Испытания назначили на полдень. На рельсы водрузили собранную на скорую руку плоскую платформу. В неё впрягли обычную ломовую лошадь. Мужики, стоящие по обочинам, негромко переговаривались, ожидая, что колеса соскочат в грязь на первом же стыке. Конюх чмокнул губами, слегка дернув вожжи.

Лошадь лениво переступила копытами. Платформа, груженная сотней пудов железных чушек, покатилась по стальной колее с поразительной легкостью. Животное даже не напружинило мышцы, идя ровным, прогулочным шагом. Ни единого скрипа, ни одной попытки сойти с рельсов. Колеи держали нагрузку превосходно.

Но настоящий фурор случился чуть позже.

Из глубины мастерских, пыхтя и отдуваясь, выкатили странную конструкцию. Мирон Черепанов, сияя перемазанным лицом, презентовал свою самоделку. Небольшая тележка с рычажным механизмом посередине. Дрезина.

— А ну, хватайсь! — скомандовал Мирон, запрыгивая на платформу. Компанию ему составили Архип, Игнат и местный здоровяк-забойщик.

Они ухватились за рукояти и начали ритмично качать их вверх-вниз. Механизм заскрежетал, шестерни пришли в движение. Дрезина дернулась и покатилась. С каждым качком скорость стремительно росла. Через пару минут они пронеслись мимо меня со свистом, взъерошившим волосы. Мужики на обочинах ахнули, срывая шапки. Четыре человека, используя только мускульную силу, разогнали тележку до скорости, которую верховая лошадь держит только галопом, роняя пену с удил. Наглядная, безжалостная физика уничтожила скепсис уральских мастеровых в одно мгновение.

Когда слухи о чудесной тележке докатились до Павла Николаевича, он явился лично. Демидов прибыл в щегольском сюртуке, обводя придирчивым взглядом свежеуложенное полотно. Увидев дрезину, он молча отстранил унтера, скинул перчатки и сам встал к рычагу.

Управляющие его свиты стояли бледные, наблюдая, как один из богатейших людей империи увлеченно качает железяку, удаляясь по рельсам в лес. Демидов вернулся через полчаса. Его сюртук слегка запылился, щеки горели румянцем, а глаза сверкали абсолютно мальчишеским восторгом. Он спрыгнул на гравий, бросил взгляд на своих финансистов и произнес всего одну фразу:

— Смету удвоить. Выверните карманы, господа, но я хочу доехать до Тагила на этой штуке к концу года.

Финансовый вопрос был решен, а бюрократический прикрывал Степан. Из Екатеринбурга пачками шли курьеры. Наш канцелярист творил чудеса в губернских коридорах. На моем столе оседали пухлые папки с разрешениями на строительство путей сообщения, грамоты на бессрочные земельные отводы вдоль магистрали и патенты на монопольные перевозки. Степан вертел неповоротливую чиновничью машину Империи, как дешевую уличную шарманку, вовремя смазывая нужные шестеренки звонкой монетой и обещаниями прогресса.

Поздним вечером мы сидели с Аней в конторе. Она жгла керосин, склонившись над бухгалтерскими книгами. Грифель ее карандаша вычерчивал колонки цифр с пулеметной скоростью.

Она резко откинулась на спинку деревянного стула и потерла переносицу. Посмотрела на меня с выражением абсолютного шока.

— Андрей. Я пересчитала трижды, — она слегка дрогнула. — Перевозка ста пудов руды по рельсам обходится казне ровно в шесть раз дешевле, чем гужевым обозом. В шесть! И это конная тяга. А если Черепановым удастся сделать поезд и поставить на него двигатель на солярке — рельсы удешевляют процесс втрое. Мы полностью отвязываемся от погоды. Распутица больше не будет имееть значения.

Я подошел к окну, вглядываясь в сгущающиеся сумерки. В голове складывалась картина совершенно иного масштаба. Эта дорога не была просто удобным способом возить руду. Это была кровеносная система. Вены из демидовской стали, по которым потекут ресурсы моей империи. Уголь, мазут, чугун, золото и люди. Все это связывалось воедино непрерывным и всепогодным потоком.

Я накинул полушубок, вышел на улицу и поднялся на свежую насыпь из битого камня. Гравий приятно хрустел под каблуками сапог.

Прямо подо мной две серебристые нити рельсов уходили вперед, прорубая темную стену многовекового леса, и исчезали за горизонтом. Они лежали идеально ровно, вбирая в себя остатки вечернего света.

Я сунул руки в карманы и глубоко вдохнул. В моей прошлой жизни Транссибирская магистраль была символом покорения пространства, но построили её лишь спустя долгих семьдесят лет. А сейчас я стоял здесь, посреди глухой уральской тайги девятнадцатого века, упираясь сапогами в мазутную шпалу, и закладывал фундамент этой стальной паутины своими собственными руками. Шаг за шагом. Костыль за костылем. И время послушно сжималось под ударами наших кувалд.

* * *

Апрель ворвался на Урал не звонкой капелью, а пронизывающими до самых костей ветрами и колючей ледяной крупой. В нашей мастерской этот месяц превратился в сплошной, непрекращающийся марафон на выживание. Мы с Мироном и Архипом практически переселились в цех, ночуя на сдвинутых верстаках под запахи горелой отработки и канифоли. Наша новая цель пугала своей наглостью. Нам требовалось создать двухцилиндровый дизель, вписав оба котла, коленвал, систему охлаждения и всю топливную аппаратуру в смешной объем.

— Смотри сюда, Мирон, — я хлопнул ладонью по обводам пустой двухсотлитровой бочки, стоящей посреди помещения. Металл гулко звякнул. — Вот наш предел. Ни дюймом больше. Если мы раскорячим агрегат шире, он просто не влезет на раму локомотива.

Парень вытер измазанный сажей нос тыльной стороной предплечья и скептически окинул взглядом бочку. Его губы беззвучно зашевелились, просчитывая компоновку.

— Тесновато будет, Андрей Петрович, — пробормотал он, прищурившись. — Как селедки в бочонке. Два котла рядом поставить — полбеды. А вот где трубки пускать? И маховик куда девать?

— Сделаем рядную компоновку, — я развернул на столе свежий чертеж, прижав углы ключами. — Главный фокус здесь — коленвал. Кривошипы развернуты ровно на сто восемьдесят градусов. Когда первый поршень прет вверх на сжатие, второй летит вниз, совершая рабочий ход. Мы убиваем ту дикую тряску, от которой первый «Зверь» чуть не разнес нам фундамент. Движок будет работать мягко.

Кузьмич объявился на третьи сутки, притащив за собой целую процессию подмастерьев с санями. Внутрь мастерской волоком втащили свежую отливку блока. Ничего общего с тем монстроузным чугунным гробом, что мы ваяли раньше. Этот блок выглядел на удивление изящно. Стенки стали заметно тоньше, рубашка охлаждения аккуратнее.

— Улучшенный сплав с хромом, как просили, — пробасил старый доменщик, с гордостью поглаживая тускло поблескивающий металл. — Песка нигде нет, раковин тоже. Мы каждую форму прогревали, каждую мелочь учли.

— Идеально, Илья Кузьмич, — я провел пальцами по расточенным гильзам. Поверхность холодила кожу, оставляя приятное ощущение гладкости. — Теперь слово за токарем.

Мирон не заставил себя ждать. Он зажал болванки в станок и принялся за поршни. Месяц назад вытачивание вихревой камеры в днище занимало у него неделю слез и сломанных резцов. Сейчас станок уверенно визжал, стружка летела золотистым дождем, а парень действовал с пугающей скоростью. Специфическая лунка в центре поршня оформилась всего за один рабочий день. Руки мастера запомнили алгоритм.

Пока Мирон колдовал над геометрией, Архип сражался с коленвалом. Выковать двухколенную ось с противовесами — задача для чертовски хорошего кузнеца. Удары молота разносились по цеху с утра до ночи. Когда он принес готовую деталь, мы устроили ей жесточайшую проверку.

Я установил две стальные призмы — ножевые опоры, выровненные по уровню. Водрузили на них коленвал

— Крутни, — коротко приказал я.

Архип легонько толкнул металл. Вал сделал полтора оборота и замер. Я толкнул его снова. Он остановился в совершенно другом положении, не пытаясь провернуться под собственным весом. Центр масс находился строго на оси вращения. Если бы деталь имела дисбаланс, она бы неизбежно скатывалась тяжелой стороной вниз, и тогда на максимальных оборотах вибрация порвала бы картер на куски.

Топливная аппаратура больше не вызывала суеверного ужаса. Мы собрали две форсунки по уже отработанному стандарту. Плунжеры притерли тончайшей алмазной пастой до зеркального скольжения, а пружины скрутили из отборной проволоки.

Куда сложнее пришлось с топливным насосом. Теперь он стал двухплунжерным. Оба толкателя сидели на едином распределительном валу, а их кулачки смотрели в противоположные стороны. Один насос, один привод, но поочередный, точный впрыск в разные цилиндры. Мы прогнали жидкость вручную, и сопла звонко, с сухим щелчком выплюнули два идентичных облачка тумана.

Аня оккупировала стол, заваленный расчетами термодинамики. Она грызла кончик карандаша, морща лоб над столбиками цифр. Система охлаждения требовала серьезной переработки в сторону уменьшения.

— Я срезала площадь радиатора на треть, — заявила она, отодвинув бумаги. В ее голосе звучала непоколебимая уверенность. — Помпа тоже будет меньше. Вы разделили рабочий объем на два цилиндра, вспышки идут поочередно. Тепло распределяется по блоку гораздо равномернее. Никакого локального кипения не предвидится, Андрей. Вода справится.

— Меньше воды — меньше массы, — одобрительно кивнул я. — А что скажешь про маховик?

Здесь математика тоже играла на нашей стороне. Одноцилиндровому мотору требовалась чудовищная инерция, чтобы пропихнуть поршень через три холостых такта. При двух котлах провалы крутящего момента сокращались. Я без сожаления отдал приказ срезать вес чугунного диска до двенадцати пудов. Агрегат стремительно сбрасывал лишний жир.

Едва мы приступили к формированию обвеса, я лично закрепил на приводе шестерню центробежного регулятора оборотов. Никаких отговорок вроде «потом поставим». Память о том, как первый дизель чуть не ушел в разнос, грозя превратить мастерскую в братскую могилу, намертво въелась в подкорку. Ошейник на зверя мы надевали до того, как открыли клетку.

Следом на свое место встал масляный насос шестеренчатого типа. Идея Ефима оказалась пророческой. Бронзовые шестерни внутри плотного жестяного корпуса зацепляли вязкую смазку и по медным трубкам гнали ее прямиком в постели коленвала. Давление гарантировало, что металл всегда будет скользить по масляному клину.

Финальную сборку мы проводили в поистине хирургических условиях. Я заставил мужиков выскоблить специальный верстак до белизны дерева.

— Ни пылинки! — командовал я, перехватывая руку Архипа. — Мой каждую деталь в бензине. Пока на пальцах не будет скрипеть, внутрь не ставить. Попадет песок под вкладыш — вся работа псу под хвост.

Мирон вооружился лупой, скрупулезно осматривая масляные каналы перед тем, как стыковать детали. Процесс, который раньше занял бы месяц, теперь уложился в четырнадцать дней. Команда работала в одном ритме. Никто не задавал лишних вопросов. После десятков раз переборки нашего прототипа, руки помнили нужные усилия при затяжке гаек, а последовательность действий перешла на уровень мышечных рефлексов.

Когда последний болт крышки клапанов занял свое место, я сделал шаг назад, стирая остатки смазки с ладоней.

Перед нами возвышался готовый агрегат. Около четырех футов в длину, два в ширину и порядка трех футов в высоту, включая заливную горловину компактного радиатора. Он был массивным, плотно сбитым куском черного металла, опутанным артериями медных трубок. Но это больше не была несуразная стационарная глыба.

Двигатель приобрел законченные, хищные пропорции машинного сердца, готового занять место на транспортной раме. Я стоял, вдыхая смешанный аромат бензина и сырой прохлады из приоткрытого окна. В груди не было привычного липкого мандража или сомнений перед неизведанным. Внутри пульсировало лишь спокойное, твердое осознание факта. Глядя на эту переплетенную сталь, я чувствовал гордость. Второе поколение технологий родилось.

* * *

Широкие створки мастерской со скрипом сомкнулись, отрезая нас от колючего уральского ветра. «Ерофеич» замер посреди утоптанного земляного пола, истекая талой водой с гусеничных траков. Сенька заглушил топку, и паровик издал последний сиплый выдох. В помещении густо пахло прелой древесиной, сажей и остывающим металлом.

— Ну, начали, — я убрал руки в карманы куртки, глядя на громоздкий силуэт. — Ломать — не строить. Раздеваем пациента до костей.

Мирон с Архипом набросились на машину, вооружившись длинными воротками и ломами. В воздухе повис непрерывный лязг откручиваемых гаек. Стяжные хомуты, удерживавшие пузатый паровой котел, поддавались со скрежетом, осыпая нас сухой ржавчиной. Мы безжалостно скидывали всё то неповоротливое хозяйство, которое делало вездеход зависимым от огромных запасов качественного угля и чистой воды. Гигантская топка с прокопченными колосниками, массивный резервуар для жидкости, запутанная паутина медных трубок — весь этот хлам летел в угол цеха.

Спустя четыре часа потной, монотонной возни рама полностью обнажилась. Она торчала перед нами, словно скелет неизвестного доисторического животного. Сварная стальная конструкция из мощного угла, широкие гусеничные ленты на деревянных катках, система тяг — всё это оставалось на своих законных местах. Мы планировали изменить исключительно сердце этого механического зверя.

Новенький двухцилиндровый дизель плавно раскачивался на талях в нескольких метрах над землей. Я поднял руку, намереваясь дать команду на спуск, когда Аня решительно протиснулась между мной и бортом вездехода.

— Стоять, — она уперла руки в бока, смерив взглядом голые стальные швеллеры рамы. — Вы прямо металл к металлу прикручивать собрались?

— Естественно, шпильками на сквозняк затянем, — недоуменно проворчал Архип, опираясь на черенок кувалды.

— Чтобы эта грохочущая болванка через час работы выдрала вам всю клепку с корнем? — Аня насмешливо фыркнула и отойдя к верстаку взяла четыре толстых квадратных куска отлитой нами жесткой резины. — Ставьте мотор на них. Будут как подушки. Вибрация уничтожит жесткие крепления. Нам нужен упругий материал между двигателем и рамой. Он будет гасить тряску.

Мы с Мироном одновременно кивнули. Агрегат послушно опустился прямиком на резиновые проставки. Гайки затянули так, чтобы резина слегка сплющилась, вбирая в себя напряжение, но не теряя эластичности. Мотор встал как влитой.

Главной головоломкой оставалась трансмиссия. Обороты дизеля разительно отличались от тяговитого, медленного паровика. Мирон провел у верстака три бессонные ночи и выкатил абсолютно гениальную в своей грубости конструкцию. Простейшая двухступенчатая коробка передач с открытыми шестернями разного диаметра.

— Смотри, Андрей Петрович, — парень с любовью поглаживал выточенные зубья. — Вот эта здоровенная шестерня — тихий ход. Тяга будет дикая, хоть пни корчуй в глухом болоте. А рядом каретка поменьше — это быстрый ход для ровной дороги или хорошего зимника. И муфта зубчатая посредине, чтоб разъединять это дело на ходу.

Мы вкатили новую коробку на раму, соединив её с коленвалом. Следом на место бывшей угольной кучи в задней части со стуком опустили плоский, сваренный из листового железа топливный бак. Он вмещал двадцать ведер чистой солярки — запас, с которым можно было уехать за горизонт и вернуться обратно без дозаправок. Самодельную выхлопную трубу бесхитростно вывели вертикально вверх, прорезав отверстие прямо в деревянной крыше кабины. На самый срез Архип заботливо приварил крошечный козырек, предохраняющий от попадания дождевой воды или снега.

К вечеру всё было готово. Я забрался в кабину, усевшись на жесткое деревянное сиденье. Проверил усилие на рычагах. Вдохнул запах солярки.

— Воздух из магистрали выгнал? — крикнул я Мирону, который возился у топливного крана.

— Пошла чистая струя! Крутим!

Несколько дюжих подмастерьев навалились на пусковой маховик снаружи. С первого раза компрессия жестоко отбросила их назад. Со второй попытки вал проскочил мертвую точку. Дизель рявкнул, выплюнул черное кольцо в прорубленную крышу и моментально перешел на ровный, ритмичный стук. Центробежный регулятор четко поймал обороты. Стрелка самодельного манометра дрогнула и уверенно поползла вверх — насос давил масло в шейки коленвала.

— Муфту! — заорал я Мирону, который стоял прямо на гусеничной полке.

Парень схватился за длинный рычаг, с хрустом загоняя шестерню первой передачи в зацепление.

Гусеницы оглушительно лязгнули. Вездеход не просто поехал — он дернулся вперед с пугающей мощью. Отвыкший от такой резкости механик рыбкой слетел с подножки прямо в кучу опилок. Стальная морда машины неотвратимо надвигалась на бревенчатую стену цеха.

— Стой, мать твою! — заорал я на всю мастерскую.

Мирон вскочил на ноги, коршуном метнулся обратно и выбил рычаг муфты в нейтральное положение. Трансмиссия разошлась с визгом металла. Дизель продолжил монотонно молотить на холостых оборотах, а тяжеленая махина проползла по инерции еще полметра и замерла. До бревен дальней стены оставалась едва ли пара пядей.

На секунду в помещении повисла вязкая пауза, прерываемая лишь пульсацией мотора. А потом Архип, сидевший на полу с ключом в обнимку, издал короткий, нервный смешок. Через мгновение хохотали мы все. Это был истеричный, наполненный чистейшим адреналином смех людей, которые своими глазами увидели, как многопудовая железная глыба проснулась и поперла вперед без единого куска угля.

На следующее утро ударил крепкий морозец. Мы выкатили «Ерофеича» на задний двор на тросах — мастерская оказалась слишком тесна для маневрирования. Застывшее за ночь масло превратилось в густую патоку. Мы крутили пусковой вал до седьмого пота, дизель упрямо кашлял сизым дымком, но не подхватывал. Однако стоило цилиндрам чуть нагреться от трения, как двигатель зарычал, уверенно выходя на крейсерский режим.

Я лично сел за управление. Аня устроилась рядом, плотнее запахивая воротник полушубка, а Мирон привычно повис на наружной подножке, вцепившись в скобу. Первый круг по расчищенному двору прошел идеально. Вибрация ощущалась гораздо слабее, чем на паровой тяге — резиновые подушки отрабатывали свою задачу на все сто. Звук бил по ушам сухой жесткостью барабанной дроби, но машина слушалась рычагов беспрекословно.

Я повел вездеход за забор, прямиком в нетронутую целину искрящихся на солнце сугробов. Гусеницы с жадным чавканьем вгрызлись в плотный наст. Механический Зверь почуял сопротивление, обороты попытались упасть, но грузики регулятора моментально разошлись, впрыскивая дополнительные порции горючего в камеру сгорания. Рев усилился. Из трубы вырвался густой сноп дыма, и «Ерофеич» попер сквозь снежную преграду с целеустремленностью разъяренного носорога.

Толпа мастеров и литейщиков на обочине провожала нас ошарашенными взглядами. Ермолай, пробирающийся сквозь сугробы с лопатой наперевес, остановился и закричал, сложив ладони рупором:

— Андрей Петрович! А на Алтай на таких же бесах поедем? Никакая лошадь так не потянет!

Я перехватил рычаг управления одной рукой, а второй показал парню поднятый вверх большой палец.

Поздно ночью, сидя в стылой тишине конторы, я открыл свой потертый кожаный дневник. Макнул перо в чернильницу и вывел на плотной бумаге несколько абзацев.

«Первый в истории человечества дизельный вездеход совершил свой тестовый выезд. Мы накрутили пять полноценных кругов по глубокой целине заднего двора. Расход солярки смехотворно мал, детали трансмиссии холодные, ни одной критической поломки не зафиксировано. Старый „Ерофеич“ принял нашу новую углеводородную кровь. Пути назад больше нет».