Метла скребла по плитке с тупой, монотонной настойчивостью. Влево-вправо. Влево-вправо. Шелест сухих листьев, чавканье какой-то полужидкой дряни под подошвой, скрип черенка в задубевших кулаках.

Утро выдалось холодным. Осень в Красногорске пахла прелой травой, горелыми дровами и, хочешь не хочешь, чем-то терпким и органическим, доносившимся от загона в дальнем конце двора. Дмитрий Соколов, некогда наводчик БТРа и боец ЧВК, а ныне главный уборщик территории, с остервенением смёл в сторону очередную кучу листьев.

Рядом на асфальте красовалась клякса помёта. Тёмно-зелёная, густая, с характерным переливом.

— Куролиски, — выдохнул Сокол.

Он выпрямился, потёр поясницу и с ненавистью посмотрел в сторону беседки. Рядом с ней, между каменными вазонами, резвилась орава этих паршивцев. Олесины питомцы, отпрыски Кровавой Наседки. Они много жрали, быстро росли и уже освоили примерно треть территории отеля. И гадили они масштабно. Хоть экскаватором разгребай.

— Твари, — тихо выдохнул Сокол.

Он зачерпнул дерьмо совком, кинул в ведро и потащился к следующей луже.

Из столовой, через приоткрытое окно, доносился запах кофе и вкусной еды, кто-то смеялся. Суета завтрака, начало смены. Сытые и весёлые работники расходились по своим делам. День начинался для них нормально. Как до апокалипсиса. Почти.

Думать Соколу было некогда. Но в то же время это единственное занятие, которое никто не мог контролировать. Поэтому он думал обо всём. Точнее, думал об одном и том же, снова и снова, как человек, который ковыряет больной зуб языком, зная, что будет больно, и всё равно не может остановиться.

Он думал о Марине.

Видел её сегодня в коридоре. Она шла с Сильвером, о чём-то переговариваясь. Шла свободно. Ногу ей залечили, двигалась она уже без хромоты. В руках банка газировки. На лице та самая, отточенная до совершенства маска непроницаемости, которую он помнил с детства. Когда их пьяная мать орала из-за закрытой двери, Марина надевала эту маску. Ничего не вижу, ничего не слышу, меня здесь нет.

Он притормозил тогда в коридоре. Сказал:

— Привет.

Марина посмотрела на него и… ничего. Только холодное, колючее разочарование в глазах. Словно он был сломанной вещью, которую уже не починить. И это оказалось больнее всего. Больнее побоев, больнее унижения, больнее этого проклятого ошейника. Взгляд сестры скользнул по растрескавшимся губам, по грязным перчаткам, по фуфайке. Потом она снова посмотрела на Сильвера и продолжила разговор:

— … на третьем этаже лучше позиция, там угол обзора после перестройки шире. Нужно сказать Варягину, чтобы разместил там караул.

Всё.

Сокол остался стоять в коридоре. Один. С этим своим «привет», которое повисло в воздухе и никуда не делось, как мыльный пузырь, который не лопнул, а просто медленно опустился на пол и засох.

Он не злился. Пытался не злиться. Понимал, почему она так ведёт себя. По крайней мере, старался понять. Марина стала жёстче, чем была до конца света, хотя приятным её характер никогда не был. А он… он отказался от её помощи, когда она на чистых эмоциях была готова ради него рвать и метать.

Он велел не лезть на рожон, обозвал её и велел не конфликтовать с Алексеем. Он признал перед ней, что заслужил ошейник. И она отреклась от него. Перестала замечать, будто он предал саму идею свободы, будто он сломался, сдался, стал пустым местом.

Теперь у неё всё чётко, всё вернулось к равновесию.

Здесь — задача. Здесь — выживание. Здесь — люди, которым она доверяет. Всё остальное за переборкой. Брат-дворник — это слабость, которую можно использовать против неё. Значит, никакой слабости. Значит, никакого Димы.

Логика понятная. Но внутри один хрен всё полыхало.

Сокол швырнул комок листьев и помёта в мусорное ведро с такой силой, что оно покачнулось.

«Дура, — думал он, ожесточённо работая метлой. — Какая же ты дура, Маринка. Я же ради тебя это сделал. Против Иванова вам не выстоять. Он бы вас всех перемолол в фарш. Я спас тебе жизнь, идиотка! Пожертвовал собой, чтобы ты не полезла в заведомо проигрышный бой! А ты…»

Метла скребла. Листья летели. Помёт куролисков ждал своей очереди.

— Чистота — залог здоровья, — прошипел он сквозь зубы, с ненавистью сгребая очередную порцию грязи. — Порядок прежде всего.

Он ненавидел этот двор. Ненавидел отель «Кром». Ненавидел этих людей, снующих туда-сюда, занятых своими мелкими делами, бросающих на него брезгливые или злорадные взгляды. Но больше всего в эту минуту он ненавидел свою сестру.

Сокол добрался до постройки в задней части двора. Грубо сложенные серые стены из шлакоблоков, кровля из профнастила. Там обитали мутанты, которых Олеся ещё не успела приручить. Алексей с прагматичностью хорошего хозяина запретил пускать их на экспу, так что теперь Соколу приходилось ежедневно выгребать по сотни килограммов помёта от этих красавцев.

Из зверинца доносилось глухое ворчание, шуршание лап по земле и периодические вскрики скучающего Серпореза.

Штрафник отставил метлу и ведро. Пришло время кормёжки. Взялся за холодный засов бронированной двери, тот поддался с натужным скрипом. Потянул тяжёлую дверь и шагнул в царство тяжёлого смрада.

Мутанты в клетках зашевелились активнее. Кто-то зарычал, кто-то зашипел. Сокол активировал интерфейс фракции, зашёл в Хранилище. Выбрал раздел «Корм для мутантов».

Получить: Мясо Небесного Левиафана (50 кг).

Воздух перед ним дрогнул, исказился, а затем в голубой вспышке материализовался здоровенный шмат мяса и с влажным звуком плюхнулся на металлический стол. Трофей великой победы Иванова. Нежно-розовое, расслаивающееся на волокна и жутко вонючее мясо. Аммиаком разило так, что резануло по глазам. Для зверья его не вымачивали в солёной воде. Титанический монстр теперь шёл на корм тварям в клетках. В этом была своя, извращённая ирония.

Сокол нацепил на руки толстые резиновые перчатки, достал огромный тесак и принялся рубить мясо на порции. Оно было упругим, свежим, тесак входил в него с противным чавканьем. Мутанты, учуяв поживу, засуетились ещё сильнее. Закончив, он бросил первый кусок в ближайшую клетку.

Там сидел Шипохвост пятого уровня. Мутировавший кот размером со льва, с голым хвостом, утыканным костяными шипами. Тварь зашипела, отпрыгнула от куска, будто это граната. Но тут же набросилась на еду, вгрызаясь в неё острыми зубами.

— Ну что, уродец, жрёшь? — хмыкнул Сокол. — Давай, давай, нагуливай жирок. Может, когда-нибудь и ты станешь чьим-то завтраком. Или просто сдохнешь здесь от скуки.

Он прошёл дальше. В следующей, более просторной клетке, металась пара Костогрызов. Раньше у них были отдельные клетки, но Олеся попросила перевести в одну, «потому что они грустят». Мутировавшие собаки, похожие на гиен с коричневой шкурой, с горящими красным огнём глазами. Шестой и седьмой уровень. Они не рычали, а скалились, обнажая мощные челюсти, способные дробить кости.

— Привет, семейка, — Сокол кинул им два больших куска. Псины тут же вцепились в мясо, рыча, но не друг на друга, а на окружающий мир. — Хоть вы друг друга не предаёте. Жрите. Вам силы нужны.

Он вздохнул и направился к самой укреплённой клетке в ряду. Клетка, прутья которой были в два пальца толщиной и дополнительно усилены наваренной арматурой. Там, в кромешной тьме, кто-то ритмично скрежетал. Вжик-вжик. Вжик-вжик.

Сокол подошёл к линии на полу, проведённой белой краской. Ближе подходить нельзя, достанет. Из мрака выступила сгорбленная гуманоидная фигура. Серпорез. Восьмой уровень. Когда-то это существо было человеком, если верить Бестиарию Олеси. Возможно, чьим-то отцом, братом, мужем.

Теперь всё его тело покрывал прочный костяной экзоскелет, делая похожим на гротескное насекомое. А из предплечий росли два огромных, загнутых костяных лезвия. Ими мутант сейчас методично, с пугающей осмысленностью, водил друг о друга, затачивая края.

Увидев Сокола, Серпорез остановился. Выпрямился, оказавшись выше бывшего наёмника, и склонил голову набок. Лица у него не было, лишь сплошная костяная маска с узкими щелями, из которых сочился багровый свет.

— Здорово, Сабля, — кивнул Сокол, показывая большой и жирный кусок мяса.

Серпорез не бросился на решётку. Он подошёл к прутьям и просунул между ними своё лезвие. Кончик костяного серпа остановился в сантиметре от груди Сокола. Стоит шагнуть ближе, и он смог бы вспороть ему грудную клетку. Но Сокол пока ещё не настолько отчаялся. Он смотрел в багровые щели маски.

— Сестра на меня забила, прикинь? — тихо сказал он Серпорезу. — Она теперь вся такая правильная. Вся в делах. А я будто не её брат, а просто… часть интерьера.

Серпорез наклонил насекомоподобную голову к другому плечу, словно прислушиваясь.

— Знаешь, о чём я теперь думаю каждый раз, когда вижу её? — голос Сокола упал до шёпота. Он говорил с монстром так, как не мог бы заговорить ни с одним человеком в этом проклятом отеле. — О том, что лучше бы я сдох там, в Москве. И молюсь, чтобы она не полезла в драку, которую не сможет выиграть. А она? Она смотрит сквозь меня. Как на грязь под ногтями.

Серпорез издал стрекочущий звук, похожий на треск ломающегося дерева. Он слегка повернул лезвие, требуя еды.

— Да, ты меня понимаешь, — горько усмехнулся Сокол. — Ты ведь тоже заперт здесь. В этой тюрьме, которую они называют «безопасным домом». Они смотрят на тебя и видят ресурс. Оружие. Они не видят в тебе того, кто страдает. Для них мы с тобой — одно и то же. Расходный материал. Чудовища.

Сокол насадил кусок мяса прямо на острие костяного серпа мутанта.

— Держи. Жри. Становись сильнее. Потому что в этом мире, брат, уважают только тех, кто может перерезать глотку.

Серпорез плавно, не сводя багровых глаз с Сокола, втянул лезвие с насаженным мясом обратно во мрак клетки. Секунду стояла тишина, а затем раздался звук рвущейся плоти. Мутант ел аккуратно, почти по-человечески отрывая свободной рукой куски мяса.

Сокол отвернулся. На душе стало чуточку легче, исповедь помогла.

Осталось покормить тех, кто сидел в центре зала. В ямах.

Сокол подошёл к круглым бронированным люкам, вмонтированным в пол. Открывать их полностью не требовалось, в каждый была врезана небольшая заслонка-кормушка. Он отодвинул задвижку на первом люке. Из провала тут же пахнуло тошнотворной, сладковатой гнилью. Гадозуб. Пятый уровень. Гигантская мутировавшая ящерица.

Сокол заглянул в щель. Внизу, в полутьме, возилась рептилия. Пасть приоткрылась, обнажая ряды острых клыков, с которых капала ядовитая слюна. Гадозуб зашипел, поднимая голову к свету.

— Лови, токсичный, — Сокол бросил вниз мясо и обрезки сухожилий.

Куски шлёпнулись на дно ямы. Гадозуб сделал ленивый выпад, заглотив мясо целиком. Довольно облизнулся.

— Твой яд хотя бы убивает честно, — пробормотал Сокол, задвигая заслонку обратно. — Не то что слова некоторых праведников.

Он перешёл к последней яме. Мирмик. Седьмой уровень. Огромный рыжий муравей, отбитый от муравейника.

Отодвинув заслонку, Сокол услышал непрерывное, сухое щёлканье. Щёлк-щёлк-щёлк. Внизу, перебирая суставчатыми лапами по стенам ямы, кружило насекомое. Его фасеточные глаза безразлично отражали свет, а огромные жвала, способные перекусить арматуру, угрожающе пощёлкивали. Он не мог найти себе места. Не мог просто сидеть здесь и ничего не делать. Его природа требовала служить на благо колонии.

— Работяга, — усмехнулся Сокол, держа в руке последний кусок мяса. — Мы с тобой коллеги. Выполняем функции. И оба оказались в яме, потому что кому-то так захотелось.

Он сбросил мясо вниз. Мирмик подошёл к куску, его мандибулы сомкнулись, как гидравлические ножницы, расчленяя плоть Левиафана на идеально ровные кусочки.

— Может, так даже лучше, — сказал Сокол, глядя на механическую работу насекомого. — Не иметь мозгов. Не помнить. Просто выполнять программу. Лидер сказал копать — копаешь. Лидер сказал сдохнуть — дохнешь. Идеальный солдат для идеального нового мира Алексея Иванова.

Он с силой задвинул стальную заслонку. Металл лязгнул, отсекая звуки из ямы.

Кормёжка окончена. Сокол стянул окровавленные перчатки и вернул тесак в Хранилище, чтобы не получить предупреждающее сообщение в стиле «а ты случайно не планируешь что-то неправильное?». Со всех сторон доносились звуки насыщающихся чудовищ. Влажное чавканье, хруст хрящей. Звери довольно урчали.

Сокол постоял ещё несколько секунд в центре зала, впитывая эту жестокую, но абсолютно честную атмосферу. Здесь не было лжи. Не было высокомерия. Только голод и стальные прутья.

Он развернулся и зашагал к выходу. Толкнул тяжёлую дверь, выходя на холодный утренний свет. Солнце ударило по глазам. На секунду зажмурился. Затем его лицо снова превратилось в непроницаемую каменную маску. Он подошёл к стене, поднял метлу, взялся за ручку вонючего ведра и, опустив голову, потащился к следующей куче дерьма.

Влево-вправо. Влево-вправо. Дворник продолжал свою работу.

Завтрак для него закончился полтора часа назад. Пшённая каша с жареными мутантскими котлетами, хлеб, чай. Кормили штрафника из общего котла, не хуже других работяг. Он подозревал, что это часть политики Алексея. Не унижать лишением еды, но дать ему прочувствовать своё новое место через плевки от остальных членов фракции.

Политика работала.

Он подошёл к следующей секции двора. Там, у стены хозяйственного корпуса, прислонились друг к другу несколько деревянных поддонов. Между ними набился целый ворох листьев. Сокол сдвинул поддоны. Поддал метлой.

И тут услышал голоса.

Выглянул за угол пристройки. Там стояли четыре фигуры, в узкой полосе тени между складом и забором отеля. Сокол стоял у поддонов, но вроде бы, никто из четверых его не видел.

Максим Орлов. Фрост. Гэндальф. Сталкер.

Они были в куртках, в тёплых перчатках. Холодное утро давало о себе знать. Гэндальф держал в руках пластиковый стаканчик, над которым клубился пар. Максим жестикулировал. Голоса они не повышали, но двор был пустой, ветра не было, и звук до Сокола доносился хорошо.

Парень замер. Валить надо… и быстро, пока не засекли. Просто взять метлу, повернуться и уйти к противоположной части двора. Не слушать. Не подглядывать. Потому что их дела его не касаются. Он никто. Штрафник. Мусорщик. Дворовый пёс в ошейнике.

Нога сделала шаг назад.

— … Иванов умный мужик, не спорю, — донеслось от угла, — но это не значит, что он должен распоряжаться мной как своей собственностью!

Голос принадлежал Максиму. Напористый, молодой. Голос человека, который привык спорить в аудитории и думает, что это работает везде.

Сокол остановился.

— Он не распоряжается тобой, — возразил Гэндальф. — Он ввёл общественный налог.

— Да одно и то же! — Максим понизил голос, но сдержать гонор не смог. — Моя мана — MOЯ. Я её произвожу, я её трачу. Только мне ею распоряжаться! С какого перепуга я должен её сдавать в какой-то «общий котёл»? Мы что, в колхоз записались?

— Технически, да, — сухо ответил Фрост. — У нас, это самое, коллективное хозяйство. То есть колхоз.

— Вот именно!

Сокол опустился на корточки. Сделал это плавно, не издав ни звука. Старая привычка. Залечь, затаиться, слушать.

— Ну, смотри, — произнёс Сталкер, — он же объяснил, зачем. Второй вал. Эмиссары. Мы все видели таймер.

— Я всё видел! — Максим остановился. — И таймер видел, и андроида этого, Прометея. Ты чё, думаешь, я не понимаю серьёзность ситуации? Понимаю! Но кто вообще решил, что именно Иванов будет командовать? Вот это объясни мне! На каком основании?

— На том основании, что он убивает мутантов охренительного уровня, как орешки щёлкает, — лаконично ответил Фрост. — Эмпирически доказал профпригодность.

— Ха! Убивает. Молодец, стал паханом. Гениальная логика!

— Максим, ты говоришь, как будто есть альтернатива, — подал голос Гэндальф, отпивая из кружки. — Кто вместо него? Ты?

— Не я, — буркнул Максим. — Но это не значит, что не должно быть демократии.

— «Демократия», — Фрост произнёс это слово так, как говорят о вещи из другой эпохи. — Максим, там снаружи мутанты. Много и голодные. Демократия закончилась, когда они появились.

— А вам не показалось странным, что этот Алексей так много знает обо всём? — с вызовом посмотрел на него Макс. — Вот откуда ему знать про Барьер? В сообщениях от Системы никакой конкретики не было. Просто то «Восстановлен», то «Падёт». И про эмиссаров ничего конкретного не говорилось, только «Началась вторая волна вторжения» или что-то в этом духе.

— Пойди, да спроси, — буркнул Гэндальф.

— Слушайте, — вдруг сказал Сталкер. Голос у него изменился. Стал тише. Напряжённее. — Я хочу сказать кое-что. Только вы не… просто выслушайте. Ладно?

Остальные помолчали, переглядываясь.

— Говори, — разрешил Макс.

— Алексей за нами следит. Он знает, если мы находим что-то интересное, — голос у Сталкера слегка подрагивал. — Я вчера нашёл тайник в одной хате во время вылазки. Ничего особенного. Старая сумка, там немного хлама. Но был один кристалл, довольно неплохой. Жёлтый. Двенадцатого уровня. Я его взял и не отправил в общаг. А сегодня с утра мне пришло сообщение от Прометея. «Напоминание о необходимости регулярной декларации ресурсов». В строго вежливой форме.

— И? — спросил Гэндальф настороженно.

— И ничего, — вздохнул Сталкер. — Пришлось отдать. А ведь это моя добыча. Но самое-то подозрительное, что я, как убрал камень в той хате в инвентарь, так и не доставал его в отеле. То есть, ну никак на камерах не мог спалиться.

— Хочешь сказать, что он знает, что у нас в инвентарях? — уточнил Максим.

Сталкер кивнул. Все ещё немного помолчали.

— Ладно, — выдохнул Фрост. — Это уже интересно. Но ты уверен, что в отеле не вытаскивал? Может…

— Я не параноик! — с нажимом сказал Сталкер. — Я просто факты излагаю. А уж выводы делайте сами.

— Он следит за всеми, — сказал Гэндальф совершенно спокойно. — Это очевидно. У него «Техно-Око». У него сеть дронов. Но если у него ещё и доступ к нашим личным карточкам есть… то мы в полной жопе… Про Сокола молчу, его ошейник вообще с чем-то вроде GPS-маяка. Но и нас он держит на поводке. Просто поводок длиннее и невидимый.

— Вот именно! — лихорадочно подхватил Максим.

Сокол выпрямил колени. Не встал, просто чуть сменил позу, потому что затекло. В голове что-то щёлкнуло. Маленький, противный щелчок. «Куда вы гребёте, пацаны? Нафига?»

— Слушайте, — Максим понизил голос до минимума. Теперь Сокол слышал его с трудом, наклонившись едва не вплотную к кирпичной стене. — Я вот что думаю. Мы не обязаны здесь оставаться. Мы сами по себе и можем уйти.

Пауза после этого заявления длилась долго.

— Куда? — спросил Фрост.

— Можно найти место. В Подмосковье полно городков и сёл. Квартира, какой-нибудь торговый центр. Да хоть просто частный дом. Обустроиться, как раньше, только без Иванова над головой. Нас четверо. У нас четыре разных класса. Это приличный набор.

— Ты кой чего забыл, — сказал Гэндальф.

— И что же?

— Снаружи мутанты. И не какие-то дворняги. Там, — лёгкий кивок куда-то в сторону, — был Левиафан сорокового уровня, Пожиратель сорок второго. Если мы уйдём без прикрытия, без ресурсов фракции, наши шансы выжить…

— Да всё понятно с рисками! — отрезал Максим. — Я не идиот. Есть риск умереть снаружи, а есть риск умереть здесь, если Алексей с его командой не сумеют завалить очередное чудище. Но здесь хуже. Мы же в рабов превращаемся! Он выдаивает нас, как коров!

— Красиво сказал, — заметил Сталкер.

— Я серьёзно!

— Да понимаю я, что серьёзно, — Сталкер помолчал. — Слушай, я не в восторге от этого маны-налога. И от грабежа. Мой лут для меня, а не для остальных. Так что у меня вопрос практического свойства: когда уходим?

Максим явно не ожидал этого вопроса. По крайней мере, не ожидал, что всё получится так быстро и легко. Потому замешкался с ответом.

— Скоро, — сказал он. — Сейчас Алексей занят своими роботами. Он постоянно в мастерской торчит. У него там, наверное, целый завод в подвале. Нам нужно просто выскользнуть ночью так, чтоб камеры не заметили.

— Слепых зон нет, — ответил Сталкер. — Придётся немного прижать этого старика на КПП.

Снова молчание. Сокол почувствовал, как холод начинает пробираться по позвоночнику. Старика? Деда Василия? Единственного, кто с ним обошёлся по-человечески, когда все отвернулись?

— Я не хочу умирать, — вдруг произнёс Гэндальф. — Мне двадцать три года. Я до этого всего продавал барахло в одном магазине электроники и учился на сисадмина. Я не солдат. Не хочу ни воевать, ни умирать. Иванов говорит, что если мы не подготовимся, нас всех убьют. А вы говорите уходить. Я не знаю, кому верить.

— Верь себе, — сказал Максим. — Ты же видишь, что здесь за нами следят.

— Это не значит, что ему нельзя верить. Может, он просто осторожный. И он нас кормит, охраняет. У него медики. Вот что мы будем делать, если кого-то ранят? Лекарей среди нас нет. Мы вот сейчас свалим, а нас первая же тварь десятого уровня сожрёт. Я просто хочу убедиться, что ты это взвесил.

— Взвесил, — процедил Максим. — Я жить хочу как человек, а не как аккумулятор.

На этот раз стало настолько тихо, что Сокол расслышал, как за складом пищат дерущиеся куролиски. Услышал звонкий возглас Олеси: «Тиран, оставь Зира в покое! Надо дружить!»

— Хорошо, — сказал Гэндальф наконец. — Я с тобой. Но смотри, если мы уходим, то уходим нормально. С запасами. Медикаменты, кристаллы, еда. И не в никуда, нужна точка назначения. Хоть какая-то.

— Я слышал про группу Севера, — сказал Максим. — Ну, этот, Хмурый оттуда был. Там люди обустроились в Опалихе. Самостоятельно, без диктаторов.

Фрост чихнул. Потом тихо сказал:

— Если мы уйдём, нас могут поймать. С дронами.

— Не поймают, если машину возьмём.

Фрост потёр руки, дыхнул на них. Его дыхание оказалось холодным, хотя он сам этого не ожидал. Нервы сказались, на перчатках остался иней.

— Так когда? — уточнил он.

— Завтра ночью, — ответил Максим. — А до тех пор проработаем план. Гэндальф, ты сисадмин. Можешь устроить сбой в его сети? Хотя бы на пару минут?

— Она работает на магии! Мне что? Проклятиями швыряться?

— А это идея! — подхватил Фрост.

Сокол остался сидеть за поддонами ещё три минуты после того, как шаги четвёрки затихли. Слушал. Для верности. Двор снова опустел. Только поднявшийся ветер гонял листья с одного конца в другой. Куролиски продолжали познавать мир и обильно размечать его помётом.

Штрафник неторопливо выпрямился. Ошейник слегка натирал. Коснулся его пальцами, нащупал гладкий полимер, тёплый от тела.

«Завтра ночью».

Маг ветра, маг льда, заклинатель, собиратель. Не самый слабый набор для маленькой группы. Но и не самый сильный. Средний. Четыре парня, которые насмотрелись на порядки Иванова и решили, что им это не надо.

Сокол знал, что с ними произойдёт. Не потому, что он пессимист по жизни. Просто вчетвером, без прикрытия серьёзных бойцов, без лекаря, без нормального оружия первые двое суток они, может, протянут. Потом изменившийся мир сожрёт их. Если же отправятся к Северу… хрен знает, что их там ждёт. Никакого ответа после ухода Хмурого так и не последовало.

Сказать кому-то? Ершову, который и так к нему относится как к дерьму? Варягину, который смотрит сквозь него с мрачным равнодушием? Самому Иванову?

Представил себе этот разговор.

«Алексей, я тут подслушал кое-что».

«Правда? Что же?».

«Четверо твоих людей хотят сбежать».

«Серьёзно, и кто эти дебилы?».

«Да вот эти… Я подумал, тебе стоит знать».

«Очень интересно, Сокол. Почему ты мне это говоришь? Потому что так правильно? Потому что стал вдруг честным человеком? Или потому что хочешь скостить себе срок?»

Любой ответ звучит одинаково паршиво. А ещё эти парни, если узнаю, кто их сдал, сломают ему пару рёбер и выбьют зубы. Причём на этот раз за дело.

Но они собираются тронуть старика Василия, а это меняет дело…

Блин, что ж делать-то?