Стук в дверь прервал мои грёзы о фортификации. Вошёл человек от Елизаветы, поклонился и положил на край стола ещё один свиток.

— Барыня велела передать. Роспись обоза.

Я развернул. Маршрут: Москва — Тула — Елец — Воронеж. Классика. Дальше — степью, по шляхам, до самого Дона. Семь-восемь недель пути, если погода не подведёт и распутица не засосёт нас по самые оси.

С логистикой Елизавета разобралась жёстко и чётко. Караван шёл богато: около двадцати подвод с сукном, железом, утварью. И мой груз — лишь капля в этом море, но капля взрывоопасная.

Всё было готово. Кроме одного. Денег.

Я снова пересчитал наличность в кошеле. Серебро звякнуло жалобно, сиротливо. Покупка пушек и ядер у Фомы, взятки чиновникам, жизнь в столице — всё это высосало наш бюджет ощутимо, включая и деньги Елизаветы. На еду и фураж хватит, а вот на оплату подвод до Воронежа… Тут дебет с кредитом не сходился, хоть плачь.

Вечером я пошёл на Ордынку.

Елизавета встретила меня в той же горнице, где и всегда, практически. Опять вышивала. Только теперь в воздухе висело что-то другое. Не предвкушение, а неизбежность прощания.

— Вижу, смурной ты, есаул, — сказала она, откладывая пяльцы. — Неужто не сходится мошна с расходами?

Она читала меня как свои амбарные книги.

— Не сходится, Лиза. Пушки — удовольствие дорогое. На подводы до Воронежа не хватает. Пришёл у тебя денег взаймы просить.

— Глупости не говори, — отрезала она. — Какой ещё заём? Мы с тобой, можно сказать, в одном деле.

Она встала, подошла к столу, налила сбитня. Движения плавные, уверенные. Хозяйка.

— Сделаем так, Семён. Расходы на дорогу до Воронежа — возчиков, коней, кормёжку — я беру на себя. Это мой вклад в твой острог.

Я нахмурился.

— Я не нахлебник, Лиза. В должниках ходить не люблю.

— А ты и не будешь в должниках, — она повернулась, и в глазах её блеснул тот самый купеческий огонёк. — У нас же сделка. Я плачу сейчас серебром. Ты отдашь сталью. Когда мои обозы пойдут через Дикое Поле, от Воронежа и дальше, твой острог обеспечит охрану. Встретите, проводите, от лихих людей прикроете. Там, на юге, твоя сабля стоит дороже моего серебра. Как мы и договаривались.

— Добро, — кивнул я. — Твои возы в степи никто пальцем не тронет. Как и договаривались. Всё в силе.

— Вот и ладно.

Она улыбнулась, но улыбка вышла грустной. Мы оба понимали: деловая часть разговора закончена. Осталось человеческое. И оно давило на плечи свинцовым коромыслом.

— Скоро, — тихо сказала она.

— Четыре дня.

— Я буду скучать по нашим беседам, есаул. В Москве мало с кем можно поговорить о звёздах или о том, почему кожа дубеет.

— Я тоже, Лиза.

Я хотел подойти, обнять её, но что-то удержало. Может, совесть. А может, понимание того, что лишняя нежность сейчас только сделает разрыв больнее. Мы как два корабля в море: сошлись бортами, обменялись грузом, переждали шторм — и снова расходимся курсами.

— Иди, — сказала она вдруг твёрдо. — У тебя погрузка завтра. Не хочу, чтобы ты видел меня слабой.

Я поклонился. Низко, по-русски, в пояс.

— Благодарствую за всё, Елизавета Дмитриевна. Ты… ты больше, чем просто союзник.

Я вышел в ночную сырость…

* * *

На следующее утро усадьба фон Визина напоминала растревоженный муравейник. Мы перевозили мой драгоценный груз из сарая Фомы под навесы в усадьбе, где уже формировалась острожная часть каравана.

Бугай был великолепен.

Он стоял посреди двора, уперев руки в бока, огромный, как скала, и командовал наёмными возчиками.

— Эй, ты, заморыш! — ревел он на тщедушного мужичонку, который пытался кантовать бочонок с порохом. — Нежнее! Это тебе не капуста квашеная! Уронишь — от тебя и следа не останется!

Мужик бледнел и хватался за бочку так, будто это была хрустальная ваза с царской казной.

Я смотрел на штабели бочек, укрытые промасленной рогожей. Сорок пудов смерти. Бронзовые фальконеты, тускло поблёскивающие из-под брезента. Ядра, сложенные аккуратными пирамидками.

Внутри разливалось тепло. Удовлетворение. Я приехал сюда нищим просителем, которого пинали в приказах. Меня били, пытались убить, унижали. А уезжаю я с арсеналом, способным разнести небольшую крепость.

Я справился. Есаул Семён выжил и победил.

Но к этому чувству примешивалась горечь. Острая, как заноза в жепе.

Елизавета оставалась. Она была частью этого города, этой столичной жизни, к которой я, кажется, начал привыкать. К этим вечерам, к умным и содержательным разговорам, к запаху её духов. Я оставлял её одну среди волков вроде Засекина.

А впереди… ждала Белла.

Я сунул руку под рубаху, нащупал костяной амулет. Он был тёплым. Белла ждёт. Верит. Молится. А я… я везу ей не только подарки, но и измену.

Хотя, недалёкие «Наташки» с Патриков говорят в интервью: «Не в браке, значит, измена — не измена». Но… я же не «Наташка».

Как я посмотрю ей в глаза? Как скажу, что скучал, зная, чьё тепло грело меня московскими ночами?

— Батя, всё погрузили! — гаркнул Бугай, вытирая потный лоб. — Пушки увязали так, что хоть вверх тормашками вези — не шелохнутся.

— Добро, — отозвался я, стряхивая морок. — Проверь оси, чтоб смазаны были. Путь неблизкий.

В этот момент во двор въехал посыльный. Осадил коня, передал мне пакет.

Опять почта. Москва не отпускала без напутствий.

Грамота была от Голицына. Короткая, на плотной бумаге.

«Дело сделано. Ты в моей памяти, казак. Когда вернёшься на Дон — укрепляй рубежи. Я буду следить за южными делами отсюда. Помни о долге. Борис. Твой доброхот».

Никаких сантиментов. Напоминание. Я теперь его человек на границе. Его ставка в большой игре.

Я усмехнулся. Ладно, князь. Я помню. Долг платежом красен.

Позже письмо передал и Генрих, от ротмистра. Из-под Смоленска. Писано, видимо, на привале: почерк скакал.

«Рад, что жив, Семён. Рад, что дело выгорело. Уже доложили. Слышал, что бока тебе помяли, но ты, я знаю, крепкий человек. Когда буду в тех краях — заеду непременно. Бани твоей не забыл: в холодной полковой палатке часто вспоминаю тот пар. Обнимаю, брат».

Брат. Немец назвал меня братом. Это стоило дороже всех боярских грамот.

И ещё позднее в тот же день я получил третью весточку. Устную. От нашего старого знакомого — подьячего Акакия.

— Ларион Афанасьевич велел кланяться, — молвил он. — Сказал: «Казак дельный, надёжный. Если ещё приедет — приму без очереди».

Я был приятно удивлён. Без очереди к старшему дьяку Разряда, да ещё и к Лариону. Для любого просителя в Москве это предел мечтаний, почти как войти прямо в царские палаты.

— Ну что, Бугай, — сказал я, вечером, оглядывая наш готовый к, походу табор. — Осталась малость. Закупиться по мелочи — и можно выдвигаться в путь.

* * *

Утро следующего дня. Торговые ряды гудели, как растревоженный улей. Грязь чавкала под сапогами, пахло пирогами, рыбой и прелым сеном. Но я шёл не за роскошью.

Я шёл как рачительный хозяин.

Соль. Два мешка «пермянки», чистой, белой. В степи соль — жизнь. Мясо сохранить, рыбу засолить.

Иглы. Английские, стальные, целый набор. И нитки — льняные, прочные. В остроге каждая иголка на вес золота, бабы (если появятся) и казаки спасибо скажут.

Специи. Перец, гвоздика. Немного, дорого, но для крепости помогает, и дух боевой поднимает.

И лекарское. Травы сушёные, о которых Прохор просил. Корпия чистая. Несколько склянок с маслами.

Я ходил между рядами, торговался до хрипоты, выгадывая каждую копейку, и чувствовал себя тем, кем и должен был быть. Есаулом. Добытчиком. Тем, кто тащит в дом всё, что плохо и хорошо лежит, лишь бы дом стоял.

На обратном пути, проходя мимо лавки с украшениями, я замер.

На прилавке лежали бусы. Яркие, стеклянные, переливающиеся на солнце. Простая безделушка.

Я вспомнил Беллу. Как загораются её глаза, когда она видит что-то красивое.

— Почём нитка? — спросил я торговца.

— Три копейки, служивый.

Я бросил монеты. Спрятал бусы в карман.

Маленький откуп. Жалкая попытка заглушить голос совести…

* * *

Я пришёл на Ордынку под вечер, когда серое московское небо начало наливаться лиловой синевой сумерек. Елизавета ждала.

В горнице было жарко натоплено. В печи гудело пламя, пожирая сухие берёзовые поленья, а на столе, накрытом белой скатертью, стоял ужин, достойный встречи важных послов. Запечённая птица, осетрина на серебряном блюде, пироги, кувшин с вином, от которого шёл пряный пар — всё было готово. Она сидела в кресле, прямая, как струна, одетая в то самое тёмно-синее платье с серебряным шитьём.

Мы сели за стол.

— Значит, путь решили? — спросила она, разливая вино. Рука её не дрогнула, ни капли не упало на скатерть.

— Решили, — кивнул я, принимая кубок. — До Тулы идём ходко, там ночуем на постоялом дворе твоего приказчика. Потом Елец. В Ельце сменим лошадей, если понадобится, и купим овса.

— В Ельце у меня свои люди, — подхватила она ровно, словно читала по бумажке. — Спросишь посадского старосту Кузьму, скажешь, от боярыни Строгановой. Он даст лучшую цену. Дальше — Воронеж. Там самый опасный участок до Дона. Степь близко.

— Знаю. В Воронеже выставим усиленное охранение. Бугай будет спать в полглаза, я тоже.

Мы говорили о дёгте для осей, о запасе верёвок, чтобы крепить груз на телегах, о ценах на овёс и о том, где лучше переправляться через весенние ручьи. Мы возводили эту стену из деловых фраз кирпичик за кирпичиком, старательно замазывая эмоциональные щели раствором логистики и цифр. Мы оба прятались за этим частоколом слов, боясь заглянуть друг другу в глаза и увидеть там то, что повисло в воздухе плотным, душным облаком.

Это напоминало давящий разговор людей у постели тяжело больного, когда все понимают, чем всё закончится, но упрямо обсуждают лекарства, врача и температуру в комнате.

Елизавета вдруг поставила кубок на стол. Стук серебра о дерево прозвучал в тишине комнаты, как выстрел стартового пистолета.

— Ты уедешь и не вернёшься, — сказала она.

Голос её был ровным. В нём не было вопроса, не было надежды на опровержение. В нём звенела стальная уверенность женщины, которая умеет прогнозировать убытки ещё до того, как они случились.

Я замер с куском пирога в руке, потом медленно положил его обратно на тарелку. Аппетит пропал мгновенно.

Врать ей? Сказать: «Ну что ты, Лиза, я обязательно заскочу следующей зимой»? Или: «Как только разберусь с турками, сразу к тебе»?

Это было бы милосердно. Это было бы сладко. И это было бы подлостью высшей пробы.

Она смотрела на меня своими умными серыми глазами, и я понимал: любую ложь она раскусит на раз. А полуправда здесь — как гнилая доска в мосту: ступишь — и провалишься.

— Знаешь… У меня есть дом, Елизавета, — промолвил я глухо, глядя в центр стола, где оплывала свеча. — И люди, которые от меня зависят. И женщина, которой я дал слово.

Я поднял взгляд. Её лицо оставалось непроницаемым, только в уголках губ залегла тень.

— Я не могу обещать того, чего не исполню. В том смысле, о котором ты спрашиваешь, — продолжил я твёрдо. — Это было бы нечестно. По отношению к тебе. Ты заслуживаешь правды, а не красивых сказок на прощание.

Между нами повисла пауза.

— Однажды придётся снова ехать в Москву и просить припасы, если сами не будем справляться с пополнением, — добавил я. — Но я не знаю, будем ли это по-прежнему мы с тобой, такие, какие мы есть сейчас, в эту минуту.

Она чуть заметно кивнула. Глаза её блестели влажно, но слёз не было. Строгановы не плачут, когда терпят утрату. Они принимают удар и идут дальше. Гордость — это то богатство, которого у неё никто не отнимет, даже я.

— Я знала, — произнесла она тихо, крутя в пальцах ножку кубка. — Знала с самого начала, когда гадала тебе по руке. Ты — человек одного слова, Семён. Упёртый, как бык. Если бы ты мог обещать двоим одновременно, раздавать себя по кусочкам направо и налево — ты был бы не тем человеком, в которого я…

Она оборвала фразу, резко вдохнула и отвернулась к печи, глядя на пляшущие языки огня в приоткрытой топке. Плечи её чуть дрогнули, но тут же распрямились.

Я встал. Обошёл стол. Подошёл к ней сзади и положил руки ей на плечи. Бархат платья был тёплым и мягким. Я чувствовал, как напряжено её тело, готовое либо отшатнуться, либо рассыпаться.

Она не шелохнулась.

— Ты — самая сильная женщина, которую я встречал в этом… в этой жизни, — сказал я ей в затылок, наклонившись, вдыхая запах её волос. — Тебе не нужны утешения. И защита моя тебе не нужна — ты сама кого хочешь защитишь и сожрёшь. У тебя свой путь, Лиза. И он достойный. Великий путь.

Она медленно повернулась ко мне. Лицо её было сухим, глаза смотрели прямо в душу.

— Мне не нужна защита, казак, — сказала она с той самой интонацией, от которой у приказчиков подкашивались ноги. — Мне нужен был человек. Не партнёр, не охранник, не проситель. Человек, который видит меня. Не тело, не деньги Строгановых, не связи в приказах. Меня, мою душу.

Она коснулась ладонью моей щеки, медленно провела пальцами по коже.

— Ты был таким. Ты видел. И за это спасибо.

В эту ночь мы не говорили. Слова кончились, исчерпали себя, стали шелухой. Всё было сказано ещё во время трапезы. Остались только прикосновения, взгляды и то острое, пронзительное чувство конечности момента, которое делает всё ярче в сто крат. Мы прощались не как любовники, которые надеются на встречу, а как люди, провожающие друг друга на разные берега одной реки, где мостов не строят.

Утром она проводила меня до двери. Одетая, собранная, с идеальной причёской. Хозяйка медной, кожевенной и торговой горы.

Я переступил порог.

— Прощай, — сказала она просто. Дверь за моей спиной закрылась с глухим стуком, отрезая запах духов и тепла.

Я пошёл по коридору, сжимая кулаки так, что поломанные ногти впились в ладони. Хотелось обернуться. Хотелось вернуться, сказать что-то ещё, какую-то глупость.

Нельзя.

Оборачиваются те, кто сомневается. Я вышел на крыльцо в серое московское утро и зашагал к воротам, глядя только перед собой.

* * *

Время пришло.

Москва провожала нас погодой, под стать настроению. Небо висело низко, похожее на грязную овчину, сырую и дырявую. Снег, ещё вчера казавшийся крепким настом, за ночь превратился в рыхлую ноздреватую кашу, готовую в любой момент стать непролазным месивом. С крыш капало монотонно и гулко, словно огромный метроном отсчитывал последние минуты моего пребывания в столице.

За городскими воротами, на широком тракте, уже выстраивался наш караван. Вид у него был внушительный, почти военный.

Одиннадцать моих телег. Я лично расставлял их ещё с вечера. Порох — в голове колонны, селитру — в хвосте. Раздельно. Не дай бог искра, диверсия или дурак с трубкой — взлетит всё. А так хоть шанс будет. Телеги с фальконетами шли в центре, укрытые так, что со стороны казались просто возами с каким-то скарбом. В других частях колонны — свинец, ядра.

К ним пристроились шесть возов Елизаветы — высокие, крепкие, гружённые сукном да железом (на обмен и под заказ). Вокруг суетились возчики, проверяли упряжь, ругались, сплёвывали под ноги. Охрана — десятка два крепких мужиков с рогатинами и саблями — стояла в стороне, попыхивая трубками и оценивая предстоящий путь.

Двадцать человек охраны, мы с Бугаем и возчики. Целое мини-войско. С такой силой можно не просто от волков отбиваться, но и небольшую татарскую ватагу размотать.

Я оглядел строй. Елизаветы нигде не было.

Я знал в глубине души, что её не будет. Мы уже попрощались. Публичные проводы с платочками и слезами на глазах возчиков и охраны были бы невыносимы. Для меня. И унизительны для неё. Она подарила мне этот последний подарок — своё отсутствие. Чистый разрыв, без лишних «на дорожку».

Бугай возвышался над толпой, сидя на своём крепком мерине. Десятник был при полном параде: кольчуга под зипуном чуть поблескивала, у левого стремени висела сабля, справа — страшный клевец, за поясом торчала рукоять ножа. Он выглядел так, будто собрался не в обоз, а брать штурмом Царьград. Впрочем, дорога через Дикое Поле — это и есть война. Только тихая. До поры до времени.

Он поймал мой взгляд и молча кивнул. Готов.

Я подошёл к Гнедому. Конь всхрапнул, переступил ногами, кося на меня тёмным глазом. Он застоялся в столичной конюшне, отъелся на казённом овсе и теперь рвался в дело. Шкура лоснилась, тот самый шрам на крупе давно затянулся белёсой полоской, почти скрытой шерстью.

Я вдел ногу в стремя, взлетел в седло. Привычное ощущение живой, горячей силы под собой мгновенно разогнало остатки утренней хандры. Мир изменился. С высоты седла всё казалось проще, понятнее. Здесь я был не интриганом, не любовником, не просителем. Я был есаулом. Ответственным командиром большого обоза.

Московские драки в тёмных переулках? Высокомерие и козни местных чиновников? Подбитый глаз и треснувшие рёбра на подворье у Фомы? Душераздирающий финал любовного романа с одной из великолепнейших девушек в моей жизни?

Не «сахарная» Москва?

Хммм… Возможно… Но тогда ведь я ещё не подозревал, какой адский кошмар ждёт меня впереди.