вопросы. Было некомфортно.

— Я не занимаюсь этим делом. Вот, Евгения Федоровна больше осведомлена. Костя давно последний раз приезжал на родину? В смысле, давно вы виделись, в последний раз?

Гену только что допрашивала Шорохова, поэтому ответил он незадумываясь.

— Да вот летом, в начале июля. Раньше с отпусками вечно проблема была у Кости. А тут приехал, рассказывал, что бросил работу в милиции, отдыхал. Месяц жил. С батей крышу перекрывали, на рыбалку ездили, шашлыки жарили. Родители рады были.

— И, каким он тебе показался?

— Как это, каким? Обычным. Как всегда. Вообще, после школы, как он в Москву учиться уехал, мы почти не общались. Не знаю. А что могло измениться?

— Почему работу менять решил, не рассказывал? Дядя твой сказал, «убили из-за работы». Из-за старой? Или из-за новой?

Теперь Гена задумался.

— Не рассказывал он подробно-то. Сказал, работу меняет, что вот, хоть время свободное появилось, с родными встретиться… А дядя, он ведь так, с горя говорит. Запил он. Костик у них один был. Сын.

Гена отвернулся рассматривать нехитрые пейзажи, а Волков уже указывал ему в сторону:

— Вот, остановка маршрутки до города. Обратно она тоже здесь останавливается. Номер не знаю, часто ли ходит, тоже. Но по наблюдениям, тут вообще людно. Ну и попутку в крайнем случае поймать можно.

— Ага.

— В доме, вот, еды нет. Если у тебя с собой тоже ничего, давай в магазин заедем, чего-нибудь купим, тут, прямо у дороги.

— Было бы неплохо. А то у меня один бутерброд остался, еще из дома в поезд делал.

Когда машина остановилась и Волков собрался было пойти в магазин за компанию, Гена чуть улыбнувшись, заметил:

— Да я справлюсь с покупками, не волнуйтесь.

Волков и не собирался навязываться, остался в машине. Он хотел как-то помочь. Когда чуть позже они сворачивали с шоссе, он продолжил нехитрую экскурсию:

— Вот указатель «Зеленые тропы», нам туда. Тут недалеко пешком.

Сейчас они не спешили. Дорогу совсем разбили. Идти пешком незачем. Поэтому следователь, остановившись у домика охранника, показал удостоверение, объяснил, что в доме номер девятнадцать некоторое время поживет молодой человек — брат погибшего хозяина. Охранник не мог не помнить шума, поднятого несколько дней назад, и самого Волкова узнал. Шлагбаум приподнялся, пропуская серенький форд.

«Вот ведь, какие дома настроили, а на хорошую дорогу скинуться не сподобились», — думал Волков, паркуясь у ворот соседнего с нужным им домом, не желая въезжать в безбрежную неопределенной глубины лужищу у забора Костиного дома.

— Ни-че-го себе. Тут что, жил брат? — Гена вышел из авто и удивленно уставился на двухэтажное строение, едва выглядывавшее из-за неприступного забора, — зачем столько флюгеров! И он жил здесь один?

Очевидно, последний факт совершенно не укладывался в уме непосредственного провинциала.

— Один, да, — рассеянно проговорил Волков, — обернувшись на калитку соседа с недвусмысленным изображением огромного ротвейлера, — не совсем ли он ее перегородил.

Следователь первым прошел по дорожке, ведущей к строению, задумчиво потирая подбородок. Он открыл дом и сейчас же ход его мыслей прервался. Сразу стало ясно — ночевать здесь невозможно. В нос ударил отвратительный запах, смешение самых неприятных запахов. Вошедший следом Гена сморщился.

— Ого.

— Да, жесть.

Здесь оба вошли в гостиную, от одного вида которой Волкова чуть заметно передернуло.

Лишь на секунду Гена застыл перед бежевым диваном. Бесформенное застывшее и черные пятно на нем могло показаться странным дизайнерским решением.

Затем он и Волков, употребляя нецензурные слова и несговариваясь бросились настежь открывать окна во всем доме. Ледяной вечерний мартовский воздух ворвался в помещение со всех сторон.

— Как мы с Евгенией Федоровной об этом не подумали? Здесь же все осталось, как было после осмотра, — сказал Волков, когда они снова оказались рядом в гостиной.

— Это произошло тут?

Гена, не глядя, кивнул в сторону дивана.

— Да. Ну, вот что. Мы оставим дом проветриваться, а ты сегодня переночуешь у меня.

— Нет-нет. Я… не могу так. Это ничего. Я приберусь здесь.

— Здесь невозможно спать.

— Такая холодина. Выветрится до ночи. Если бы, вот, вы помогли мне диван на улицу вынести.

— Конечно. Давай.

Волков понял, что не бросит парня в этом зловещем запущенном доме. Надо помочь. В память о Костике. В прокуратуру он не успеет, понятно, да и ладно.

Вдвоем они, как смогли, разобрали и выволокли во двор огромный тяжеленный диван. Потом нашли в кухне мусорные пакеты и наполнили не меньше десяти из них. А Гена даже вымыл пол. За добрый час они сделали помещение вполне пригодным для присутствия человека.

— Интересно, кофемашина работает? Я бы не отказался от чашечки, — сказал Волков.

— Попробуем, а?

Гена взялся за аппарат, а следователь вымыл пару чашек. Пить кофе они пошли на улицу. На холоде вкус напитка ощущался острее. Ветра не было совсем, и над чашками уютно поднимался пар.

— Один он тут жил. Поэтому только эту большую комнату на первом этаже и занимал.

— Неуютно тут одному-то. Он, что, пил? Много, да?

Отвечать утвердительно Волкову не хотелось. Он Костю запомнил умницей и спортсменом. Да чего уж.

— Вы не подумайте. У нас дома многие пьют. И немало. Я не осуждаю… Но, он же спортсмен, лыжник, боксом мы вдвоем увлекались. Что-то должно было его до этого довести. А Костя еще чем-то занимался?

— Боюсь, что больше ничем. Очевидно, из-за этого все и произошло.

— Не буду дяде Паше рассказывать.

— А сам чем занимаешься?

— Учился в сельскохозяйственном в Смоленске. Бросил, признаться. Это так, больше для родителей поступал. Работаю в автосервисе. По боксу у меня второй разряд.

— Теперь тут чище, но, ведь, настоящий вытрезвитель получился. Гена, поехали ко мне ночевать. Жена ужином теплым накормит.

— Спасибо, Вячеслав Олегович. Не могу я. Так напрягать незнакомых людей. Сейчас половину окон закрою и в одежде буду спать.

— Ну, смотри. Держи ключ тогда…

Тут Волкову пришла в голову идея. Он взглянул на часы и продолжил:

— Слушай, ты же боксер.

— Ну да.

— Поехали на бой, как раз успеем. Я тебя потом верну. И дом освежится, и ты отвлечешься.

Волков протянул приглашение, которое Сомов взял с явным беспокойством. Однако, после того, как в тусклом свете фонаря ему удалось прочитать текст, глаза молодого человека заблестели.

— Ух ты! И я тоже могу поехать?

— Если не совсем валишься с ног после поезда и уборки. Там будет фуршет. Так что, перекусим.

— Валюсь? Да мы бы с Костиком на такой бой с больничных коек поползли!

При воспоминании о брате он осекся и вновь стал понурым, как будто кто-то выключил внешнее проявление эмоций.

— Так что, едем? Костик был бы не против.

— Едем.