Ужин тянулся бесконечно. Кэтрин сидела напротив отца, механически перекладывая вилкой кусочки запечённой рыбы, и кивала в ответ на его рассказы о прихожанах. Голос пастора звучал, но слова рассыпались, не достигая сознания — перед глазами стояло другое: темнеющее небо, огни парка внизу, его лицо в нескольких сантиметрах.

— Дочка, ты сегодня какая-то рассеянная, — заметил пастор Мур, откладывая салфетку. — Всё в порядке?

— Да, папа, — улыбнулась она через силу. — Просто устала. Много занятий было.

Он посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом — тем самым, от которого в детстве невозможно было ничего скрыть. Но сейчас Кэтрин отвела глаза первой.

— Иди отдыхай, — мягко сказал он. — Завтра новый день.

Она поднялась, чмокнула его в щёку и почти выбежала из кухни, ощущая, как внутри всё дрожит.

В своей комнате она прислонилась к двери спиной и закрыла глаза. Воспоминания нахлынули с новой силой: прикосновения его пальцев к её коже, жар его губ, интонации его голоса. «Сегодня будет жарко». Она тогда не поняла. А теперь...

«Это грех, — подумала она. — То, что я чувствую — грех. То, что позволила — грех».

Кэтрин разделась и встала под прохладные струи душа, надеясь смыть с себя это липкое, сладкое наваждение. Вода стекала по телу, но память хранила его прикосновения — там, где он гладил, где целовал, где оставил маленький синяк на шее.

Она провела пальцами по этому месту и вздрогнула — не от боли.

Выключив воду, она завернулась в полотенце и подошла к шкафу. Длинная ночная сорочка из белого хлопка — подарок тётки на прошлое Рождество — скользнула по телу, скрывая всё, что должно оставаться скрытым. Кэтрин завязала тесёмки на горловине, поправила кружево на рукавах и подошла к окну.

Оно было открыто. Ночной воздух врывался внутрь, колыхая занавески.

Она замерла, глядя в темноту. Сердце билось где-то в горле. «Я знаю, что он придёт. Я боюсь этого. И я этого жду. Господи, прости меня, я жду этого».

Кэтрин отвернулась от окна и подошла к иконе в углу комнаты. Старый образ Пресвятой Девы Марии с Младенцем висел на уровне её лица — тёмный лик, тусклый свет лампады. Рядом стояла тонкая свеча, которую она зажигала в особо важные моменты. Пальцы дрожали, когда она подносила спичку к фитилю. Пламя вспыхнуло, затрепетало, отбрасывая живые тени на лик Богородицы.

Перед этой иконой молилась ещё её бабушка. Перед этим образом она сама училась складывать руки и шептать первые в жизни слова к Богу.

Она остановилась перед иконой, сложила ладони. Тишина давила на уши. Где-то в коридоре мерно тикали старые часы, отсчитывая секунды перед чем-то неизбежным.

— Господи, — начала она шёпотом. — Прости меня, грешную. Прости за мысли мои нечистые, за желания мои плотские...

Она запнулась. Слова не шли. В голове царила пустота, и одновременно её переполняло слишком много всего.

— Отче наш, — выдохнула она, начиная заученную с детства молитву. — Иже еси на небесех! Да святится имя Твое...

Она не слышала, как он вошёл.

Только почувствовала — спиной, каждой клеткой — чьё-то присутствие за спиной. Воздух стал иным, тяжёлым, наполненным им. Запах его парфюма, терпкий и древесный, смешался с тонким ароматом ладана, пропитавшим комнату.

Кэтрин замерла, не смея обернуться. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Часы в коридоре продолжали тикать, но этот звук теперь казался оглушительным.

— Не останавливайся, — раздался тихий, властный голос за спиной.

Она узнала его. Конечно, узнала.

Волна жгучего, запретного возбуждения прокатилась по телу, концентрируясь внизу живота. Она хотела обернуться, посмотреть на него, но этот голос — командный, низкий — приковал её к месту, заставил смотреть прямо перед собой, на лик Девы Марии.

— Да приидет Царствие Твое... — продолжила она, и голос дрогнул, сорвался.

Он подошёл ближе. Она ощущала его тепло, его дыхание на своей шее. Пальцы — лёгкие, умелые — коснулись тесёмок на её затылке. Одним движением он развязал их.

Сорочка скользнула вниз по плечам, по груди, по животу и мягкой тканью упала к её ногам. Кэтрин осталась стоять перед иконой совершенно голая. Холодный воздух коснулся сосков, и они тут же затвердели, стали чувствительными до боли. Жар от его близости оказался сильнее уличной прохлады.

«Я должна закричать. Позвать отца. Но я не могу. Я хочу, чтобы он смотрел на меня. Чтобы он касался меня. Это грех, но я хочу».

Она инстинктивно дёрнулась, пытаясь прикрыться руками.

— Тише, — прошептал он, и в этом шёпоте не слышалось приказа — только ласка. — Отпускай свои грехи.

Он обошёл её, медленно, хищно, и остановился перед ней. Теперь она видела его лицо, освещённое дрожащим пламенем свечи. Огонь играл на его скулах, в глазах, делая его похожим на существо из иного мира. Он стоял между ней и иконой, загораживая собой лик Девы Марии.

«Демон, — подумала она. — Искушающий демон между мной и Богом».

— Продолжай, — скомандовал он тихо, глядя ей в глаза.

Она открыла рот, чтобы возразить, но из груди вырвалось только:

— Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли...

Он опустился перед ней на колени.

Она смотрела, как он склоняется всё ниже, и не могла пошевелиться. Над его головой, прямо перед ней, висела икона. Лик Девы Марии взирал на неё с бесконечной печалью. А между ними — он, стоящий на коленях, с лицом прямо перед её лоном.

«На коленях перед ней, — мелькнуло у Кейна. — Кто бы мог подумать — Кейн Вулф на коленях. Но она стоит того».

— Хлеб наш насущный даждь нам днесь... — выдохнула она, глядя в глаза Богородице.

Его губы прижались к её лобку. Поцелуй. Нежный, почти благоговейный. Его губы — горячие, мягкие — касались там, где никто и никогда не касался. По животу разлилось тягучее, сладкое тепло. Кэтрин замерла, боясь дышать, но взгляд не отводила от иконы.

— И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим...

Его язык скользнул между складок, находя влагу, которой она так стыдилась. Она ощущала, как соки буквально текут из неё, как предательски мокро становится между ног, и стыд смешивался с острым, животным удовольствием. Он провёл по ней, собирая эту влагу, и нащупал клитор — ту самую чувствительную точку, о которой она знала только из смутных намёков в разговорах подруг.

— О Боже... — вырвалось у неё, но это не был возглас молитвы.

— Если ты остановишься, остановлюсь и я, — произнёс он, встречаясь с ней взглядом.

Его глаза казались тёмными, почти чёрными в этом свете. В них отсутствовала насмешка. Только обещание.

Она перевела взгляд обратно на икону.

— И не введи нас во искушение... — зашептала она, зажмурившись на мгновение, но тут же открыла глаза — она хотела, должна была смотреть на лик Девы Марии.

«Я смотрю на Деву Марию и думаю — видит ли она меня? Видит ли, как я таю под его языком? Осуждает ли? Или понимает?»

Его язык продолжил. Он высасывал её клитор, нежно, ритмично, и всякий раз, когда он касался его, по телу прокатывалась дрожь.

«Она пытается молиться, а я делаю так, что слова превращаются в стоны, — подумал Кейн. — Это ли не власть?»

Он заметил, как она дрожит, как соки текут всё обильнее. Усмехнулся уголками губ — и осторожно, почти невесомо, закинул её ногу себе на плечо.

Кэтрин пошатнулась, но устояла. Теперь она стояла на одной ноге, другая покоилась на его плече, полностью открытая перед ним. Она ощутила, как напряглись мышцы бедра, как он прижимает её ногу к себе. Перед Богом. А между ними — он, стоящий на коленях, с лицом, уткнувшимся в её самое сокровенное.

— ...но избавь нас от лукаваго, — выдохнула она, глядя прямо в глаза Деве Марии.

Его язык вернулся к делу. Он обводил клитор, дразнил, нажимал, отступал. Изредка скользил ниже, касаясь самого входа в неё — девственного, нетронутого — но не проникал. Только дразнил, дразнил, сводя с ума.

Кэтрин уже не могла стоять ровно. Она опиралась рукой о стену, пальцы другой вцепились в его волосы. Молитва превратилась в бессвязный шёпот, но она продолжала смотреть на икону, не смея отвести взгляд. Пламя свечи металось от сквозняка, бросая живые тени на лик Богородицы — казалось, сама Дева Мария неодобрительно качает головой.

— Яко Твое есть Царствие и сила и слава... о Господи...

Он ускорился. Его язык двигался быстрее, настойчивее, всасывая, лаская, доводя до грани. Она ощущала, как внутри закручивается тугая пружина, как мир сужается до его рта, его языка, его пальцев, сжимающих её бедро, и до лика Девы Марии, который, казалось, взирал прямо ей в душу.

— ...во веки веков... — выдохнула она, уже не понимая, что говорит.

— Аминь, — прошептал он ей в самое лоно, и это слово стало последней каплей.

— Аминь! — выкрикнула она в тот самый момент, когда оргазм взорвался внутри неё.

Внутри всё сжалось и разжалось в диком, пульсирующем ритме, волны шли одна за другой, вышибая воздух из лёгких. Она кончила, выгибаясь, запрокидывая голову, но глаза её оставались открыты — она смотрела на икону, когда волны наслаждения прокатывались одна за другой. Свеча перед иконой мигнула в последний раз и погасла, будто сам свет не выдержал этого зрелища.

Она кончила на слове «аминь», глядя в глаза Деве Марии.

Кейн отстранился, поднялся с колен. Смотрел на неё сверху вниз — раскрасневшуюся, тяжело дышащую, с влажным лицом и блестящими глазами, всё ещё не сводящую взгляда с погасшей свечи и тёмного лика. Такой прекрасной она ещё не была.

«Аминь, — подумал он. — Теперь это слово навсегда останется связано с оргазмом. С моим языком. Со мной».

Она медленно перевела на него взгляд. В нём смешались стыд, испуг и благодарность.

— Ты... — выдохнула она.

Он улыбнулся — мягко, почти нежно. Пальцем провёл по её щеке, стирая слезу.

— Хорошая девочка, — прошептал он. — Очень хорошая.

И, не говоря больше ни слова, развернулся и шагнул к окну. Через секунду его силуэт исчез в темноте.

Кэтрин осталась стоять перед иконой, нагая, влажная, дрожащая. Ноги подкашивались, она медленно опустилась на пол, не в силах стоять. Смотрела на лик Девы Марии, едва различимый в темноте — свеча погасла. Тот взирал на неё с той же бесконечной печалью, что и всегда. Или, может быть, с укором.

— Прости меня, — прошептала она. — Господи, прости меня.

Она подняла с пола сорочку, но не надела — просто прижала к груди, как дитя прижимает любимую игрушку. Посмотрела на погасшую свечу, на тёмный лик.

— Ты видела? — прошептала она. — Ты видела, что я сделала? Или что он сделал со мной?

Ответа не последовало. Только ночной ветер колыхал занавески и где-то вдалеке лаяла собака.

Она поднялась, на ватных ногах подошла к кровати и легла, нагая, не накрываясь. Ночной воздух касался разгорячённой кожи, и она вздрогнула — вспомнила его язык, его губы. Между ног снова пульсировало, напоминая о пережитом.

Кэтрин закрыла глаза и улыбнулась в темноту.

«Я не знаю, демон ли он. Но если демоны так ласкают — я хочу в ад».