Она шла по ночному городу быстрым шагом, вцепившись в бархатную коробку так, что её края впивались в ладонь. Ветер трепал выбившиеся из пучка пряди, но Кэтрин не замечала холода. В голове пульсировало одно: «Зачем? Зачем он так?»

Дом встретил её приглушённым светом в гостиной. Отец сидел в кресле с раскрытой Библией на коленях, но, когда она вошла, не сразу поднял голову. Сначала медленно закрыл книгу — этот жест прозвучал в тишине как приговор. Только потом поднял глаза. В них отсутствовала привычная мягкость.

— Ты поздно, — сказал он тихо.

— Гуляла, пап.

Он перевёл взгляд на её руки, прижатые к спине. Кэтрин почувствовала, как коробка жжёт пальцы, и едва удержалась от желания сунуть её в карман, спрятать глубже. Этот привычный с детства запах ладана, въевшийся в одежду отца, вдруг показался душащим.

— Гуляла? — он встал. — Кэтрин, последнее время ты ведёшь себя странно. Поздно возвращаешься, молчишь, избегаешь меня.

Она опустила глаза. Внутри боролись два желания: выкрикнуть правду — всё, что накипело за эти недели, — и промолчать, чтобы не ранить. Она выбрала второе, но это далось с трудом.

— Всё хорошо. Я просто устала.

Он смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, будто пытался прочесть правду на её лице, потом кивнул — нехотя, и в этом кивке чувствовалось то, чего она раньше не замечала: беспокойство, или страх.

— Иди отдыхай.

Кэтрин поднялась к себе, стараясь ступать бесшумно. В комнате было темно, только лампада перед иконой отбрасывала дрожащие тени. Она выдвинула ящик письменного стола, сунула коробку на самое дно, под старые рисунки и засохшие кисти, закрыла, провела пальцами по гладкому дереву, будто запечатывая что-то важное.

В душе она стояла под горячей водой, пока кожа не покраснела. Закрывала глаза — и видела его лицо, слышала его голос, его слова. «Сабмиссив». Она не знала, что это значит, но от звучания этого слова по спине бежали мурашки. «Когда выполнишь — покажу тебе свой мир». Мир, где она станет его глиной, его холстом, где он будет лепить её, как захочет.

Выключив воду, она насухо вытерлась, натянула длинную сорочку и подошла к окну. Ночной воздух тянулся сквозь щели, занавески колыхались. Она смотрела в темноту, и ей казалось, что он где-то там, смотрит снизу вверх, ждёт — как ждал тогда, каждую ночь. Рука легла на раму. Засов был старым, тугим. Она повернула его с усилием, и металлический щелчок прозвучал в тишине оглушительно. Створка медленно поползла к ней, пока щель не сузилась, не исчезла. Штырь вошёл в паз и щелкнул.

Она отошла от окна, легла в постель, глядя в потолок. Воцарилась тишина, пустота. И это было правильно. Но в комнате стало душно — будто вместе с воздухом она отрезала себя от чего-то важного.

Ночью она проснулась оттого, что ей жарко. Сбросила одеяло, посидела на кровати, прислушиваясь к тишине, потом встала и подошла к окну. Стекло было холодным — она коснулась его пальцами, и прохлада побежала по руке, успокаивая. Рука потянулась к засову, остановилась в дюйме от металла. Она смотрела на него, чувствуя, как внутри нарастает знакомая борьба. Сделать это легко: просто сдвинуть, просто впустить ночной воздух, просто... Она отдёрнула руку, отошла от окна, легла обратно, натянула одеяло до подбородка. Долго смотрела в потолок, пока веки не отяжелели.

Три дня его не было в университете. Кэтрин приходила на пары, садилась на своё обычное место, но стул рядом оставался пустым. Она ловила себя на том, что то и дело бросает взгляд на дверь, когда слышит шаги в коридоре. Каждый скрип половиц заставлял сердце замирать, а потом обжигало разочарование — это был не он. По вечерам она задерживалась в аудитории, перебирала кисти, раскладывала по местам карандаши, лишь бы не идти домой, где в столе лежала чёрная коробка. Но домой всё равно приходилось возвращаться.

Она не знала, радоваться его отсутствию или тревожиться. Мысли возвращались к нему снова и снова, к той ночи в пентхаусе, к коробке, спрятанной в ящике стола. Она не открывала её, не прикасалась, но чувствовала присутствие этого предмета каждой клеткой. Иногда, когда она доставала чистый лист бумаги или искала стёрку, пальцы натыкались на бархат, и она отдёргивала руку, будто от огня.

Однажды, перебирая старые наброски, она случайно сдвинула коробку с места. Та глухо стукнулась о стенку ящика, и Кэтрин замерла, прислушиваясь к биению собственного сердца. Она смотрела на неё долгую минуту, потом быстро закрыла ящик и вышла из комнаты, даже не взяв то, за чем пришла.

Вечером четвёртого дня Кэтрин оделась в строгое тёмно-синее платье, застегнула все пуговицы до горла, стянула волосы в тугой пучок, поправила крестик на груди. В зеркале отражалась знакомая девушка — та, какой её знали прихожане, какой её хотел видеть отец. Она смотрела на своё отражение и не понимала, кто смотрит на неё в ответ. Девушка, которая неделю назад стояла на коленях в пентхаусе, и девушка, которая сейчас собиралась на вечернюю службу, казались двумя разными людьми. Кэтрин опустила глаза и вышла из дома.

Церковь Святого Сердца встречала её запахом ладана и старого дерева. Вечерняя служба только началась, прихожан было немного — старики, женщины с детьми, несколько знакомых лиц. Кэтрин села на скамью в третьем ряду, сложила руки на коленях, устремила взгляд на отца, стоящего у алтаря. Его голос лился под своды, слова псалмов успокаивали, возвращали в привычную колею. Здесь всё оставалось правильным, здесь всё сохраняло смысл.

Дверь скрипнула.

Кэтрин не обернулась — не хотела отвлекаться, но по тому, как зашевелились прихожане, как кто-то обернулся, кто-то зашептался, поняла: вошёл кто-то необычный. Лампады на мгновение дрогнули, будто от сквозняка, или это только показалось.

Женщина скользнула по проходу бесшумно, но каблуки её всё же отбивали дробь — уверенную, грациозную. На ней был строгий чёрный костюм: пиджак, юбка-карандаш, блузка отсутствовала, и в вырезе открывалась ложбинка, а ткань пиджака подчёркивала каждый изгиб. Волосы цвета тёмного шоколада уложены в идеальную волну, падающую на одно плечо. Она двигалась так, будто знала, что на неё смотрят, и это её забавляло. Кэтрин перевела взгляд на отца: он продолжал службу, не отвлекаясь, и это помогало ей сосредоточиться.

Женщина села рядом — единственное свободное место оказалось именно здесь. Кэтрин почувствовала запах дорогих духов, сдержанных, с нотками дерева и чего-то неуловимого. Она сидела прямо, сложив руки на коленях, и смотрела на алтарь с таким вниманием, будто каждое слово имело значение — или делала вид. Кэтрин заметила, что женщина не крестится, не повторяет молитвы; просто сидит и смотрит, и от этого становилось не по себе.

Служба тянулась медленно. Кэтрин чувствовала чужое присутствие кожей — как тогда, когда он садился рядом, но здесь было иначе: здесь присутствовало любопытство, а не тот жар.

Женщина слегка повернула голову в её сторону, губы чуть дрогнули в улыбке.

— Скажите, — голос её звучал тихо, чтобы не мешать службе, но в нём слышалась бархатная хрипотца, — я смогу отпустить грех? После служения можно пройти к пастору в кабинку на исповедь?

Кэтрин моргнула, возвращаясь в реальность. Голос женщины прозвучал слишком громко для этого пространства — она оглянулась, но никто, кажется, не обратил внимания.

— Конечно, — ответила она шёпотом. — Многие как раз после службы и идут. Поговорить с пастором, отпустить грехи.

Женщина кивнула, и в её глазах мелькнула благодарность. Они просидели рядом до конца службы — молча, но в этом молчании чувствовалось что-то странное, почти интимное.

Когда отец закончил, прихожане зашевелились, зашуршали одеждами. Кэтрин поднялась, указала на боковой проход.

— Кабинка там. Пастор скоро подойдёт, вы можете подождать внутри.

Женщина улыбнулась — открыто, легко — и протянула руку. Кэтрин заметила, какая она ухоженная: пальцы длинные, кожа гладкая, на запястье — тонкий золотой браслет. Маникюр безупречный и короткий, без лишних украшений. Всё в её облике говорило о мире, где время течёт иначе, где женщина может позволить себе быть прекрасной, не чувствуя за это вины.

— Меня зовут Сирена, — сказала она.

Кэтрин вложила свою ладонь в её, чувствуя прохладу.

— Кэтрин.

Сирена задержала её руку на секунду дольше, чем требовали приличия, опустила взгляд на пальцы Кэтрин — туда, где въелась краска под ногти, где мозоли от карандаша и кистей оставили свой след.

— Вы рисуете, — сказала она утвердительно.

— Да, — растерянно ответила Кэтрин. — Учусь в академии.

Сирена отпустила её руку, улыбнулась краешком губ.

— Это видно. — Она кивнула на пальцы Кэтрин. — Такие руки бывают только у тех, кто много работает с кистью. Или с резцом. Искусство не скрыть.

Она развернулась и направилась к кабинке, ступая так же грациозно, как вошла. Каблуки отбивали дробь, и прихожане расступались перед ней, провожая взглядами. Кэтрин осталась стоять у скамьи, глядя ей вслед. В голове крутилось: «Сирена. Красивое имя. Необычное». И ещё — она угадала про руки. Сразу, с одного взгляда. В её голосе, в манере держаться чувствовалось что-то от людей искусства — та уверенность, которая бывает у тех, кто знает цену красоте. Кэтрин вдруг поймала себя на мысли, что восхищается этой женщиной: её спокойствием, её ухоженностью, тем, как легко она вписалась в пространство, где всё для неё оставалось чужим.

Она медленно двинулась к выходу, но перед дверью задержалась, обернулась на кабинку. Та была закрыта. За тонкой перегородкой угадывался силуэт женщины — прямая спина, руки, сложенные на коленях. Рядом, в своей половине, уже стоял отец. Сирена не крестилась, не склоняла голову — просто сидела и смотрела. Или ждала.

Кэтрин вышла на улицу. Вечерний воздух пах сыростью и опавшими листьями. Она глубоко вдохнула, пытаясь унять странное беспокойство. «Искусство не скрыть» — эти слова застряли где-то под рёбрами.

Она пошла домой, и всю дорогу в голове крутились детали: ухоженные руки, золотой браслет, идеальная укладка. Всё это было из другого мира — мира, где женщины умеют быть красивыми, не оглядываясь на чьё-то неодобрение. Мира, куда ей вход был заказан с детства.

Остановившись у своего дома, она обернулась. Улица оставалась пустой, только фонари отбрасывали жёлтые круги на мокрый асфальт. Поднявшись в комнату, Кэтрин закрыла дверь, подошла к столу. Замерла. Потом медленно открыла ящик. Коробка лежала на месте, и в тусклом свете лампады бархат казался почти чёрным. Кэтрин протянула руку, коснулась его — ткань была прохладной, гладкой. Пальцы скользнули по крышке, остановились на краю. Она могла открыть. Могла взять то, что внутри. Могла сделать этот выбор.

Она отдёрнула руку и закрыла ящик.