Медовуха и самогон текли рекой. Огромные куски мяса шипели на углях, наполняя воздух ароматом, от которого кружилась голова. Кто-то уже затянул протяжную казачью песню, и её низкий мотив плыл над стенами Тихоновского. Я сидел в центре, ощущая тепло Беллы, и кружка в моей руке казалась удивительно весомой.

Ощущение нереальности происходящего, которое ранее преследовало меня всю дорогу от Синопа, таяло всё больше и больше. Это была моя жизнь, которую я отвоевал у смерти.

Лукьян сидел чуть поодаль, между Лавром и Ерофеем. Посадский выглядел совершенно ошеломленным. Казаки, оценив его участие в нашей авантюре, приняли его с душевной сердечностью. Лавр то и дело хлопал его по плечу, а Ерофей подливал ему в кружку, не забывая подкладывать лучшие куски мяса. Толмач уже нетвёрдо держал голову, его взгляд затуманился.

Я поймал его взгляд через стол. Лукьян, качнувшись, поднял свою кружку, и в его глазах я увидел безмерную благодарность и ту самую связь, которую понимают только те, кто вместе смотрел в глаза бездне. Я поднял свою кружку в ответ. Мы не сказали ни слова — в этом жесте было больше смысла, чем во всех наших ночных перешёптываниях под навесом в горах Анатолии. Мы выжили. И это был единственный тост, который имел значение.

* * *

Поздняя ночь накрыла Тихоновский острог плотным саваном, но жизнь внутри бревенчатых стен и не думала затихать. Костёр в самом центре двора полыхал с неистовой силой, выбрасывая в небо мириады искр, которые тут же растворялись в чернильной вышине. Рыжие, рваные тени плясали на стенах куреней, превращая привычный пейзаж в декорации к какому-то древнему, языческому действу. Гулянка перешла в ту стадию, когда крики сменяются протяжными песнями, а смех становится тихим и глубоким. Воздух застыл, пропитанный ароматом подгоревшего на углях мяса, едким дымом и хмельным духом. За стенами острога в унисон с пьяными голосами заливались сверчки, создавая бесконечный, вибрирующий фон этой невероятной ночи.

Я сидел на широком, обветренном бревне, чувствуя каждой мышцей его шершавую кору. Спина плотно прилегала к дубовому столбу навеса, и эта опора сейчас почему-то казалась мне самой надежной вещью во вселенной. В теле разливалась странная, почти ленивая истома. Это была мягкая, бархатная размагниченность. Хмель приятно туманил голову, размывая острые углы воспоминаний, а тепло от огня заставляло веки тяжелеть. Я смотрел на пламя и ловил себя на мысли, что мир вокруг наконец-то перестал вращаться в безумном ритме.

Белла дремала, привалившись к моему плечу. Я ощущал её мерное, спокойное дыхание, и каждая прядь её тёмных волос, щекотавшая мне шею, казалась благословением. Её рука, маленькая, но крепкая, собственнически лежала на моем предплечье. Даже во сне её тонкие пальцы не разжимались, словно она всё ещё боялась, что я могу испариться, едва она ослабит хватку. Я замер, стараясь не шевелиться, чтобы не спугнуть её покой. В этом доверчивом жесте было больше глубины, чем во всех словах, что мы успели сказать друг другу с момента моего появления в воротах.

Напротив меня, по ту сторону костра, сидел Остап. Языки пламени выхватывали из темноты его суровое лицо. Есаул цедил медовуху из большой кружки и неторопливо, низким рокочущим голосом докладывал мне обстановку. Пока я «гастролировал» по турецким берегам, острог заматерел. Бревенчатые стены дополнительно подновили после ремонта, который последовал за осадой острога, где сражались и я, и фон Визин; перекрытия в угловых башнях усилили, а дозоры теперь выставлялись так плотно, что мышь не проскочит.

— Отбили два набега, — Остап коротко сплюнул в огонь. — Мелочь, Семён. Так, пощипать пытались, прощупать, не ослабли ли мы. Положили десяток татар, своих не теряли. Торговля вот пошла в гору. Торжища теперь раз в две недели проводим, из соседних станиц народ тянется, знают — у нас безопасно.

Захар, присевший рядом с ним, довольно крякнул и поправил свой стальной протез. Блеск металла в свете костра напомнил мне о тех днях, когда мы только планировали превратить его в «киборга».

— Новобранцы твои, есаул, — Захар осклабился, — в настоящих волков выросли. Помнишь рыжего, Игната? Который вечно за бабами охотился? Так он теперь лучший в разведке. Юркий, зараза, как змея в траве. Это ж он тебя со вторым казаком в степи первым углядел. Глаз как у орла стал, и голова на месте — дважды уже водил ребят в Поле, возвращались с добычей и без царапин.

Я слушал их и чувствовал, как внутри разливается спокойное удовлетворение. Система, которую я выстраивал с таким трудом, не развалилась. Она работала. И о вспышках дизентерии ни от кого ничего не слышал.

— А что Григорий? — спросил я, чувствуя, как при упоминании этого имени на языке появляется кислый привкус. — И Орловский наш, любитель кружевных платков? Не шлют ли весточек? Не пытаются ли строить козни издалека?

Остап криво усмехнулся.

— Григорий? Пёс шелудивый… Слыхивали мы, что в Москве он окончательно опустился. Спился в кабаках, обнищал, чуть ли не милостыню на паперти просит. Говорят, разум его и вовсе помутился — с головой же и так беда была, вот и доконало. А Орловский… — Остап махнул рукой. — Сидит приказчиком у боярина… по Крыму у которого интересы есть… на З… какой-то. Тихо сидит, ниже травы, воды тише. Носа на улицу лишний раз не кажет, боится, видать, что казачья пуля и в первопрестольной его достанет.

«У Засекина», — подумал я.

Максим Трофимович подсел к нам поближе. Атаман прихлебнул из кружки и в упор посмотрел на меня. В его взгляде был сухой расчет старого воина.

— Ну как ты, Семён? Постепенно приходишь в себя? — голос атамана звучал почтительно, по-отечески заботливо. — Скажи пока коротко, до круга: что у турок на побережье? Не тянут ли рать? Есть ли сборы, суда готовят? Сколько людей в крепости Синопа и кто ими правит? Не слышал ли про поход на нас? И дороги — какими путями удобнее всего к нам подойти? Нам это сейчас важнее всякого золота.

Я попытался сосредоточиться, но мысли путались, размягченные хмелем и теплом. Перед глазами плыли образы: белые стены Синопа, изгибы горных троп, лес мачт в гавани…

— Завтра, атаман, — выдохнул я, чувствуя, как язык становится неповоротливым. — Завтра на кругу всё разложу по полочкам. Сейчас… голова как чугунный котёл, мёд уж больно ядрёный. Но скажу одно: силы у них там немалые, да порядка нет. Скудность ума числом покрывают, но если ударить в нужное место — посыплются, как трухлявая стена.

Бугай, присевший во время беседы с атаманом по левую руку от меня, хранил молчание, как и подобает настоящей скале. Он периодически двигал ко мне тарелку с новыми кусками жареной баранины, словно стараясь за один вечер компенсировать мне все месяцы голода. Его массивное присутствие рядом действовало лучше любого успокоительного — я знал, что за этой спиной можно переждать любой ураган.

— Мы ведь вернулись, батя, — вдруг подал голос Бугай, и его бас заставил угли в костре вздрогнуть. — Сразу, как я обоз в острог доставил. Собрали лучших ребят, Остапа с собой взяли. Прочесали ту ложбину, где ты остался, в три круга. Нашли ребят Лизы… тех четверых… растерзанных уже, растасканных, звери постарались. Кости их собрали, похоронили по-людски. А тебя — нет. Искали везде, через знакомцев своих узнавали, не всплывал ли где казак наш. Тишина была, Семён. Подумали тогда, что и тебя… в клочья… сначал изверги татары… а потом… и разбросало по степи…

Я сжал пальцами край бревна, чувствуя, как горло снова перехватывает тугим узлом. Они искали. Рисковали головами, заходя на татарские тропы, только чтобы найти мои останки. В этом и была суть нашего Тихоновского — не бросаем братьев даже мёртвыми.

Дед Матвей, сухой, как старая вобла, старик с белоснежной бородой, медленно подошел к нашему кругу. Он положил свою костлявую, трясущуюся ладонь мне на макушку и размашисто перекрестил.

— Бог тебя хранил, сынок, — прошамкал старик, и в его глазах блеснули слезы. — Я ведь за тебя каждое утро, на каждом рассвете молитву читал. Отпели тебя, да, каюсь, чин был соблюден… Но сердце моё, старое да глупое, всё равно верило. Не верил я, что такая искра, как ты, может просто так в степи погаснуть. Надеялся, Семён. Каждый божий день надеялся.

Я лишь молча кивнул, не доверяя собственному голосу. Слёзы, которые я так старательно сдерживал, всё же подступили к глазам, и я поспешно уткнулся лицом в кружку, списывая всё на едкий дым костра, который ветер внезапно швырнул мне в лицо.

За полночь двор начал пустеть. Пьяные разговоры стихли, казаки расходились по куреням, сменялись караулы на вышках. У костра остались только самые близкие — те, с кем мы начинали этот путь. Захар, Остап, Бугай, лекарь Прохор и Белла. Она проснулась, выпрямилась, но руки моей так и не отпустила.

Я заговорил. Тихо, глядя на угасающие угли, я начал рассказывать. Каждое слово давалось с трудом, словно я вытаскивал из себя зазубренные стрелы. Рассказал про галеру в дерьме и моче, про то, как спины превращаются в кровавое месиво под ударами плети. Про то как убивали и выкидывали за борт чуть ли не за косой взгляд. Про то, как Мехмед купил нас для своих виноградников, и как мы с Лукьяном выживали под его навесом, лепя посуду из глины.

— Гончарному мастерству я там обучился, братцы, — я криво усмехнулся, глядя на Прохора. — Помните, как мы тут баню и курени строили, саманные кирпичи из глины лепили? Вот и пригодилось. Только не думал я, что буду кувшины для османов вертеть, чтобы голову на плечах сохранить.

Мы смеялись. Этот смех был странным — горьким, но очищающим. Казаки хлопали себя по бедрам, представляя своего есаула за гончарным кругом, и в этом смехе не было насмешки, только радость от того, что даже в аду я нашел способ выкрутиться и организовать вдумчивый процесс.

Рассказал я и про побег. Про ночные переходы в горах, про то, как мы по воде уходили от собак.

— Хасан помог, — добавил я, чувствуя важность этой детали. — Турок, купец мелкий. Не за спасибо, конечно, керамикой нашей пришлось расплатиться, но человек оказался с душой. Позаботился о нас даже чуть больше, чем мы договаривались. Дал еды и воды впрок, сухарей не гнилых, верёвку для связи друг с другом — с Лукьяном. Без него мы бы Черное море не переплыли.

Тишина, наступившая после моих слов, была такой плотной, что, казалось, её можно резать ножом. Слышно было только, как в печи догорает полено.

— Минутку, кстати, — сказал я и ненадолго отлучился в своё с Беллой жилище, вскоре вернувшись со свёртком.

— Одну миску из своих лучших я сохранил… — спокойно произнёс я, доставая из свёртка свою реликвию.

Глазурь в свете углей вспыхнула глубоким, почти рубиновым цветом. Вещь была простой, но в ней была заключена вся наша воля к жизни. Максим Трофимович бережно принял её из моих рук, повертел, цокнув языком с чувством восхищения.

— Если ты, есаул, не возражаешь, поставим на полку почётной стены в атаманской избе, — распорядился он торжественно. — Чтобы каждый знал: казак везде способ выжить найдёт и мастерством своим путь домой проложит.

Я одобрительно кивнул в ответ.

Захар, не сводя глаз с моих рук, тихо спросил:

— Скольких вражин ты положил, Семён, пока до дома добирался?

— Троих татар в степи, — ответил я коротко. — Нас разъезд прижал в балке. Пришлось… напомнить им, чья это земля.

Захар молча кивнул. Для него, как и для любого из нас, этот ответ был исчерпывающим.

Белла не задавала вопросов. Она просто прижалась ко мне еще теснее, обхватив мою руку обеими ладонями. Я чувствовал её тепло, ощущал, как по её телу проходит дрожь, и понимал — слова ей не нужны. Ей нужно было только одно: ощущать, что я здесь, что я тёплый, что я дышу. Эта безмолвная, концентрированная любовь была для меня сейчас важнее всех бесед, пушек и крепостей.

* * *

Раннее утро прокралось в комнату сквозь щели в ставнях тонкими, пыльными иглами света. Я открыл глаза и не сразу понял, где нахожусь. Первой мыслью, неосознанно, была готовность вскочить, ожидая окрика надсмотрщика или лязга кандалов, но вместо этого я ощутил на левом плече приятное тепло и мягкость.

Белла спала, уткнувшись носом в мой бок. Её дыхание было ровным, но лицо даже во сне хранило следы вчерашнего потрясения — на щеках застыли серые дорожки от слёз, смешанных с дорожной пылью, а пальцы продолжали судорожно сжимать край моей новой рубахи. Я замер, боясь пошевелиться. В голове гудело, словно по черепу изнутри били войлочными колотушками — вчерашняя медовуха, выпитая после долгого воздержания, давала о себе знать тупой пульсацией в затылке. Сейчас бы аспирин…

Тихоновский острог просыпался. За стеной слышались приглушённые голоса, скрип половиц в лекарне и далёкий, бодрый перестук копыт на дворе. Я осторожно, по миллиметру, высвободил руку из-под головы Беллы, подложив ей вместо плеча свернутый край одеяла. Она лишь сладко причмокнула во сне и свернулась калачиком, не открывая глаз.

Я поднялся, чувствуя, как пол, настоящий, крепкий, деревянный пол, приятно холодит босые ступни. Накинул рубаху на плечи, натянул штаны и вышел в коридор, а затем и на крыльцо. Свежий утренний воздух ударил по лёгким, выбивая хмельной дурман. Пахло влажной росой, горьковатым дымом от растопленных печей и тем самым неповторимым, родным духом конюшни, который я не променял бы сейчас ни на какие восточные благовония. Солнце едва поднялось над горизонтом, окрашивая степь в нежно-золотистые тона, и на секунду меня накрыло дикое чувство дежавю. Сколько раз я вот так выходил из этой лекарни, планируя санитарные проверки или бурно дискутируя с Прохором? Казалось, не было никаких галер, подвалов и гор, будто я просто проспал одну очень длинную и паршивую ночь.

Но они были… Шрамы на спине не давали это забыть. Да и не только шрамы…

Рядом с колодцем во дворе разворачивалась живописная картина. Наш новоиспечённый казак Лукьян стоял, согнувшись в три погибели, и с чувством, методично удобрял кусты шиповника содержимым своего желудка. Вид у него был такой, будто его пожевал и выплюнул матёрый секач. Рядом, подбоченясь, стоял Лавр. Он покровительственно хмыкал в пышные усы и с интересом наблюдал за мучениями моего горемычного галерного друга.

— Ну что, брат-толмач, не идёт казачья чарка под посадскую привычку? На, испей. Живительная вода, считай, — Лавр протянул Лукьяну увесистую глиняную кружку с изотоником Pocari Sweat…

Ага, щас, в XVII веке, ёпта. Кружку с ядрёным капустным рассолом, который, собственно, и являлся Pocari Sweat того времени в помощи от похмелья.

Лукьян поднял на него мутный, полный страдания взгляд, принял кружку дрожащими руками и сделал глоток. Его лицо моментально исказилось, глаза полезли на лоб, но он честно проглотил порцию рассола.

— Мать честная… — просипел он, утирая рот рукавом и едва не падая. — Крепкие вы тут напитки наливаете, казаки. Я же предупреждал, что я человек торговый, хлипкий, а не дубовая бочка бездонная… У меня в животе сейчас словно янычары в атаку пошли.

Я усмехнулся, спускаясь с крыльца. Шаг был ещё не совсем уверенным, земля слегка покачивалась, но с каждым вдохом свежего воздуха контроль возвращался.

— Привыкай, Лукьян, — я хлопнул его по спине, отчего тот едва не нырнул лицом в кусты. — Как видишь, тут за возвращение есаула пьют так, чтобы в Крыму слышно было.

Я зачерпнул из колодезного ведра пригоршню ледяной воды и плеснул себе в лицо. Кожу обожгло холодом, сонливость и помутнение в голове окончательно отступили, оставив после себя чистую, звенящую ясность.

Острог жил своей привычной, суетливой жизнью, и это было отличным лекарством от всех призраков прошлого.