Выставка медленно пустела. Гости расходились, унося с собой буклеты и вежливые улыбки, студенты сворачивали свои стенды, перешептываясь о проданных работах и удачных знакомствах. Кэтрин стояла у своей картины, складывая в небольшую сумку визитки, которые никто не взял. Она не ждала продаж — отец всегда говорил, что искусство не для денег, а для души.

Сэмюэль появился у ее стенда, когда последние посетители покидали зал. Золотоволосый, голубоглазый, с открытой улыбкой на мягких, почти девичьих чертах лица — он словно сошел с витража в их церкви. В руках он держал букет скромных полевых цветов, перевязанных бечевкой, и уже знакомый ей блокнот с записями проповедей.

— Сэм! — Кэтрин удивилась. — Ты же сказал, что придешь попозже? Я думала, ты еще на лекциях.

— Отпросился, — ответил он, осторожно касаясь губами ее щеки. — Не мог пропустить твой первый вернисаж. Пастор Мур сказал, что ты здесь с самого утра. Ты, наверное, устала?

— Немного, — призналась она, вдыхая запах луговых трав. — Но это хорошая усталость. Спасибо, Сэм. Ты всегда такой внимательный.

Он улыбнулся, и его голубые глаза наполнились теплом. Сэмюэль учился на втором курсе семинарии — туда же, куда когда-то поступил ее отец, чтобы стать пастором. Они пели в одном церковном хоре с детства, его чистый тенор сплетался с ее сопрано каждое воскресенье. Отец часто говорил: «Сэм — хороший мальчик. Из него выйдет настоящий служитель. И муж». Кэтрин не спорила. Если на то будет воля Божья, значит, так и случится.

— Я видел тебя раньше, — сказал Сэм, помогая ей упаковать картину. — Когда только пришел. Ты разговаривала с каким-то парнем. Кто это?

Кэтрин пожала плечами:

— Просто гость. Интересовался искусством. Мы говорили о картине.

— О картине, — повторил Сэм. — Кэти, я видел его взгляд. Я стоял вон там, у входа, и наблюдал. Такие взгляды я замечаю в церкви, когда некоторые парни смотрят на девушек из хора. В этом взгляде не было интереса к искусству. Там было... другое.

Она нахмурилась, не понимая:

— Что другое?

Сэм покраснел, отвел глаза:

— Похоть, Кэти. Грех. Он смотрел на тебя как на... как на женщину. Смотрел, раздевал глазами. Неужели ты не чувствуешь таких вещей?

Кэтрин моргнула, потом покачала головой:

— Сэм, ты что? Он просто говорил о живописи. О Боге даже говорил. Спрашивал, верю ли я. Он совсем не... — она запнулась, подыскивая слово. — Не опасный. Обычный парень. Сказал, что он коллекционер.

— Коллекционеры тоже могут быть опасны, — настаивал Сэм. — Особенно такие. Ухоженные, богатые, с холодными глазами. Я видел его раньше, кажется, на благотворительном ужине у мэра в прошлом году. Он стоял в стороне и наблюдал. Такие люди не приходят просто так.

Кэтрин аккуратно сложила защитный чехол:

— Сэм, ты преувеличиваешь. Ему нет до меня никакого дела. Мы поговорили, и он ушел. Даже не спросил номер. Видишь? — она улыбнулась, пытаясь его успокоить. — Никому я не нужна, кроме тебя и папы.

Сэм хотел возразить, но сдержался. Вместо этого он взял упакованную картину и сумку с ее вещами.

— Пойдем, провожу тебя до церкви. Сегодня вечерняя молитва, и пастор Мур просил помочь с детской группой.

Они вышли на улицу, где вечерний город зажигал огни. Кэтрин несла цветы, Сэм — картину и сумку. Шли молча, но в тишине чувствовалось привычное уютное тепло.

— На следующей неделе репетиция хора в среду, — напомнил Сэм. — Разучиваем новый псалом. Твой отец сказал, что хочет, чтобы мы спели дуэтом на воскресной службе.

— Правда? — Кэтрин обрадовалась. — Это чудесно. Я соскучилась по нашим репетициям. В последнее время столько учебы, что едва успеваю в церковь.

— Главное, что успеваешь, — мягко сказал Сэм. — А с учебой я помогу, если что. У меня по субботам свободно.

— Ты и так много помогаешь, Сэм. Спасибо тебе.

Он улыбнулся, и в этой улыбке читалась такая преданность, что Кэтрин на мгновение стало неловко. Но она отогнала это чувство. Сэм — друг. Лучший друг. Все остальное — в руках Божьих.

У входа в церковь их встретил пастор Мур — высокий, седой, с добрыми глазами за очками. Он обнял дочь, пожал руку Сэму.

— Ну как выставка, дочка? Продала что-нибудь?

— Нет, пап. Но я познакомилась с интересным молодым человеком. Он коллекционер, хорошо разбирается в искусстве. Мы говорили о моей картине.

— Коллекционер? — пастор приподнял бровь. — Молодой?

— Да, чуть старше меня.

— Смотри, дочка, — мягко сказал отец, положив руку ей на плечо. — Мир искусства полон соблазнов. Не забывай, кто ты и во что веришь.

— Я помню, пап.

— Сэм, — обратился пастор к юноше, — спасибо, что проводил Кэти и помог с картиной.

— Это моя радость, пастор Мур, — ответил Сэм, опуская взгляд.

— Ну, идите. Кэти, завтра увидимся.

Они прошли в пустой храм, где пахло ладаном и старым деревом. Кэтрин опустилась на скамью, сложила руки. Сэм сел рядом. Пастор Мур поднялся на амвон, и его голос полился под своды:

— Господи, благослови детей наших, наставь их на путь истинный...

Кэтрин закрыла глаза, и перед внутренним взором вдруг возникло лицо того парня с выставки. Холодные светлые глаза, легкая улыбка, голос, от которого почему-то становилось тепло внутри, хотя говорить он мог самые обычные вещи. Она тряхнула головой, прогоняя видение. Глупости. Просто интересный собеседник. Не более.

После молитвы они с Сэмом еще полчаса обсуждали планы для воскресной школы — какие библейские истории лучше рассказать малышам, какие псалмы разучить с подростками. Сэм записывал идеи в блокнот, Кэтрин рисовала на полях ангелов.

— Ты устала, — заметил он, глядя, как она прячет зевок. — Иди домой. Я сам все донесу до ризницы.

— Правда? Спасибо, Сэм. Ты настоящий друг.

— Всегда пожалуйста, — ответил он тихо.

Кэтрин пошла одна, неся букет полевых цветов и думая о странном вечере. В голове путались обрывки разговоров — слова Сэма об опасности, спокойные интонации отца, и этот холодный взгляд, который, кажется, до сих пор преследовал ее.

Дома было тихо. Кэтрин поднялась в свою комнату — маленькую, скромную, с распятием над кроватью и полками, заставленными книгами. Поставила цветы Сэма в банку с водой, повесила платье в шкаф.

Проходя мимо зеркала, она на секунду задержалась. Посмотрела на свое отражение — бледное лицо, скромный пучок. Вспомнила, как тот парень смотрел на нее. Или ей показалось? Сэм говорил про похоть, но она ничего такого не заметила. Он просто смотрел. Как смотрят на картину. Как смотрят на что-то, что считают красивым. Разве это грех — видеть красоту?

Кэтрин поправила воротник ночной рубашки, одернула подол. Потом улыбнулась своему отражению — чуть виновато, чуть удивленно — и тихо сказала:

— Я выгляжу прилично. Господь видит сердце, а не одежду.

Легла в постель, погасила свет. Но перед глазами все еще стояли холодные светлые глаза, и голос звучал в ушах: «Ты прекрасна». Чужой, незнакомый голос, от которого внутри разливалось странное тепло.

Кэтрин закрыла глаза и принялась шептать «Отче наш», прогоняя наваждение.