Человек — существо в своей сути очень забавное. Он считает себя властелином собственной судьбы, думает, что его решения продиктованы его волей и разумом. Но мы, алхимики, знаем правду.

Человек — всего лишь сложная система, которая развивается только благодаря реакциям на внешние раздражители. Все его желания и волевые усилия продиктованы сложным коктейлем из гормонов, только и всего. Редко кто способен контролировать все эти процессы силой разума. Большинством, зная, как работает эта сложная и взаимосвязанная система, можно легко управлять.

И даже никакая магия не требуется. Всего лишь знание необходимых рецептов. И рецепторов в теле человека.

Зелье Горькой правды, Potio Amarae Veritatis, работает именно таким образом. Не за счет магии, а за счет алхимического соединения, которое взаимодействует с определенными рецепторами в мозгу человека. Надо только доставить эти вещества в кровь.

Вот в этом и была моя основная проблема. Долго пришлось над ней голову поломать, но решение подсказали сами Чаросклизы, слизь которых должна была стать основой зелья. Когда я вернулся домой и снял ткань со штатива, под которым стонала от омерзения Морвина, то увидел, что стены банки со слизнями покрывала прозрачная матовая слизь, ужасно похожая на лак для ногтей. Я провел пару небольших тестов, и тогда сформировался окончательный план действия.

Я не знал, что господин Петров, едва появившись перед залом суда, начнет глумиться и провоцировать. Хотя это было ожидаемо, ведь за ним стоял сам Давид Воронов, и оба они были уверены в своей победе. Излишняя самоуверенность явно вскружила голову — не им первым, не им последним на моем пути.

Петров дал мне, «отчаявшемуся и сдавшемуся» человеку, повод повести себя именно так, как я повел. Я расцарапал ему лицо, словно безумный, и в его кровь с моих ногтей попали частички лака из слизи Incantoglissus и Potio Amarae Veritatis. Понадобилось немного времени, чтобы снадобье сработало, и у Петрова вдруг взыграла совесть. С каждой минутой она поедала его все сильнее, все больше требовала повести себя правильно, искупить проступок, лишь бы избавиться от гнетущего чувства вины.

— Признаю! Все признаю! — вскочил он, не в силах сдержать горьких слез. Правда рвалась из Петрова наружу — я видел это по его искривленным в муке губам и заломленным рукам. — Я должен сидеть в тюрьме! Арестуйте меня!

Только у психопатов нет чувства вины, другие его просто хорошо блокируют.

— Это я пытался отравить рыжую девку! — вопил, наматывая сопли на кулак, Петров. — Подсыпал ей в коктейль снотворное, а он, — он показал на своего подельника, сидевшего на ряду позади, — отвлек ее в этот момент! Потом мы должны были незаметно увести ее на нижние палубы теплохода и вывезти на лод…

Тот самый подельник вскочил и схватил Петрова за шею, зажав ему рот другой рукой. Поднялся настоящий гвалт. Алиса с Наташей обвиняли этих двоих во всех грехах, адвокаты Петрова умоляли его заткнуться, приставы набросились на дружка Петрова, чтобы разнять их, а дружок угрожал утопить Петрова вместе с его семьей, чтобы не было на земле больше таких идиотов. Журналисты все это спешно записывали, как и секретарь суда, что строчила на ноутбуке вслепую. Немногочисленные зрители кричали, требуя правосудия. Судья лупила молотком по подставке и призывала к порядку. Ланцов не знал, что ему делать, и смотрел то на меня, то на Петрова.

«Что происходит⁈» — прочитал я вопрос в его глазах.

Краем глаза заметил, что в зал суда вошел и Роман. Видимо, поменялся сменами, чтобы присутствовать на заседании, хотя до этого говорил, что не сможет прийти, но тоже верит в силу правосудия. Он, как и журналисты, что-то записывал в блокнот. Хлебникова непонимающе смотрела на этот цирк. Один только Давид Воронов спокойно сидел на заднем ряду и, слегка наклонив голову, взглядом исследователя наблюдал, будто за жизнью зверей в дикой природе. Ни следа беспокойства не было на его лице. Кажется, судьба словоохотливого Петрова была предрешена.

Наконец приставы разняли Петрова с его дружком, а команда юристов обвинителей заткнули Петрову рот. Буквально. Один из них, в синем пиджаке военного кроя, бледнея и покрываясь потом, сунул свой галстук Петрову в рот, и тот старательно пытался его теперь прожевать. Временно порядок был восстановлен.

— Что это такое?.. — процедила сквозь бледные губы судья и по очереди показала молотком на юриста Давида Воронова, невысокого мужчину в дорогих очках, Ланцова и того, в пиджаке. — Вы трое — за мной!

Судья и юристы с, как я понял, прокурором поднялись со своих мест и скрылись за дверью справа от судейской трибуны. Рот Петрова все так же был занят галстуком, а Давид Воронов, задумчиво уперев подбородок в набалдашник трости, смотрел на меня.

Я ответил на его взгляд. Он был холодным и липким, как прикосновение пиявки, и в то же время пронизывающим и умным. Давид, по-прежнему не сводя с меня глаз, что-то шепнул своему спутнику, пожилому мужчине. Матвей — кажется, так его звали. Он кивнул в ответ.

О том, что было сказано, я мог только догадываться. По губам прочитал что-то вроде «его нужно убрать». Но судя по тому, на ком остановил свой безразличный взгляд Матвей, речь шла не обо мне, а о Петрове. Его судьба только что была решена. Видимо, он слишком много знал, а внезапная разговорчивость делала его опасным.

Правда, эффект зелья длится недолго, пару часов, но кого это волнует? Явно не Давида Воронова.

Взгляд его мне не нравился. Будто он понимал, что именно я являюсь причиной признания Петрова, но не знал, как именно я это сделал.

Что ж, меньше знает, крепче спит! Хотя такой психопат, как Давид, вряд ли мучится бессонницей.

Из комнатки судьи некоторое время доносилась ругань на повышенных тонах. Через четверть часа четыре человека, включая судью, вернулись на свои места. Ланцов выглядел довольным, а его оппоненты, юрист в твидовом пиджаке и прокурор без галстука бледнели, краснели и, возможно, потели.

Сквозь стиснутые зубы молодой парень отозвал все обвинения против меня. Уже через пару минут, когда были улажены все судебные формальности, меня отпустили прямо в зале суда. А вот Петрова схватил наряд стражей закона.

— Это я их вызвал, — сказал Роман, когда мы встретились. — Если он сказал правду, дело надо переквалифицировать и расследовать заново. Помнишь, я рассказывал, что пропадают девушки в разных районах города? Что, если этот Петров как-то связан с этими похищениями? Эх, был бы я следователем… Сам бы взялся все расследовать.

— Ну… — протянул я, глядя, как Петрова, закованного в наручники, выводят из зала мимо нас, — не вижу, что может помешать тебе поехать вместе с ними и поболтать немного по дороге. Пока не пришли следователи, которые возьмут его на себя.

«…и которые наверняка люди Воронова», — чуть не добавил я.

— А ведь и правда! — воссиял энтузиазмом Роман. — Все великие сыщики с чего-то начинали. Ладно, я побежал, пока они не уехали!

Мой друг пошел догонять наряд с Петровым.

Давид Воронов после сегодняшнего представления вряд ли оставит меня в покое. Но я не собирался ждать, пока он снова сделает ход. Я сделаю его раньше, а Роман мне поможет. Если похищения девушек связаны с Вороновым (а они связаны), то сегодня он крупно подставился.

Стоило мне отвлечься на секунду, как рядом со мной оказался тот, о ком я только что думал.

— Интересный ход, господин Исаев… — произнес смуглый блондин с мягкой, почти ласковой улыбкой.

Надо же! Снова на «вы». В прошлый раз, если не изменяет память, он мне «тыкал» под конец нашей встречи.

— Или вы чрезвычайно везучий человек… — продолжил он, франтовато опершись о трость и сделав вид, что разглядывает свои ногти, — или чрезвычайно умный. В любом случае я вас недооценил. Не хотите поработать вместе? Вашим талантам я нашел бы лучшее применение, чем мой двуличный братец.

— Двуличный? — удивился я.

Ну… для вида, конечно. Недвуличный аристократ даже в моем мире был такой же редкостью, как солнечный денек на дне самой глубокой морской впадины.

— Удивлены? — повелся он и широко улыбнулся. — Неужто вы подумали, что Миша так за вас радеет просто из огромной любви к сотрудникам своей компании? Уверяю вас, это не так. По какой-то причине вы нужны ему. Очень нужны. Вы ведь ученый, верно? Вижу это по вашим глазам. Мой брат скован законами и правилами в своей работе, я — нет. Поэтому у меня есть для вас предложение: работайте на меня, Максим Исаев, и вам не придется сковывать себя рамками морали в изысканиях. Как вам мое предложение?

— Никак! Максим не будет работать на такого ублюдка! — выскочила слева от меня рыжая голова Алисы. А потом в поле зрения появилась и вся девушка, красная от возмущения.

— Согласна, Максиму попросту нет нужды работать на такого мелкого человека, — встала справа от меня Наташа.

Все это время они пробивались ко мне сквозь людей, покидавших зал суда.

— Тихо, — грубо оборвал я обеих. — Я говорю сам за себя. А что касается вашего предложения, Давид, — снова взглянул на якобы скучающего Воронова, — я лучше руку по локоть в кислоту засуну, чем буду работать на вас.

— Хах! Сделаю вид, что не ожидал такого ответа! — зло рассмеялся Воронов. — Еще увидимся, Исаев!

Давид оттолкнулся тростью от пола, крутанул ее в руках и пошел прочь, легкомысленно насвистывая. Его свита, ждавшая слегка в стороне, потянулась следом.

— Молодец, Макс! Так его! — взмахнула кулачками Селезнева.

— Ага, — кисло произнес я. — Больше не лезьте, когда я разговариваю.

— Да мы помочь хотели!

— И чуть все не испортили… Этот блондин — весьма опасный человек. И очень надеюсь, что вас, малахольных, он даже не слушал. Пошли, пора возвращаться на работу.

Женщины, которые решили, что я без них, как ноль без палочки, быстро вылетели из головы. Мысли вернулись к словам Воронова. Значит, граф Воронов держит меня, потому что я ему нужен. Интересно, зачем? Об этом я, конечно, и так догадывался, но в чем конкретно причина? Неужели он догадывается, кто я такой?

Нет, вряд ли. Алхимики здесь под запретом, Роман успел мне это тысячу и один раз повторить. Тогда какая выгода от меня Воронову? Не думаю, что я лучший работник месяца. А даже если и был бы им, все равно такая забота подозрительна.

М-да, надо бы покрепче поразмыслить над этим, но данных пока не хватало.

По пути попрощались с Ланцовым. Пересеклись с ним в туалете. Он выглядел веселым и слегка безумным после заседания. Еще бы: нечасто увидишь, как обвинитель берет вдруг всю вину на себя. Ну ничего, если Ланцов больше со мной не столкнется, быстро придет в норму.

Когда он вышел, я смыл лак с ногтей, чтобы случайно кого-нибудь не поцарапать.

Вскоре мы втроем вернулись в офис, и Наташа пошла на свой этаж. Она, конечно, не сказала, что первым делом пойдет докладывать графу о том, как все прошло, но, по-моему, это было очевидно.

Новость о снятии с меня всех обвинений просочилась в компанию быстро. Люди, попадавшиеся навстречу, с уважением здоровались, одобрительно кивали и всячески выражали восхищение тем, как повернулось дело. Знали бы они, чего мне это стоило…

Множество бессонных ночей и несколько смертельных угроз.

Один Бойлеров по-прежнему оставался хмурым и чем-то недовольным. Хоть что-то стабильное в этом изменчивом мире.

Первое время пытался вернуться к работе, но после обеда понял, что это бесполезно. Основной причиной тому была Алиса, которая лезла ко мне с вопросами.

— Ну скажи, как ты это провернул? — пытала она меня.

— Провернул что? — делал я удивленный вид. — Я тут вообще ни при чем!

— Ой, мне-то не гони, Исаев! — цокала рыжая. — Это точно твои штучки. Вот только не пойму как…

— Ладно! — рявкнул над ее ухом вдруг появившийся Бойлеров. — Рыжая заноза все равно не даст никому в этом кабинете работать, пока не узнает все секреты. Селезнева, тебе бы в работе такое рвение… Рассказывай, Исаев, что и как произошло?

— О, Иван Степанович, вы такое шоу пропустили!

— Ты Исаев? — резко одернул ее Бойлеров.

Девушка закатила глаза со вздохом и махнула мне рукой — рассказывай, мол, теперь и он от тебя не отстанет.

— Ладно… — смилостивился над ними.

Даже у Бойлерова зажегся интерес в глазах. Но всего я им рассказывать, конечно, не стал. Просто поведал отредактированную версию, где Воронов приходил с угрозами в камеру, а Ланцов предлагал сделку. Предположил, что события на суде и признание Петрова — на самом деле либо его рук дело, либо Михаила Александровича, главы филиала, который сделал внушение брату, а тот — своему прихвостню.

В общем, этакая беззубая версия, в которую поверить смогла только Алиса. На Бойлерове это не сработало, но меня его ожидания не касались. На этой версии я буду стоять до последнего.

За рассказом успело сесть солнце и кончиться рабочий день. Тут же в лабораторию ворвалась Наташа и, словно ярмарочный фокусник, достала из сумки пузатую бутылку игристого вина. При виде ее мы с начальником синхронно поморщились.

— Вы чего? — удивилась блондинка. — Отметить не хотите? Ведь такую беду от Макса отвели. Это надо отметить!

— Не обращай внимания… — сочувственно сказала Алиса и забрала у секретарши бутылку. — Эти двое пьют бензин. Чистый. Так что эта бутылочка будет наша… Но Наташа права! Это дело надо отметить…

Со вздохом я согласился. Когда на тебя ТАК смотрят сразу две привлекательные особы, устоять может только камень. Но у камня и стоит только он сам.

Как только я ответил согласием, из маленькой сумочки Наташи вдруг появились фужеры. И как они там поместились вообще? Не сумочка, а пространственный артефакт какой-то.

Дальше началось обычное офисное веселье. Даже Бойлеров сдался, но сидел с кислой миной, все время несколько тревожно поглядывая на дверь. Словно боялся, что кто-то придет и заметит, как он нарушает субординацию со своими подчиненными.

— Только уберите от меня подальше эту бурду, пока я не начал задыхаться от одного запаха, — скривился он, когда я открыл вино девушкам. — Исаев, знаешь, где у нас стоит спирт?

— Знаю, — отвечал я.

— Неси его и две мензурки.

Я хмыкнул и дошел до шкафчиков с реактивами. Забавно, что у местных ученых такая же традиция выпивать из мензурок, как и в моем мире. Правда, потом обычно переходят на колбы, потому что маленькие стеклянные мензурки имеют свойство быстро разбиваться.

После первого же глотка у меня будто расслабилась внутренняя пружина, последние несколько дней сжатая до упора где-то в груди. Стало легко и весело, и вечер пошел куда лучше. К тому же рядом веселились сразу две дамы. Вспоминали суд, удивлялись присутствию Хлебниковой, смеялись с того, как Петрову пытались галстуком заткнуть рот. Это и правда было забавно!

Наташа очень смешно передразнивала возмущение судьи тем цирком, что я устроил. Что сказать… Ей не позавидуешь: в такой ситуации оказалась. Не особо разбираюсь в местных законах, но вряд ли такой суд хорошо скажется на ее карьере.

Вскоре бутылка вина закончилась, а спирт ударил в голову достаточно, чтобы я начал ощущать, как теряю контроль над молодым телом Исаева.

— Ну, если мы не идем в клуб или за добавкой, то я домой, — вдруг озорно сказала Наташа.

Веселье Алисы стремительно испарилось, как туман на рассвете, а на ее лице отразились нехорошие воспоминания — наверняка о прошлом походе в заведение на теплоходе. Хотела она того или нет, а суд и признание Петрова, что он пытался ее похитить, напомнили ей о тех событиях.

— Нет, в клуб я пас… — тихо сказала девушка.

— А, да, извини, — поняла свою ошибку захмелевшая блондинка. — Кстати, ты ведь теперь, получается, пострадавшая! Можешь подать в суд на этого гада! Думаю, Михаил Александрович даст тебе своего адвоката, как только узнает…

— Нет! — встрепенулась девушка так резко, что даже я вздрогнул. — Если граф Воронов ничего не знает до сих пор, то пусть так и остается. Мне… мне не нужна ничья помощь. И вообще, домой пора — завтра рабочий день.

Скорость, с которой захлопнулась приоткрывшаяся ракушка личности Алисы, удивила. Но я решил ничего не говорить и не спрашивать. Просто задумался, что могло послужить причиной такой реакции? Воспоминания о том вечере или упоминание Воронова?

Селезнева быстро засобиралась домой, Наташа, пожав плечами, — тоже. В итоге обе девушки покинули лабораторию, оставив после себя атмосферу легкой недосказанности и непонимания.

Я тоже не стал задерживаться, потому что наметил еще дела на вечер. Целую кучу дел, если точнее. Расслабиться немного, конечно, хорошо, но работу свою делать надо. И на сегодня моя работа была в заключительной подготовке зелья для использования цветка Последней воли.

Вышел минут через пятнадцать после девушек и в холле столкнулся с Мариной Хлебниковой. Она пряталась в тени одной из колонн и вышла мне навстречу, когда открылись двери лифта.

Мы встретились на большом пустом пространстве. Девушка выглядела слегка нервной, если не сказать изможденной. Волосы уложены плохо, под глазами залегли темные круги, губы слегка подрагивают.

— Хочешь сказать «Прости, Исаев, что сдала тебя стражам закона»? — попытался угадать я.

Вместо простого и кроткого «да» ее губы, вдруг напрягшиеся, произнесли:

— Нет, я лишь хотела сказать, как ненавижу тебя!

Бросив это мне в лицо, она резко развернулась и пошла прочь. Меня даже качнуло от такого напора.

Мда, кажется, я слегка перебрал…

Но и от Марины такого не ожидал, если честно. Что только что, блин, произошло?

Черт, я явно не в состоянии еще и с этим сейчас разбираться. Да и не хочу. Желает меня ненавидеть? За беспокойства по этому поводу мне магических ингредиентов не дают, так что наплевать.

Хотелось проветриться. Домой шел пешком, подставляя разгоряченную спиртом голову холодному ветру. Душ и горячий ужин привели меня в полный порядок, и я уже было сел за работу, как в дверь вдруг резко постучали.

Роман еще не вернулся, так что дверь открывать пришлось мне. Кого это принесла нелегкая в такой поздний час?

Глазка на двери не было, так что дверь открывал, не зная, кого встречу на пороге. Внутренне был готов к кому угодно: к Григорию, восставшему из мертвых Мадьяру, к тем двоим из испорченной машины, да даже к полку олифанстких застрельщиков! Но не к этому человеку.

Бойлеров, жестикулируя, словно сигнальщик на взлетной полосе, отрывисто сказал:

— Ты. За мной. Ни слова.