— Всё, толмач, — я посмотрел ему прямо в глаза, положив руку на плечо. — Смерти нет, есть только берег. Ты просто греби за мной. Не думай о глубине, не думай о холоде. Думай о том, как мы по песку пойдем. Понял?

Лукьян не ответил, только крепко стиснул челюсти. Его взгляд остекленел, он превратился в механизм, готовый выполнять команду.

Мы перелезли через низкий борт. Хасан стоял рядом, его лицо не выражало ничего, кроме скучного ожидания. Он не махал нам рукой на прощание. Мы были просто неудачной сделкой, которую он поскорее хотел закрыть.

— Пошли, — шепнул я.

Мы опустились в воду. Это не было похоже на погружение — это был удар. Холодный компресс мгновенно сдавил грудную клетку, выбивая из легких весь воздух. Мышцы живота скрутило в такой болезненный спазм, что я едва не вскрикнул. Вода заполнила уши, нос, обожгла глаза солью.

Я вынырнул, судорожно хватая ртом воздух. Рядом забился Лукьян, его движения были хаотичными, паническими. Веревка на моем запястье натянулась, дергая руку в сторону.

— Греби! — заорал я, отплевываясь от горькой воды. — Лукьян, к берегу! Смотри на полосу! Спокойно! Спокойно… Вдох… Выдох…

Я оттолкнулся от борта судна ногами, чувствуя холодное дерево под подошвами, и сделал первый широкий гребок. Судно Хасана начало удаляться. Его силуэт постепенно таял в ночной дымке, пока не превратился в смутное пятно, а затем и вовсе исчез, оставив нас один на один с бесконечной черной пустыней.

Мир сжался до размеров моего собственного вдоха и выдоха. Плеск волн, тяжесть мокрой одежды, тянущей вниз, и тупая боль в руках. Я греб размеренно, экономя силы. Раз — захват воды, два — толчок. Веревка между нами то натягивалась, когда Лукьян отставал, то провисала. Я чувствовал каждый его рывок, каждое колебание.

— Жив? — крикнул я, не оборачиваясь.

— Жи-и-ив… — донеслось сзади сиплое, захлебывающееся.

Периодически мы переворачивались на спину. Это были минуты благословенного отдыха. Я лежал на воде, глядя на холодные, равнодушные звезды, и чувствовал, как море пытается забрать остатки моего тепла. В такие моменты главное — не закрывать глаза. Стоит только векам дрогнуть — и ты уйдешь на дно, не заметив, как уснул.

Прошел час, а может, целая вечность. Время в воде не течёт — оно растворяется. Пальцы начали деревенеть, я перестал их чувствовать, превратившись в бездушный манекен. Темная полоса впереди росла, обретая очертания скал и песчаных дюн. Шум прибоя, до этого глухой и далекий, теперь гремел как канонада.

В какой-то момент моя правая нога задела что-то твердое. Я сначала не поверил, решив, что это очередная судорога. Но через мгновение колено ударилось о песок.

— Дно! — я рванул веревку на себя. — Лукьян, дно!

Мы встали. Вода была по пояс, она всё еще пыталась утащить нас обратно, толкая в спину холодными ладонями волн. Мы брели, шатаясь и спотыкаясь о подводные камни, пока ноги окончательно не вышли на сухую землю.

Я сделал последний шаг и просто рухнул на мокрый песок. Он был прохладным, колючим, но это была твердь. Лукьян упал рядом. Мы лежали, содрогаясь от крупной, неконтролируемой дрожи, которая колотила наши тела так, что зубы выбивали чечётку.

Я повернул голову к напарнику. Он лежал на боку, свернувшись калачиком, и смотрел на море, которое только что едва не сожрало нас. В его взгляде не было страха — только пустота и бесконечное облегчение.

— Мы пришли, посадский, — прохрипел я, чувствуя, как по щеке катится соленая капля, и это была не морская вода. — Мы в Крыму. Поздравляю с прибытием.

Лукьян лишь что-то невнятно промычал в ответ, не в силах даже улыбнуться. Мы были живы. И это было единственное, что имело значение в эту черную, пахнущую йодом ночь…

* * *

Я лежал на мокром песке, вцепившись пальцами в холодную, липкую крупу, и чувствовал, как земля подо мной медленно покачивается, словно и она решила пуститься в дрейф. Море, эта жадная и соленая бездна, только что выплюнуло нас на берег, но оно не собиралось отпускать так просто. Вода стекала с одежды тяжелыми, ледяными струями, а ночной ветер, пропитанный йодом и злостью, вгрызался в мокрую кожу, как стая голодных псов.

Мое тело колотило. Это была не просто дрожь — это была какая-то дикая, неуправляемая вибрация, идущая из самой глубины костей. Челюсти сводило в судороге, зубы выбивали такую чечетку, что казалось, они вот-вот рассыплются в крошку. Я попытался вдохнуть, но лёгкие, еще не отошедшие от ледяного шока, ответили колючим протестом. В голове пульсировала одна-единственная мысль, сухая и прагматичная: если мы не двинемся в ближайшие десять минут, гипотермия доделает то, что не удалось ни османской галере, ни Мехмеду, ни морской пучине. Мы просто замерзнем здесь, на пороге свободы, превратившись в два ледяных изваяния, припорошенных песком.

— Вставай… — прохрипел я, и мой собственный голос показался мне чужим, словно кто-то тер ржавым напильником по сухому дереву. — Вставай, Лукьян, мать твою за ногу! Сдохнем же…

Лукьян лежал рядом, свернувшись калачиком, и его состояние пугало меня больше, чем собственное онемение. Он даже не пытался сопротивляться холоду. Я заставил себя подняться на четвереньки, а потом и на колено. Каждое движение стоило титанических усилий, будто я был сделан из застывающего бетона. Схватив толмача за ворот мокрой рубахи, я буквально рывком перевернул его на живот. Рубаха на нем висела грязным, холодным пластом. Я содрал ее через голову, не заботясь о том, насколько это больно, и начал растирать его тощую, покрытую гусиной кожей спину куском грубой ткани, которую выудил из своего мешка.

— Ну же, посадский! Работай кровью! — я вкладывал в движения всю оставшуюся ярость. — Не вздумай отключаться, иначе я тебя прямо здесь прикопаю!

Мои ладони горели от трения, а Лукьян начал издавать звуки — тонкий, прерывистый скулёж, переходящий в стук зубов. Звук был таким громким, что, казалось, он разносится по всему пустому пляжу, перекрывая гул прибоя. Я растирал его до тех пор, пока кожа на его лопатках не сменила мертвенную бледность на розоватый оттенок. Это был хороший знак — насос заработал, сердце начало разгонять тепло по жилам. Только когда он сам начал слабо двигать ногами и пытаться оттолкнуть мои руки, я позволил себе на секунду остановиться и вытереть лоб тыльной стороной ладони.

Мы сидели на песке, два оборванца, обняв свои колени и пытаясь удержать остатки внутреннего тепла. Я развязал свой мешок, внутри было, конечно же, мокро — как-то вот не от Balenciaga мешок, увы. Но благо тот самый свёрток Хасана с едой был тряпицей, обёрнутой тонкой кожей и туго завязанной, поэтому еда осталась практически сухой. Финики, лепёшки, сушёное мясо. Я отломил кусок Лукьяну и взял себе. Мы жевали медленно, экономно, заставляя себя перетирать каждый волосок вяленой баранины. Еда была похожа на куски старой подмётки, но для нас сейчас это было топливо высшего сорта.

— Жуй, Лукьян, жуй до пыли, — шептал я, чувствуя, как по телу начинает разливаться первая, едва заметная волна энергии. — Для нас сейчас пополнение сил бесценно.

Мы не стали задерживаться на открытом месте. Пляж был слишком голым, слишком беззащитным перед ночным небом. Качаясь, как двое пьяных, мы побрели прочь от кромки воды, карабкаясь вверх по прибрежному склону. Ноги скользили по мокрой траве и крошащемуся песчанику, но страх замерзнуть гнал нас выше. Вскоре удача, которая в последнее время явно решила отработать все прошлые долги, подбросила нам подарок: небольшую нишу в обрыве, защищенную от ветра с трех сторон. Глубокая складка в камне, заваленная сухим плавником, который нанесло сюда штормами. Идеальное место, чтобы спрятаться от мира.

Я не стал терять времени. Собрал в кучу самые сухие щепки и жесткую, выжженную солнцем траву. Руки тряслись, пальцы почти не слушались, превратившись в негнущиеся сучья. Я достал свой многострадальный нож и тёмный, гладкий кусок кремня, который наспех подобрал еще на берегу, когда мы вылезли из воды.

— Давай, родненький… не подведи, — бормотал я, зажимая кремень в левой руке.

Я начал высекать искру, ударяя ножом по камню. Первый удар — пусто. Второй — лишь слабая желтая вспышка, мгновенно утонувшая в темноте. Минут пятнадцать я бился над этой кучкой травы, проклиная всё на свете: и мокрый песок под ногтями, и дрожь в плечах, и этот проклятый XVII век, где даже огонь нужно добывать с боем. Лукьян сидел рядом, сжавшись в комок, и смотрел на мои руки так, будто от этой искры зависело вращение Земли.

И вдруг — получилось. Маленькая, злая светлячковая искра упала в самый центр сухой травы. Я замер, боясь дыхнуть, и начал осторожно, почти нежно поддувать. Серый дымок, тонкий, как нить, потянулся вверх, а затем вспыхнул крошечный, жалкий язычок пламени.

— Есть… — выдохнул я, чувствуя, как в груди что-то лопается от облегчения.

Огонь занялся. Сначала он был робким, лизал щепки, словно пробуя их на вкус, но вскоре превратился в настоящий, уверенный костерок. Мы сидели у него, сгорбившись и подставляя тепло, почти касаясь пламени коленями. Жар медленно, мучительно возвращал чувствительность в онемевшие конечности. Это была странная боль — пальцы начинали гореть и покалывать, кожа покрывалась гусиной рябью, но это была самая прекрасная боль в моей жизни. Кровь разгонялась, жизнь возвращалась.

Лукьян, наконец отогревшись настолько, что перестал выбивать зубами ритмы тяжелого рока, медленно повернул ко мне лицо. В неровных отсветах пламени его глаза блестели странным, лихорадочным светом. Он открыл рот, словно хотел что-то сказать, закрыл его, снова открыл, а потом… просто хрипло рассмеялся. Это был странный смех — надтреснутый, граничащий с истерикой, но в нем было столько дикого торжества, что у меня самого мурашки побежали по спине. Он смеялся, запрокинув голову к звездам, и его тощая грудь ходила ходуном.

Я посмотрел на него, на его потёртый нос, на грязные разводы на щеках, на этот нелепый огонь рядом с нами… и уголки моих собственных губ невольно поползли вверх. Я рассмеялся тоже. Беззвучно, одним горлом, потому что лёгкие всё ещё саднило после холодной воды, а горло жгло от случайно наглотанной солёной воды, но это был очищающий смех. Мы выжили. Двое рабов, которых море должно было похоронить, сидели в Крыму и грели руки у костра. Если это не повод для радости, то я тогда вообще не знаю, зачем всё это.

— Ну ты и рожа, посадский, — выдавил я сквозь смех, вытирая глаза. — Мехмед бы тебя сейчас не узнал. Решил бы, что морской чёрт на берег вылез, чтобы топтать его виноградники.

— Сам ты чёрт, Семён… — Лукьян вытер рот рукавом, продолжая улыбаться. — Мы ведь правда… правда здесь? Это не сон?

Я огляделся. Темный обрыв, шум прибоя за спиной, запах горящего плавника и соли. Нет, это была самая что ни на есть реальность. Суровая, опасная, но наша. Мы находились где-то на побережье Крыма, далеко от крупных поселений, и это было чертовски хорошо. В нашем положении чем меньше людей — тем больше шансов дожить до следующего рассвета. Беглые рабы — товар ходовой, а в Крыму желающих подзаработать на чужом горе всегда хватало.

Я сосредоточенно достал из памяти свою внутреннюю карту. Мои записи, те бесценные листы, что я так бережно хранил, превратились в кашу из мокрой целлюлозы. Уголь расплылся, превратив схемы в абстрактную мазню. Но я столько раз прокручивал маршрут перед сном, столько раз обсуждал его сам с собой, что ориентиры выжглись на подкорке.

— Так, слушай сюда, — я начал чертить прутиком на песке. — Я думаю, что Мы где-то западнее Кафы, наверное. Значит, план такой: идем на север. Нам нужно проскочить к Перекопу. Это узкое место, там всегда стража, но если обойти болотами…

Я замолчал, прикидывая цифры. От побережья через весь полуостров, потом через перешеек, а дальше — через бескрайнее Дикое Поле к Дону. Это был маршрут, от которого у любого нормального человека опустились бы руки.

— Пешком, без коней, почти без еды… — я рассуждал вслух, и мой голос становился всё более деловым. — Мы будем идти месяц. Может, полтора. Если волки не сожрут или татарские разъезды не перехватят. Дикое Поле — это тебе не парк развлечений, Лукьян. Там каждый куст может в тебя стрелой плюнуть.

Но, несмотря на все эти «радостные» перспективы, я чувствовал странный прилив сил. Впервые за много месяцев у меня под ногами была земля, которая пусть и считалась враждебной, но вела на север. К дому. К моему острогу. К людям, которые стали мне ближе, чем все коллеги из прошлой жизни. От этого осознания по всему телу разливалась горячая, какая-то звериная решимость. Я выживу. Я их доведу. И себя доведу.

— Распределяем дежурство, — я прервал поток мыслей, поднимаясь, чтобы подкинуть в огонь еще пару щепок. — Первые четыре часа караулю я. Потом бужу тебя. Огонь нужно поддерживать всю ночь, Лукьян. Если потухнет — замерзнем к чертям, и никакая злость не поможет. Мы сейчас как те кувшины в печи — главное, чтобы жар не ушел.

Лукьян кивнул. Он выглядел изможденным, но в его позе появилось что-то новое — какая-то спокойная уверенность. Перед тем как закрыть глаза и зарыться поглубже в сухую траву, он тихо, почти неразличимо произнес:

— Семён… спасибо, что не бросил. Там, на галере, на виноградниках… Когда миску разбил и турок начал колотить. На горе… Нигде не бросил.

Я ничего не ответил. Просто молча кивнул, глядя на танцующие искры. В горле почему-то снова встал ком, но я его быстро проглотил. Подкинул в огонь увесистый кусок плавника и уставился на север. Там, за горизонтом, за сотнями верст степи, стоял мой Тихоновский острог. Он казался сейчас далеким, как другая планета, почти призрачным… но я знал, что он реален. Так же реален, как пульсирующая боль в моих стертых, соленых ступнях. И я дойду. Ёпта, я обязательно дойду.

* * *

Я смотрел на Лукьяна, и в голове моей крутилась только одна фраза: «Краше в гроб кладут». Посадский сидел на земле, обхватив колени, и его била такая крупная дрожь, что зубы выстукивали какой-то безумный ритм. Кожа у него была цвета старой овсянки, а глаза провалились так глубоко, что казались просто двумя черными дырами.

— Слушай меня, Лукьян, — я присел рядом, чувствуя, как мышцы ног протестуют против каждого движения. — Мы никуда не пойдем. Ни сегодня, ни завтра.

Он вскинул голову, и в его взгляде мелькнул ужас.

— Как… как никуда, есаул? А если Мехмед? Если татары?

— Если мы сейчас попремся в степь, ты сдохнешь через три версты, — я отрезал это максимально жёстко, чтобы у него не возникло желания спорить. — А я не для того тебя из Синопа тащил, чтобы прикопать под первым же кустом терновника. Думаю… четверо суток, Лукьян. Сидим здесь, обрастаем жирком, если найдем его, и учимся снова ходить, не путаясь в собственных ногах. Это приказ.

Лукьян лишь шумно выдохнул и уронил голову на колени. Он был сломлен физически, и мне нужно было склеить этого человека заново.

Утро следующего дня встретило нас пронзительным криком чаек. Я поднялся, чувствуя, как тело наливается свинцовой неповоротливостью. Желудок сводило так, будто там поселился голодный еж. Нужно было решать вопрос с провиантом. Тот запас, что дал Хасан, таял на глазах, а нам предстоял путь, по сравнению с которым переход по пещерному лазу в Аппалачах из «Спуска» показался бы лёгкой прогулкой.

Я нашел на берегу длинную, выбеленную солью и высушенную солнцем жердь — крепкую, как кость старого мамонта. Покрутил в руках, примериваясь. Нож мой, прошедший со мной через все передряги, впился в дерево, снимая стружку. Я затачивал конец, стараясь сделать его максимально острым и тонким. Из Хасановой верёвки я соорудил петлю на другом конце, чтобы древко не выскользнуло из мокрой руки (подровняв её длину).

— Идешь на охоту, есаул? — подал голос Лукьян. Он выглядел чуть лучше, в глазах появилось подобие осмысленности.

— На рыбалку, посадский. Сиди тут тихо.