Кейн вошёл в аудиторию ровно в девять утра. Пунктуальность оставалась частью его контроля. Преподавательница, сухая женщина лет пятидесяти с вечно недовольным выражением лица, запнулась на полуслове, когда дверь открылась. В аудитории повисла тишина.

Он скользнул взглядом по рядам, отмечая знакомые лица из досье. Кэтрин сидела у окна, за третьим столом, рядом с ней — прыщавый парень в растянутом свитере. Свет падал на её лицо, делая кожу почти прозрачной, и она сосредоточенно рассматривала натюрморт на преподавательском столе: стеклянный кувшин, пара яблок, тёмная драпировка.

Кейн медленно прошёл между рядами, и студенты инстинктивно вжимались в стулья, когда он приближался. По аудитории прокатился шёпот, кто-то переглядывался, кто-то откровенно пялился. Кэтрин почувствовала эти взгляды и ещё ниже склонилась над мольбертом.

Он остановился прямо над парнем, сидящим рядом с Кэтрин. Посмотрел на него сверху вниз — спокойно, без вызова, просто констатируя факт. Парень поднял глаза, встретился с этим ледяным взглядом и побледнел. Секунда — и он уже торопливо собирал вещи, бормоча что-то о том, что ему надо пересесть.

Кейн опустился на освободившийся стул. Тень от его фигуры упала на рисунок Кэтрин. Она вздрогнула, подняла глаза — и на мгновение замерла, узнавая. Румянец медленно заливал её щёки, и это было красиво — как акварель по влажной бумаге.

— Доброе утро, — сказал он, чуть наклонив голову.

— Здравствуйте, — ответила она тихо и тут же уткнулась в мольберт.

Преподавательница откашлялась, бросила на Кейна нервный взгляд и продолжила лекцию о светотени в натюрморте. Он слушал с вежливым вниманием, одновременно краем глаза наблюдая за Кэтрин. Отмечал, как она покусывает губу, сосредоточившись на рисунке, как поправляет выбившуюся прядь, думая, что её никто не видит, как её рука чуть дрожит, когда она проводит линию. И с удивлением поймал себя на мысли, что от неё пахнет ладаном и чем-то сладким — интересно, дома у неё так же?

Кэтрин чувствовала его взгляд кожей. Это было странное, тягучее ощущение — словно он касался её призрачными пальцами. Она пыталась сосредоточиться на кувшине, на яблоках, на драпировке, однако линии расплывались. Ей казалось, что весь мир сузился до этого стола, до его дыхания, до запаха дорогого парфюма, который она уже запомнила с выставки. За соседним столом девушка толкнула подругу и показала на них глазами. Кэтрин стало жарко.

В какой-то момент она подняла глаза и встретила его взгляд. Он смотрел прямо на неё — спокойно, изучающе, без тени смущения. Светлые глаза казались почти прозрачными в утреннем свете. Кэтрин замерла. Сердце колотилось где-то в горле, щёки горели, однако она смотрела — как заворожённая.

— У тебя неправильно построен эллипс у основания кувшина, — тихо сказал он, и его голос выдернул её из транса. — Слишком круглый. Стекло искажает форму.

Кэтрин моргнула, посмотрела на свой рисунок. Он оказался прав — она слишком увлеклась тенями и забыла про перспективу.

— Спасибо, — прошептала она и потянулась за ластиком.

Их руки встретились над столом. Её пальцы накрыли его — тёплые, сухие, с едва заметными мозолями от кистей. Кожу пронзило током. Кэтрин отдёрнула руку, как от огня, и прижала к груди.

Кейн ощутил этот жар и подумал, какая же она горячая, как дрожит — интересно, она вообще понимает, что её тело говорит громче любых слов? Однако вслух произнёс мягко:

— Извини. Я хотел тебя успокоить.

Она молчала. Просто сидела, глядя на свой рисунок, и не видела ни линий, ни теней — только пульсирующее тепло там, где только что была его кожа. В этом тепле ей почудилось что-то почти кощунственное — здесь, в учебной аудитории, средь бела дня.

До конца пары Кейн прекратил прикасаться к ней. Однако его присутствие оставалось почти осязаемым — он сидел слишком близко, его плечо находилось в опасной близости от её плеча, и каждый раз, когда он тянулся за углём или поправлял планшет, воздух между ними сгущался. Кэтрин вжалась в стул, стараясь занимать как можно меньше места, однако это помогало слабо.

В какой-то момент он чуть наклонился к ней, якобы рассматривая её рисунок. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её виска, дыхание коснулось кожи. Она замерла, перестав дышать.

— Вы... — голос сорвался, пришлось начинать заново. — Пожалуйста, отойдите.

Он остался на месте. Медленно повернул голову и посмотрел ей прямо в глаза. Его лицо находилось так близко, что она видела золотистые крапинки в радужке.

— Зачем? — спросил он тихо, и в этом тихом голосе сквозило искреннее любопытство.

— Вы нарушаете моё личное пространство, — выдохнула она, сжимая кисть так, что пальцы побелели. Другая рука машинально потянулась к крестику на шее.

Кейн заметил это движение. Уголок его губ дрогнул. Он выдержал паузу, размышляя, насколько глубоко сидит в ней этот рефлекс — искать защиты у распятия. Потом медленно, очень медленно отодвинулся, возвращаясь на свою сторону стола. Однако его взгляд остался на её лице.

— Хорошо, — сказал он просто. И вернулся к своему рисунку.

Кэтрин выдохнула. Ей казалось, что она только что пробежала марафон. Свет снова коснулся её лица — она вырвалась из тени.

Когда прозвенел звонок, она собрала вещи с неприличной скоростью, надеясь исчезнуть в толпе. Однако Кейн уже стоял у выхода, прислонившись к косяку, и ждал. Студенты обходили его по широкой дуге, никто не решался пройти мимо. Он стоял в стороне, и ей пришлось остановиться.

— Кэтрин, — произнёс он, и её имя в его устах прозвучало как музыка. — Может, прогуляемся? Обсудим искусство в менее официальной обстановке.

— Я... — она запнулась, теребя ремешок сумки. — Спасибо, но мне нужно в церковь. Помогать отцу.

— В церковь, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Ты всегда туда спешишь?

— Я там живу, — ответила она и сама удивилась своей честности. — То есть не живу, но помогаю. Мы проводим занятия с детьми.

Он кивнул, принимая информацию, и невольно задумался: интересно, что скажет пастор, когда узнает, кто сидит рядом с его дочкой? И вдруг сделал шаг вперёд — всего один, и этого хватило, чтобы расстояние между ними сократилось до опасного. Кэтрин попятилась, упёрлась спиной в стену. Её рука снова сжала крестик.

— Почему ты так боишься меня? — спросил он тихо, глядя сверху вниз. В его голосе сквозила мягкая, почти ласковая забота.

— Я не боюсь, — выдохнула она, но голос дрожал.

— Боишься. Я вижу. — Он чуть склонил голову, рассматривая её лицо. — Но странно: ты смотришь на меня иначе, чем другие. Ты хочешь просто общаться. Ты просто... смотришь. Как на человека.

Кэтрин подняла глаза и встретила его взгляд. В этот раз она задержалась.

— А вы разве не человек? — спросила она тихо.

Кейн улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у женщин подкашивались колени. Однако на Кэтрин она подействовала иначе: она вдруг почувствовала себя в центре внимания хищника, который притворяется ручным.

— Самый обычный, — ответил он. — Просто с дурной репутацией.

Она смотрела на него долгую секунду. Потом отвела взгляд и сказала твёрдо:

— Пожалуйста, больше так не делайте.

— Что именно?

— Не подходите так близко. Это... мне неприятно.

Она сказала правду — ей действительно было неприятно. Однако Кейн, глядя на неё, подумал: ты врёшь, Кэтрин. Неприятно было бы, если бы ты отвернулась. А ты смотрела. Этот её неприятно оставался странным, липким, пугающим и одновременно притягательным, как взгляд в пропасть. Это чувство оставалось для неё загадкой, однако она знала одно: с ним опасно оставаться наедине.

Кейн кивнул. Медленно, спокойно. Отступил на шаг, освобождая проход.

— Как скажешь, Кэтрин.

Она скользнула мимо него и почти побежала по коридору, сжимая сумку. Так и не обернулась, не остановилась. Однако чувствовала его взгляд между лопаток до самого поворота.

Кейн смотрел вслед, и в его глазах разгорался знакомый огонь. Она просила не подходить близко. Она сказала «неприятно». Однако когда она это говорила, её голос дрожал так, что он понял: дело обстояло иначе, чем простой страх. Она впервые столкнулась с чем-то, чему ещё не находила имени. И это «что-то» уже начало прорастать внутри неё.

Он вспомнил вчерашнюю азиатку. Как она стояла на коленях, готовая на всё, лишь бы он остался. Та дрожала иначе — в ней было отчаяние. В этой — жизнь. И это пьянило сильнее любого виски.

Он улыбнулся одними уголками губ.

— Увидимся завтра, — прошептал он в пустоту.

Кэтрин влетела в церковный двор, задыхаясь. Сердце колотилось где-то в ушах. Она опустилась на скамью в пустом храме, сложила руки, попыталась молиться.

«Отче наш, Иже еси на небесех...»

Перед глазами стояло его лицо. Светлые глаза, тень улыбки, голос, от которого внутри всё переворачивалось.

«Да святится имя Твое...»

Слова молитвы стёрлись из памяти. Только его дыхание на своей коже. Только тепло его пальцев, которое всё ещё пульсировало под кожей.

Кэтрин сжала крестик и заплакала. Она терялась в догадках, отчего эти слёзы — от страха, от стыда или от того, что впервые в жизни ей захотелось, чтобы кто-то подошёл ещё ближе.