Начало конца фашистского разбоя

Приходится начинать несколько издали.

Передислокация 2-й танковой армии, видимо, была известна фашистскому командованию, которое зверски ненавидит нашу армию лютой ненавистью. Однажды, когда наш эшелон грузился во Фолешти, вражеские летчик разбросали листовки, в которых конкретно говорилось о 2-й танковой армии, с угрозой уничтожить её. У гитлеровского командования были веские основания так ненавидеть нашу армию. Разве могут гитлеровские генералы забыть Поныри, Ольховатку, Кромы, Курскую битву, в которой был бит последний и главный гитлеровский козырь?! И гитлеровцы с остервенением бомбят нашу армию.

17 июня 1944 г. «Летучка» была уже в Пензаради – Бессарабия, в 22 км от Бельц. В 12 часов ночи на 18 июня гитлеровцы начали ожесточенную бомбёжку станции Сев. Бельцы. Бомбёжка продолжалась до 4 часов утра. Самолёты один за другим бомбили станцию и её район. Разрушен путь. Движение остановлено на 4–5 суток. Сотни раненых. Ещё больше убитых. Сгорело около 160 тонн горючего. Сильно пострадал наш 3-й танковый корпус. Не везёт ему. Повторилась история Дарницы под Киевом.

На следующий день, 19-го, фашисты на заре, рано утром сделали ещё один большой варварский налёт на Бельцы. Обрушили сотни бомб в расположение нашего хирургического госпиталя № 5213, в котором начальником Мария Сергеевна Буракова. Прямым попаданием бомбы в один из окопов посредине улицы было убито 12 человек медицинского персонала, искавших спасения в окопе, и 6 человек было тяжело ранено, только двое отделались такими ранениями, которые позволяют надеяться на выздоровление. Среди убитых – врач, комсомолка, и толстяк добродушный, очень хороший товарищ – Целлер[244].

С начальником санитарного отдела армии полковником Михаилом Ивановичем Чеботаревым[245] ездили на ст. Фолешти, на место погрузки нашего эшелона. По дороге, в поле, остановились около одной огромной черешни и полакомились вкусной сочной ягодой.

23 июня «Летучке» пришлось расположиться в балке, в 2–3 км от ст. Фолешти. Разрушены пути. Железнодорожное сообщение прервано. Жить в вагонах на станции невозможно.

В балке пришлось простоять до 25 июня, когда мы погрузились в эшелон за № 40071 и поехали в сторону Бельцы. Но и при погрузке не всё обошлось благополучно. Утром в наше расположение на путях прилетели два орудийных снаряда. Оба снаряда упали подле машин. К счастью, ни один, ни другой снаряд не разорвались. А два дня назад в двух товарищей, лежавших на горке, было сделано несколько винтовочных выстрелов. Одна пуля пролетела над головами, вторая – сбоку. Кто стрелял? Тайна гор Бессарабии.

Авторитет гитлеровского командования в наших глазах падает с каждым днём. В бессильной злобе своей оно идёт сейчас на всякие глупости, недостойные серьёзного командования. Они разбросали дурацкие листовки, в которых глумятся над нашей армией и призывают сдаваться в плен, обещая сдавшимся все прелести жизни, угрожая всё равно «покончить со 2-й танковой армией на другом фронте». Эти листовки вызывают весёлое настроение, так как красноречиво говорят о том, что гитлеровское командование уже чувствует своё бессилие сломить нашу мощь в открытом бою.

25 июня, когда эшелон стоял на ст. Реутцель, под Бельцами, нас снова бомбили. Но дружная и слаженная работа прожекторов и зениток быстро обратили фашистов в позорное бегство.

Эшелон едет в направлении Могилёва-Подольского. По эшелону прошёл слух, что нашу армию отведут на формирование за 320 км от Москвы по Киевской железной дороге. Однако в дальнейшем всё переменилось. События развивались так, что нужда в нашей армии сказалась много раньше и она с ходу ввязалась в преследование противника, у которого дела, видимо, складывались день ото дня всё хуже. Остался позади Днестр, Бессарабия. Прощай, Бессарабия, страна узкополосицы, кукурузы, подсолнечника, винограда и черешни, растущей дико в твоих лесах. Память о тебе, отбросив и предав забвению всё плохое и тёмное, сохранит мне тёплые ласковые солнечные воспоминания, а соблазнительница мечта всегда при воспоминании о тебе будет рисовать мне твоё будущее, как страны пышных садов, сочных виноградных кистей, абрикосов, дынь, арбузов и необозримых отар овец, стад молочного скота и табунов резвых коней. Природа дала тебе всё и определила твоё бытие, как счастливое. И оно будет таким!

…Проехали Жмеринку, Винницу и 29-го были уже на польской территории в Ровно, а в 18 часов в Сарнах. Весь путь от Днестра – потрясающая картина разрушений, опустошений, ужасов войны – разбоя. Однако, наряду с этим и добрые признаки начавшегося разгрома фашистских полчищ. По пути нашего следования масса подбитых фашистских танков, сгоревших автомашин, противотанковых орудий и прочего. Всё также говорит о том, что мы едем по пути отступающего противника, нажимаем на него.

Волнующая картина представилась нам по дороге от Казатина. Здесь дорога идет дремучими лесами с болотами. А раз леса – значит и партизаны должны быть, и они были. Свидетельствуют об этом станционные здания. Здесь каждая станция превращена фашистами в небольшую крепость. Станционные здания, даже уборные, обнесены защитным валом высотой 1,502 метра. Вал состоит из двух стен из слег с простенком между стенами в 50–80 см, простенок заполнен либо слегами же, либо песком, а то и тем и другим вместе. За этими валами-крепостями работали станционные служащие и отсиживались от партизан фашисты. Валы сделаны очень тщательно и аккуратно. Но они не помогли фашистам. Им пришлось драпать под неодолимым натиском Красной Армии. Тоже, вояки! Вздумали в снежные крепости играть с Красной Армией. Вот и доигрались…

Мы на станции Чарторыск. Станция укреплена значительно капитальнее предыдущих: стены выше, лес толще, простенок шире и заполнен камнем. Партизаны ушли с Красной Армией, а в крае стали разгуливать бандеровцы. Бандеровцы неуловимы. Днем, как и все, каждый из них занимается своим делом, а ночью выходят на разбой. Мстят местным жителям. Подсиживают военнослужащих. Вот прошлой ночью остановили машину и оставили после себя 7 трупов изуродованных военнослужащих. Здесь уверяют, что генерал Ватутин[246] был ранен бандеровцами, напавшими на его штаб и перебившими всех людей штаба.

В Чарторыске 1 июля мне пришлось наблюдать такую картину. На улице сгрудилось около чего-то большая толпа людей. Преимущественно военнослужащих. Подошёл и я. На земле лежал по пояс раздетый человек, в кальсонах, босой. Какой-то лейтенант обстригал лежавшему усы и бороду. Голова лежавшего была уже обстрижена крупными валами, как стригут баранов. Когда человек сопротивлялся, руки ему натуго стянули ремнём. Обезображенный человек лежал с закрытыми глазами, точно мёртвый, не подавая признаков жизни. В толпе раздавались ядовитые шутки, насмешки.

Лежавший начал подавать признаки жизни, открывая один глаз, только после того, как кто-то пучком соломы стал водить ему по лицу. Оказалось, что это бандеровец, в усах и бороде, под мирного жителя, был пойман на станции, где он занимался шпионажем.

Чем всё кончилось, я не знаю, так как торопился к эшелону. Мы разгружаемся. Под Москву, окончательно, не едем. 2-я танковая включена в 1-й Белорусский фронт, которым командовал генерал армии К. К. Рокоссовский. Фронт еще 24 июня перешел в боевое наступление в Варшавском направлении.

У эшелона радовала картина разгрузки. Разгрузка проходила при высоком моральном подъеме. Едва поезд успел остановиться, как застучали топоры, молотки. Сбивались колодки, удерживавшие на платформе колеса машин. Ещё не сбиты колодки, а мотор уже заведён, гудит, выбрасывает сизый дымок. Люди прилаживают сходни, с шутками, смехом, громким говором. Ещё минута, и машина срывается с места, делает несколько движений взад и вперёд и, наконец, сползает с платформы, а очутившись на земле, она уже понеслась с разгрузочной площадки. И тут же по сходням выводят насмерть перепуганного бычка. Он упирается. Его подталкивают, и он скользит вниз по сходням, вызывая смех людей.

Сложно проходит разгрузка лошадей. Но вот они выведены из вагонов, тотчас же запряжены, повозки нагружены ящиками и через минуту лошади уже мчатся от станции. Оживление незабываемое! Оно как-то само собой выливается в бурный живой боевой поток, устремленный на запад. Всё в движении. Всё живёт новой походной жизнью, и любо посмотреть со стороны на расцветающую радость людей.

По дороге в лес подле ст. Маневичи встретили новые танки: чистенькие, только что сошедшие с конвейера. Это дар Урала нашей 2-й танковой армии.

Поскольку 2-я танковая включена в 1-й Белорусский фронт, значит, мы идём на Берлин – нашу конечную цель. Итак, в наступленье, к победному концу. Раз погнали фашистов, раз дрогнули их полчища, нас не остановить. Уже подсчитали ещё в Ровно, что до Берлина 800 км ровно.

Гитлеровцы не оставляли нас в покое в лесу Маневичи. 4 и 5 июля они произвели бешеный налёт на лес.

В лесу бомбёжка носит особо грозный характер. Лесное эхо откликается и множит стук зениток, трескотню пулемётов, взрывы бомб. Грохочет лес диким грохотом, и кажется, восстали все злые могущественные силы ада и швыряют на людей изделия своей адской дьявольской лаборатории. При свете десятков ракет противника лес окрашивается в зловещий красноватый оттенок. А тут ещё гирлянды трассирующих разноцветных пуль создают чудовищную иллюминацию.

Но все эти воздушные атаки врага не имеют ни военно-стратегического, ни экономического значения. Они лишь свидетельствуют о его тупости, тупости звериной, вызывающей острое чувство ненависти и презрения к врагу.

Надо отметить геройский поступок ребятишек, оставшихся неизвестными. На перегоне Житомир – Ровно, на спуске, наш эшелон встретила толпа ребятишек. Они усиленно махали руками и давали понять, чтобы поезд остановился. И поезд остановился. Оказалось, что ребятки видели, как бандиты заминировали дорогу на спуске. Проверили. Дети были правы. Дети рассказали также, где скрываются бандиты. Послали облаву. Захватили шестерых. Старики. Обросли. Чумазые. Самостийники Украины. Вторичная облава захватила ещё несколько человек. Дети не побоялись последующей мести со стороны родственников и дружков бандеровцев.

Видимо, разложение начинается даже среди гитлеровского генералитета, для которого военная катастрофа вермахта очевидна. Не проходит дня, чтобы не сдался в плен какой-либо генерал, доведенный стремительным наступлением Красной Армии до отчаяния, до полного морального разложения. На нашем 1-м Белорусском фронте за 17 дней нашего наступления сдались в плен 18 генералов. Сегодняшний № «Ленинского Знамени» от 12 июля (1944 г.) принёс известие о сдаче в плен ещё одного генерала.

В то же время у нас не только крепнет наступательный порыв на фронте, но проводится большая организаторская работа в тылу. Показатель? Московские газеты мы получаем самолётом, на второй день по снятии их со станка. А что значит для нас сейчас газета «Правда»? Это тоже снаряд могучий силы, вдохновляющий и мобилизующий дух масс.

А бывает и такое. 15 июля. Стоим в лесу. Дневной зной в 40–45° сменился вечерней ласковой прохладой и вечерней тишиной. Истомлённые дневным знаем люди вышли из палаток, землянок, шалашей. Вечерняя прохлада оживила людей. Послышался разговор, шутки, смех. В это оживление вдруг врывается звук какой-то томительной, страстной мелодии. Это завели патефон. В стороне заиграла гармоника плясовую с бесхитростной монотонной мелодией: тырь-тырь-ганатырь… Под шлепки кто-то отплясывает «русскую». С другой стороны тоже гармошка, играет вальс «Дунайские волны». Из глубины леса слышится песня. Поёт хор мужских голосов со звонким по-особому в вечернем воздухе тонким подголоском. И ещё где-то хор. Первая гармонь перешла на Камаринскую. Патефон – на фокстрот. И лес ожил, заговорил, заиграл, запел, засмеялся…

Вольная жизнь лесных людей, четвертый год кочующих по родной земле, по её раздольным полям, по её дрёмным лесам, по её цветущим лугам и болотам, привыкшим, как к чему-то самому нормальному, спать под ёлкой, на кочке, на ящике, просто на земле.

Будто это не грозная для врага армия, а пикник заводского коллектива, после трудового дня выбравшегося в лес, отдохнуть, попеть, плясать…

И вдруг тревожное:

– Воздух! Воздух!! Воздух!!!

Замолкли гармошки. Замолк патефон. Замолкли песни. На полуслове оборвался звонкий подголосок. В мгновенно наступившую тишину ворвался гул вражеских самолётов. Слово получили наши чудесные зенитки.

Наутро «Летучка» передислоцировалась километров за 60 по маршруту: Маневичи, Черываха, Ивановка, Рудка, Сиповицка, Гулька, Любитовска, Буднище, колония Любятинска, лес – чудеснейшая роща сосновых гигантов, с гигантом дубищем возле нашей палатки. Кругом полное безлюдье. Ни единой живой души. Рядом с нашей рощей, на её опушке, стоит деревянный дом, одноэтажный, единоличника-хуторянина. Дом необитаем. Ставни окон вынуты. Двери сняты. Он хранит трагическую тайну. Рядом с домом три сиротливые могилки: мужа, жены, дочурки. Каждая могилка с крестом, обложена дёрном. На могилках консервные банки с цветами лилий и полевых пунцовых маков. Это забота второй дочери убитых, выданной замуж в недалекий хутор. Убийцы – польские бандиты. Убитые – переселенцы украинцы. А убиты будто бы за то, что имели связь с русскими партизанами.

По дороге в сосновую рощу мы встречали великое множество оставленных фашистами без боя оборонительных рубежей: окопы, пулемётные гнёзда, дзоты, сделанные на редкость тщательно, по линейке, да так, что нашим садовникам не грех поучиться здесь приёмам одерновки. Это ли не показатель начала конца?!

А вот ещё какие важные обстоятельства. 20 июля я получил приказ передислоцироваться с имуществом боевого обеспечения в Холмском направлении, по маршруту: Скибы, Любомль, Куты, Заполье, Близнецы. Но и здесь дали новый маршрут: Островки, Перкурка. Остановился с госпиталем недалеко от Перкурки и тут же получил ещё новое назначение: двинуться дальше, за Западный Буг, за границу, в направлении на Холм. Гитлеровцы отступают. Мы гоним их, и они пока успешно драпают на запад с колоссальными потерями в людях и технике.

Наш наступательный натиск потрясающей силы. Мы едем второй день и видим в дороге живую лавину, движущую стремительным потоком на запад: машины, повозки, кони, волы, мотоциклы, танки, самоходные орудия, тягачи… Дорога слишком узка. Не вмещает потока. Местами едем в 3 и даже в 4 ряда, по необходимости небольшими бросками. Хорошо, если без остановки проедем 100–200 метров. Чаще делаем остановки через 10–30 метров. Но движемся мы каким-то совершенно исключительным по мощности и устремленности неудержимым железным потоком на запад. У нас вдосталь и техники, и горючего.

Неугомонный гул машин. Воздух сизый от дыма и насыщен запахом горючего. Лес окутан сизой дымкой.

21 июля части нашей 2-й гвардейской танковой армии в составе 1-го Белорусского фронта вышли в государственной границе СССР с Польшей, и в тот же день был издан исторический декрет о создании Войска Польского под командованием ген. – лейтенанта Берлинга[247]. Положено начало освобождения братского польского народа от фашистского ига.

…Западный Буг остался позади. 22 июля около 17 часов остановились в Пуга́чеве. Гитлеровцы ушли отсюда только накануне. Мы едем буквально по их следам. В наш приезд в Пуга́чев здесь ещё пылало пожарище. Дымились остатки зданий. А среди пожарищ уныло, с озабоченными лицами ходят погорельцы-поляки, ворошат пепелища, что-то ищут, достают, вытирают слёзы с глаз.

На улицах Пуга́чева немало поляков-партизан, в национальных костюмах, с бело-красными повязками на рукавах, в конфедератках. В канун нашего приезда польские партизаны убили 11 гитлеровцев. И в день же нашего приезда хоронили одного партизана, убитого немцами. Большая процессия со знамёнами, красными флагами, с отрядом вооруженных гневных партизан.

Ехали мы в Пуга́чев по маршруту: Бахуст Хутча, Вулька Цицовка, Поповка, Цицов. В маршрут входила ещё Глембовка, но в Глембовку мы не попали, так как в одном месте оказался взорванный мост.

А вот ещё один показатель. По дороге трупы лошадей, фрицев, техники. Я подошёл к трупу одного фрица. Он был уже в одном белье, разут. Бельё тонкое, шёлковое, чёрная шёлковая фуфайка. Высокий лоб. Зачёсанные назад волосы, остаток дерзкого вызывающего лица. Этот, видимо не рядовой фриц, лежал недалеко от края дороги. Тут же рядом с трупом валялся парабеллум… Стыд за позорное отступление и бездарное военное руководство заставили этого почти юношу преждевременно закрыть свои глаза навеки.

Встречающиеся пленные фрицы и власовцы оборваны, озлоблены, понуры.

25 июля, во время стоянки «Летучки» в лесу, близ селения Немцы, километрах в 25 от Люблина, произошло неожиданное.

В лесу оставался большой склад снарядов гитлеровцев. Отступая к Любину, они не успели вывезти склад и бросили его. И вот днём на наших глазах к одному из штабелей снарядов подъехала машина. Из машины вышли 6 фрицев и начали быстро грузить снаряды. Произошла маленькая перестрелка. Два фрица были ранены. Остальные сдались. Оказалось, что пленные из фашистской дивизии, оставшейся у нас в тылу. У дивизии вышли снаряды и фрицы приехали сюда, не зная, что творится кругом.

К вечеру «Летучка» была уже в Люблине.

На улицах Люблина небывалое оживление. Местами на тротуарах танки. Тротуары запружены женщинами, детьми, – обязательно с букетами цветов в руках. Одаривают нас приветливой улыбкой. Цветы на балконах. На домах развеваются полотнища бело-красных национальных флагов возрождающегося к новой жизни польского народа.

Поляки уже создали свою армию, по образу и подобию Красной Армии. Вот машины с польскими национальными частями. Солдаты в национальном обмундировании и так же непременно с букетами цветов бело-красных тонов, как символ национальной гордости и радости. Порядок на улицах сторожит национальная милиция, очень хорошо и даже любовно нарядно экипированная, несмотря на то, что Любин только вчера очищен Красной Армией от гитлеровцев. У милиционеров бело-красные повязки на руках.

Польский народ торжественно встречает своё освобождение.

По улицам Люблина в 3–4 потока идёт наша боевая техника. Тут же проводят незадачливых вояк пленных фрицев: грязных, в крови, ошеломлённых происшедшим, обезумевших от ужаса. Фрицы встречают заслуженные ядовитые шутки, насмешки и даже довольно недвусмысленные жесты.

На стоянку «Летучки» на окраине города, под липами, утром чуть свет пришли польские дети и каждому из нас поднесли по большому букету цветов.

24 июля (1944 г.) вместе с боевыми частями нашей армии в Люблин вошёл командарм 2-й танковой генерал-полковник С. И. Богданов[248]. Он ехал на машине. Во время уличного боя командарм бесстрашно вышел из машины, но тут же был ранен разрывной пулей в правое плечо.

До Варшавы 150–160 км. Наши части уже за 50–60 км от Люблина по Варшавскому шоссе. Где-то недалеко от Люблина лагерь смерти «Майданек».

Шоссейная дорога Люблин – Варшава под ожесточенным обстрелом гитлеровцев. Они не успели создать здесь долговременного оборонительного рубежа и ограничились только пулеметными гнездами. Пулеметы причинили нам немалый урон. Из общего числа раненых, прошедших, например, через наш госпиталь № 5213, до 25 % ранено из пулемёта. На шоссе ранены три товарища из нашего санитарного отдела.

Озлобленные своими неудачами фрицы хулиганят. Нет-нет, да и залетит над Люблином вражеский самолёт, сбросил куда попало свой бомбовый груз и утёк.

Наша 2-я танковая вырвалась далеко вперёд. Три дня нет газет, писем. Нет даже армейской газеты «Ленинское знамя». Неизвестно, где отстала наша полевая почта. Мы так стремительно пробиваемся на запад, что тылы отстали. И мои товарищи, оставшиеся в сосновой роще, до сих пор там. Нет машин. Они в бою. Наши части уже километров сто за Люблином и в полсотне километров от Варшавы.

Непрерывным живым потоком идут наши части в варшавском направлении. Вместе с нами на освободительный штурм Варшавы идёт и Польская армия. Польские части идут с музыкой. Мы слушаем и новые песни наших друзей, и новые мотивы. Отношения с польскими частями у нас дружеские, братские.

А тем временем в Люблине ведутся большие восстановительные работы. 27 июля электростанция, разрушенная фашистами, дала первый ток. Заработал водопровод. И в тот же день, с утра до самого вечера, в городе слышался особо печальный, полный грусти, траурный перезвон колоколов в костёле. Это родственники хоронят своих родных, убитых и замученных гитлеровцами. Гроб за гробом…

«Летучка», пополненная трофейным имуществом, в Люблине стоит во дворе пятиэтажного дома, бывшей еврейской семинарии, выпускавшей раввинов. Здание очень богатое. Здесь мне попалась брошюра, выпущенная гитлеровцами в 1943 г., в ознаменование 600-летнего существования Люблина, основанного королём Казимиром в 1343 г. В этой юбилейной, тощей, в 24 страницы брошюры, гитлеровцы доказывали своё участие в росте города, его значения и своё влияние на его возвышение. Сея к себе лютую ненависть польского народа, гитлеровцы центральную площадь Люблина переименовали в «Адольф-Гитлер плац».

А вот и еще хуже. Иду по улице. Любуюсь старинной архитектурой, прохожу мимо какой-то церковки волнующей архитектуры, каменной. Она вся во мху столетий, с подслеповатыми оконцами. Иду по улочкам-закоулочкам старинной части города. И вдруг моё внимание привлекает эмалированная белая доска на стене дома. На доске надпись: «Улика нова». Но фриц под линейку красной краской обвёл каёмку у доски и перечеркнул её красным крестом накрест. А под доской прибил новую, с надписью «Нойе штрассе»… Ну, разве же можно когда-нибудь простить такое тупое издевательство и глумление над национальной честью, самолюбием, любовью к своему родному языку польского народа?!

…По улице едут три грузовика с польскими девушками. Они в военной форме. Девушки возбуждённо-радостные, со своими национальными песнями, ещё вчера бывшими под запретом тупоголовых фрицев. Почти каждый встречный приветственно машет руками девушкам, им кидают цветы, перед ними снимают шляпы. Девушки отвечают теплыми ласковыми улыбками, звонкими песнями, мановением рук.

Идут и пушки-самоходки с польскими солдатами. Им тоже масса почестей, приветствий, добрых пожеланий, напутствий.

И в этот же день с кладбища доносятся тоскующие звуки колокольчиков, глубоко волнующих душу. То ли потому просто, что колокольчики серебряные, с особым звуком. То ли потому, что говорят они о злодеяниях неслыханных. Колокольчики тихо стонут – плачут, как плачет мать над постелью любимого больного ребёнка. Колокольчики вопиют и взывают к возмездию, к восстановлению, против поработителей…

За Вислу, на Одер!

«Летучка» в Жебраке. Машин не разгружаем. Отпуск медикаментозы и перевязки производим тут же, с машин. Выполняя приказ начсанарма производить отпуск с машин, мы ещё в самом начале решительного наступления нашей армии, начатого 14 января 1945 г., грузились так, чтобы в любую минуту без труда могли выполнять наряды на медицинское имущество.

Под медикаментозную мы отвели «Студебекер». Тент с него сняли, так как он лежал слишком низко. Поставили стойки достаточной высоты, чтобы Галина могла свободно передвигаться, натянули и закрепили танковый брезент. Внутри по сторонам в два ряда поставили наши стандартные (не форменные!) ящики наиболее ходовых медикаментов из боевого обеспечения. Под ноги постелили трофейный коврик. В глубине машины, к кабинке шофера, из ящиков соорудили стол. Покрыли всё простынями, поставили весы и получилась очень удобная для круглосуточной работы медикаментозная. На случай ночной работы от аккумулятора машины провели лампочку. Находиться в медикаментозной имела право только Галина. Приёмщики имущества не надоедали ей. Галина спала тут же на ящиках.

На 16 января ночь бодрствовали. Захватило боевое настроение, не спалось. Часа в два ночи получили боевой приказ: к утру сварить не менее 200 кг противошоковой жидкости Попова № 5. Ингредиенты были у нас в достаточном количестве: морфий солянокислый, бромистый натр, ректификат, сахар.

Часам к 4 утра получили новый боевой приказ: с рассветом быть готовыми к передислокации. Для усиления нам даются ещё две машины – «Шевролет».

Передислокация! На Берлин!.. До Одера – как от Курска до Москвы. Это расстояние наша 2-я гвардейская танковая армия с непрерывными боями преодолела за 18 дней.

Жидкость Попова варили в палатке в приподнятом настроении. Пели песни, шутили, вели особо дружественный товарищеский разговор. К утру двухсотлитровая бочка была полна жидкостью Попова.

Ночью шёл обильный снег. Палатка провисала. Шестами стряхиваем снег на землю.

Вчера весь день стояла ожесточенная канонада. Земля дрожала. К вечеру канонада стихла. Красная Армия протаранила фронт захватчиков. Немцы отступают. 2-я танковая армия под Варшавой.

Утром выехали по маршруту: Жебрак, Ласкажев, Домброва, Устинец, Ольшивка, Тарновска переправа, Курки, Магнушев, Острув, Пшидвоница, Басинов, Студзянва, Попротья.

Населенных пунктов по пути мало. В Попротье – траурная картина: Братское кладбище наших героев захвата плацдарма на западном берегу Вислы. Сейчас прозвучала короткая очередь автомата – траурный салют на свежей братской могиле.

Стоим на дороге с полчаса. Получили приказ двигаться дальше, на Юзефув, по маршруту: Стшишка, Августув, Мала Божа, Дутцка Воля, Буда Михаловска – переправа, Ольшаны, Юзефув.

В воздухе эскадрилья за эскадрильей плывут на бомбёжку захватчиков наши самолёты. Величественное зрелище! Выезжаем на Варшавское шоссе. Ночью в Юзефуве.

Ночь проели на машинах. «Летучка» оживлённо работает. Очень велик спрос на жидкость Попова. Много шоковых раненых. После обеда получили новый приказ: передислоцироваться через Груец в направлении Жирардува, а под Жирардувом ждать новых указаний. В Жирардуве 2-я танковая ведёт бои.

Наша «Летучка» ехала в колонне Хирургического полевого подвижного госпиталя № 5213. Ночью остановились в каком-то небольшом населенном пункте. Хозяин хаты поляк. Он с исключительным радушием встретил нас. С рукопожатиями, объятиями и даже поцелуями. Он искренно был рад нам.

– Вы первые, – говорил он нам, – кого я встречаю после немцев!

Фашисты всего за два часа до нас покинули это селение.

Хозяин распорядился дать закуску. Достал какую-то довольно приятную настойку, и мы расположились за столом. Но едва наша вечеринка стала принимать довольно непринужденный характер, пришёл приказ: немедленно двигаться к Жирардуву.

Все эти дни, во всё время нашего пути к нам приезжали товарищи с нарядами на медикаменты, перевязку (перевязочные материалы. – В.Л.), шины, жидкость Попова № 5. «Летучку» останавливали в дороге, её поджидали в определённых пунктах нашего маршрута, нагоняли в пути. И кажется, никогда ещё до сих пор не работалось так легко, с таким приподнятым хорошим моральным настроением, как в эти дни. Мы были хорошо информированы приезжавшими товарищами о ходе боевых операций нашей армии, и каждый член нашего коллектива непосредственно чувствовал себя участником большого и важного дела, как бы сам участвовал в боях. Памятные, чудесные дни!

Остановилась «Летучка» в трёх километрах от Жирардува. Жирардув в дыму, в огне. Гремит канонада. Ночь была морозной. Провели ночь около машин. Грелись у костра. Начальнику медицинского снабжения 9-го Гвардейского Танкового корпуса (армии. – В.Л.) дали шин Крамера и Дитерихса, настойки йода и ещё кое-что из имущества боевого обеспечения, без наряда, с последующим оформлением. Корпус вёл бои в Жирардуве.

Утром приказ: «Ехать в Жирардув. Расположиться в районе костёла. На знаменитом Жирардувском винном заводе взять тонну ректификата».

«Летучка» в Жирардуве. Город ещё горит. Ещё дымятся здания. Но на улицах уже людно, оживление. На уцелевших зданиях появились бело-красные национальные флаги освобождаемой Красной Армией Польши. У прохожих флажки руках, розетки в петлицах. Польские патриоты в радостном возбуждении с цветами, с ласковыми взглядами и милыми улыбками встречают свою освободительницу – Красную Армию и проявляют совершенную предупредительность в отношении отдельных её представителей.

Едва мы остановились около костёла, к нам тотчас же подошли два поляка, «осведомиться у пана капитана, что ему будет угодно?» Я объяснился с поляками, и они любезно превратились в моих гидов по подысканию помещения в окрестностях костёла. Мы осмотрели окружающие здания, и оказалось, что наиболее подходящим для «Летучки» является дом ксендзов: здание стояло целым, уцелела ограда, ворота надёжно запираются, а двор достаточен для размещения пяти машин «Летучки».

Настоятель костёла очень любезно принял меня и не только согласился предоставить для «Летучки» помещение и двор, но и принял личное участие в быстрейшем и более удобном размещении нас, а мы очень нуждались в отдыхе и во сне, так как несколько ночей провели в кабинах машин. А когда наступил вечер, настоятель костёла Марцелий Коссаковский[249] пригласил нас на ужин. Передышка коллектива «Летучки» проходила в тепле и уюте.

Когда мы уезжали из Жирардува, настоятель костёла подарил нам хорошую керосиновую лампу, притом со стеклом, что было редкостью, и шахматы. Каждый раз, зажигая лампу, мы с благодарностью вспоминали радушие поляков.

В Жирардуве я запасся превосходным ректификатом. Взял его одну тонну. Полтонны я оставил для «Летучки», а полтонны послал на армейский аптечный склад под Луков.

17 января (1945 г.) над Варшавой взвились победоносные знамёна Красной Армии и 1-й армии Войска Польского. Варшава была сильнейшим бастионом вражеской обороны на Висле и ключом к воротам Берлина. Военный совет 1-го Белорусского фронта в приказе от 17 января обратился к воинам с таким боевым кличем: «Ещё выше боевые знамёна, шире шаг! Не дадим остановиться врагу. Ещё быстрее в Германию, к полной победе!»

Гитлеровское командование уделяло исключительное внимание Варшавско-Берлинскому направлению, смертельно опасному для Германии. С падением Варшавы и прорывом особо укрепленного Варшавского рубежа наша 2-я гвардейская танковая армия не давала захватчикам ни на минуту покоя. Изматывала его живую силу, громила технику и ломала оборону противника и в своём стремительном марше вышибала немцев из их опорных пунктов, забирая порой по несколько городов в день.

О стремительном и победоносном марше нашей армии красноречивее всего говорит тот факт, что только за 13 дней наступательных операций нашей танковой армии, с 17 по 29 января 1945 г., Верховная Ставка объявила нашей армии семь благодарностей, за овладение в этот период 21 городом и за освобождение Варшавы. Теперь каждый день приносил дружественной нам Польше освобождение её земель и городов от фашистских захватчиков.

Приказом Верховного Главнокомандующего от 17 января 1945 г. была объявлена благодарность нашей танковой армии за освобождение Варшавы. На следующий день приказом № 228 объявлена благодарность за овладение городами Сохачев, Скорневице, Лович. А в это время наша армия дралась уже под стенами Лодзи. Прошел ещё день, и 19 января в приказе № 233 нам объявлялась благодарность за овладение городами Лодзь, Кутно, Томашев, Гостынин, Ленчицы.

Окрыленная этим признанием наших боевых заслуг, 2-я гвардейская танковая армия, сокрушая живую силу и технику врага, на следующий день в приказе № 236 получила благодарность за овладение городами Влоцлавек, Бежесьць, Куявски, Коло.

Развивая достигнутый успех и продолжая свой победоносный марш на Берлин, наша армия 22 января заслужила объявление в приказе № 241 за овладение городами Хоензальц, Иноврацлав, Александров, Аргенау, Лабишин.

На следующий день, 23 января, наша армия получила в приказе № 245 благодарность за овладение городом Выдгощь-Бромберг.

Оставляя границу Польши позади, наша армия прорвала глубоко эшелонированную оборону гитлеровцев, вторглась в Восточную Померанию и с ходу овладела городами Шеланке, Лукату-Крец, Вольденбергом, Дризен, за что получила в приказе № 265 еще одну, не последнюю благодарность.

Наступление нашей танковой армии было настолько стремительным, что полевые госпитали отстали. Когда «Летучка» 22 января приехала в Кутно, здесь не было ещё ни одной нашей армейской лечебной части. Гражданская больница, куда по необходимости пришлось принимать наших раненых и больных, была переполнена сверх всякой нормы. Положительно не было свободного места на полу. Всюду наши раненые, за которыми ухаживал выбивавшийся из сил гражданский медицинский персонал. Здесь, в Кутно, мы встретили первые потоки возвращавшихся из фашистской неволи людей, освобожденных Красной Армией. И тут же – первые большие колонны пленных гитлеровцев, которых конвоировали поляки.

В Кутно «Летучка» пробыла несколько часов. Успели только попить чаю. Получили приказ выехать в Любич. Но не успели ещё двинуться в Любич, как получили новое назначение – Оссенцяны.

«Летучка», идя следом за подвижными частями армии, обгоняла пехоту.

Пехота идёт с небольшими передышками. Солдаты отдыхают на снегу, на камнях, а мороз большой – 14°. Чтобы повысить темпы наступления, стрелковые части используют всякие средства передвижения: трофейные машины, повозки, велосипеды, мотоциклы, верховых лошадей. Но наступательный порыв нашей армии был так высок, что наши танковые части зачастую оказывались впереди войсковых соединений на десятки и даже сотню километров. И только славная и могучая Красная кавалерия не отставала от танков.

На фронте у нас сейчас особая тактика: тактика рассекающего удара. При всякой возможности глубоко врезаемся в расположение неприятельской обороны, дезорганизуем управление и связь между отдельными группами отступающих гитлеровцев, вклиниваемся между отходящими колоннами немцев, обходим их и, опережая, выходим на пути их отступления и бьём и громим их, оставляя позади гитлеровские крепости и оборонительные пункты. Разрозненные и никем не управляемые отдельные группы неприятельских войск или ввязывались с нами в неравную борьбу, или же поспешно удирали в западном направлении.

Должен отметить, что в отношениях к нам польского населения наблюдается некоторая разница. Более прохладное отношение в районах, где немцев не было, и тёплое, радушное отношение там, где хозяйничали немцы. В Кутно поляк, у которого мы остановились, рассказал нам о таком издевательстве над честью и достоинством поляков. Если поляк не поклонился немцу, немец бил поляка по лицу. Повторный «проступок» вызывал штраф в 10 марок или тюремное заключение. После третьего проступка непокорного угоняли на фашистскую каторгу в Германию.

23 января (1945 г.), когда «Летучка» прибыла в Оссенцяны, нам дали новый маршрут, с конечным пунктом Луизфельд. Но мы не успели даже тронуться с места, как получили новое назначение – Мамлетц.

Не доезжая до Радзиева, мы остановились в одном доме в стороне от дороги. Когда гитлеровцы заняли Польшу, владелец дома был выселен. Он только накануне вернулся в родной дом, когда район был очищен Красной Армией от захватчиков. Как же не благодарить Красную Армию?! Она вернула ему и дом, и гражданские права.

Ночь на 24-е ночевали в Мамлетце, а наутро снова в путь.

Ненависть поляков к захватчикам поистине неугасимая. Нам пришлось наблюдать такой случай. Едет закрытая повозка. На козлах поляк, с национальной повязкой бело-красного цвета. Казалось бы, что всё в порядке, но польские милиционеры, патрулировавшие дорогу, остановили повозку, чтобы проверить документы. В крытой повозке оказался гитлеровский офицер. Милиционеры убили фашиста, как врага, а заодно и поляка, как предателя.

В Иновроцлуве-Ивангороде польское население очень радушно приветствовало нас, прикалывали искусственные цветы.

Едем по маршруту Мамлич, Альтербургунд, Шубин, Кёнигс-Роде, Ретково. Ретково – это господская усадьба и восемь двойных кирпичных хат – жилища батраков. Немцы ушли отсюда 22 января. А сегодня отсюда выступил наш 132-й Гвардейский танковый корпус.

Я зашёл в один большой дом, чтобы разведать дорогу. Дом оказался совершенно безлюдный. Постель раскрыта. Видимо, бегство произошло ночью. Об этом свидетельствует и такой факт. Около одной кровати я нашёл пару ботинок. Но оба ботинка на одну ногу – правую. Видимо, в безумном страхе хозяин обул на обе ноги по левому ботинку.

От Шубина-Альтербургунда мы в 10 километрах. Тело моё устало, а дух ликует. Устало тело от того, что я с 13 января не мылся, не раздевался, спал в лучшем случае на соломе на полу, в кабине, у костра. Да и ночи были беспокойные. Как правило, ночью получали приказ на передислокацию. Ночью же заводили моторы машин и двигались дальше, на запад, в Берлинском направлении.

Получил приказ передислоцироваться по маршруту: Эксин – Голандж. В домах часто можно встретить книгу Гитлера «Моя борьба» (Mein Kampf), очень нарядно изданную. Сегодня мне попались свежие фашистские газеты. Последняя от 16 января газета богато иллюстрирована. В центре внимания – Гитлер. Геринг поздравляет Гитлера с Новым годом, желает ему счастья, а Гитлер награждает Геринга орденом с бриллиантами. До Берлина около 300 километров. Одна заправка машины, и мы там! От границы с Померанией – 40–45 километров.

26 января мы были в Галандже. Встретили здесь свою полевую почту: получили газеты. Читаю сводку Совинформбюро от 24 января о взятии Шубина, Альтербургунда, а наша «Летучка» 24 января проезжала Шубин. То же можно сказать о Брест-Куявском (Бжестць-Куявски), Лоботино, Кутно и др. «Летучка» едет с передовыми подвижными частями, располагая большим запасом имущества боевого обеспечения.

Вчера в Галандже встретили группу пленных жандармов, их человек сорок. В Маргонине наши части захватили жандармский пост, не успели удрать с быстро отступающими гитлеровскими побитыми частями. Физиономии у жандармов очень выразительные – откормленных псов, и не всякий может сдержать и подавить в себе чувство отвращения, брезгливости, негодования. Я едва сдержал себя: в лице фашистских жандармов хотелось плюнуть в лицо всей мировой жандармерии…

Сходить в баню не удалось. «Летучка» должна ехать в Маргонин, на границу Познани с Померанией, километров за 20.

25 января (1945 г.) части наших танковых соединений вышли к государственной границе с Германией.

Вот она, преступная Германия!

На фронте обстановка сложилась так, что наша «Летучка» вместо Хаммера оказалась в Пфуфцигфауланде. Маршрут был изменен в пути нашего следования. Такое изменение говорило о том, что наша армия гонит фашистов быстрее, чем предполагалось, яростно, беспощадно таранит гитлеровские укрепленные рубежи.

Вскоре после Маргонина пошли холмы, рощи, долины. Красивейший пейзаж! Дороги обсажены столетними липами и носят название Линденаллее – липовых аллей. Деревья нарочито корявые, узловатые. Кроны и без листвы очень архитектурны. Между деревьями стриженный баскетом кустарник. Действительно получается парковая аллея – красота и гордость Познани!

Кольмар в дыму пожарищ. Дымятся и попутные хуторки. Чем дальше на запад, тем всё больше брошенных в пути повозок, оглоблями на запад. В них пытались удирать от нас гитлеровские поклонники. Не удрали при нашем стремительном марше на Одер. По сторонам дороги масса всякого брошенного добра: легковые машины, мотоциклы, сотни велосипедов, прекрасные детские коляски, перины, подушки, чемоданы, книги, шляпы, ленточки, вёдра… – всё это живые свидетели страшной паники, охватившей население Германии, брошенного на произвол судьбы, бегущими тоже в панике гитлеровскими полчищами под мстительными ударами Красной Армии.

После Кольмара – большой лес. 8–10 км едем мы этим лесом. В основном – искусственное облесение. Рядами, просеками прорезан лес. Просеки разбегаются от шоссе с теряющейся в лесной дали перспективой. Глухо. Ни жилья, ни человека. Дикая козочка с телёнком перебежала нам дорогу метрах в 8 от машины. С грациозной лёгкостью перескочила она канаву и, на мгновенье оглянувшись в нашу сторону, скрылась за холмом.

В небольшом городке Черныкау, с очень узенькими тесными улочками, с дымящимися ещё зданиями, но уже с нашими победными красными флажками на уцелевших домах. Здесь мы простились с очаровательной природой Познани и вступили на землю Германии.

На противоположном берегу большой транспарант:

– Вот она, фашистская Германия!

Трудно передать словами наше волнение. Мы остановились. Торжествуя, огляделись кругом. Жали друг другу руки. Поздравляли друг друга. Кто заиграл на баяне, кто на аккордеоне, кто затянул песнь. Но надо было двигаться дальше.

«Летучка» остановилась в разбросанном на большое расстояние селении Пфуфцигфауланд – конечной точке нашего маршрута. Почти все дома покинуты. Расположились в брошенной хате. Ещё стояли тут вёдра с водой. Ещё сырое бельё висело на чердаке. Ещё теплая печь. Ещё ходят часы. Цветы на окнах с влажной землёй. Валяется начатый вязкой чулок…

На дворе отчаянный рёв коров, некормленных, непоенных, недоенных. Много всякой брошенной живности: свиней, кур, гусей. Много скота безнадзорно бродит по полям.

Наш основной армейский аптечный склад остался далеко позади, около Лукова. Всё медицинское снабжение ведётся только нашей «Летучкой». Работы очень много. Работаем круглые сутки. Необычайный подъём настроения. Устали не знаем. В сложившейся обстановке забыли думать о дополнительном пайке. Питаемся прилично. Жалоб нет!..

В Маргонин «Летучка» прибыла 26 января (1945 г.). Я с радостью сходил в баню, сменил бельё. По дороге в Маргонин – массовое движенье наших войск: танки, обозы, пехота. В полях нередко можно встретить коней, брошенных нашими частями. Их сменили чудесные лошадки из конюшен немецких колонистов: сытые, быстроногие. Красноармейцы едут на этих рослых конях, в новой упряжи, в новых шарабанах, пролётках, даже каретах.

26 января танковые части нашей армии в районе Шнейдемюля прорвали очередной оборонительный рубеж гитлеровцев – «Померанский вал». К Шнейдемюлю наши части подошли дней 5 назад. В городе у гитлеровцев был гарнизон в 12 тыс. человек. Мы оставили тогда заслон, ушли вперёд, отрезав город от связи со своими. А через 5 дней этот очень укрепленный узел пал.

«Померанский вал» состоял из линии железобетонных сооружений с толщиной стен 0,6–1 м, расположенных на 100–120 метров одно от другого, с сплошной соединяющей траншеей. Вал шёл по линии Ной – Штеттин, Дейл – Кроне, Ландсберг.

Вечером 26 января мы получили волнующую листовку командующего войсками 1-го Белорусского фронта Маршала Советского Союза Г. Жукова. Я собрал весь личный состав «Летучки» и тут, в палатке, около любимого нашего очага – печки, при свете керосиновой лампы прочитал: «Красноармейцам, сержантам, офицерам и генералам 1-го Белорусского фронта. Боевые друзья! Войска нашего фронта, блестяще выполнив поставленную задачу, вышли к границам Германии. Этим завершен первый этап операции, начатой 14 января. Наши войска до конца выполнили свою освободительную миссию – полностью очистив в полосе фронта польскую землю от немецких оккупантов. Сейчас вы грозной всесокрушающей лавиной вплотную подступили к логову фашистского зверя… Население вражеской Германии и особенно Берлина, объято паникой и животным страхом. Оно трепещет в ожидании прихода Красной Армии – армии мстительницы…

Товарищи! Нам приказано нанести врагу в самом его логове ещё один, всесокрушающий удар, первыми взять Берлин и водрузить Знамя Победы… Эту высокую честь наш фронт завоевал своими славными победами. Многие из вас – участники сталинградского побоища немцев, гигантской битвы под Курском, великих сражений на Днепре, боёв за Белоруссию, Украину и освободительного похода в Польше… Я призываю вас устремить все свои силы, волю, уменье и решимость, мужество и отвагу на победное завершение операции по захвату Берлина! Помните: секрет победы – в стремительности удара… От вас, товарищи, зависит одним ударом ворваться в Берлин, преодолев с хода последние укрепленные рубежи врага… За нашу Советскую Родину, с именем Сталина, – вперёд на Берлин!»

Наш маленький, но дружный коллектив охватил восторг. Итак, наша 2-я гвардейская танковая идёт на Берлин! Будто крылья выросли. Силы удвоились, утроились. Все тяготы забыты. На Берлин!..

* * *

Однако надо рассказать о некоторых предыдущих событиях.

24 января 1945 наши части подошли к крепости Познань. Крепость была сильнейшим участком Познаньского оборонительного рубежа. Крепость имела два обвода, причем внешний обвод имел 18 фортов и прикрывался сплошным противотанковым рвом. В центре крепости были надземные и подземные оборонительные сооружения, окруженные рвом в 8 м глубины и 20 м ширины, да ещё защитным валом в 5 м высоты. Гарнизон крепости к началу ожидавшегося штурма крепости был доведён до 60 тыс. человек. Но… штурма не последовало. Командование нашей 2-й гвардейской танковой армии организовало небольшую блокаду и оставило крепость у себя в тылу, а 23 февраля, когда гарнизон крепости был уже морально подавлен, деморализован событиями на фронте, военными неудачами гитлеровских войск, крепость перешла в наши руки ценой «малой крови».

От Маргонина до Берлина 280 км. Гитлер терпит поражение за поражением. Город за городом переходит в наши руки. Под могучими ударами наших танковых частей терпят поражение укрепленные рубежи обороны в Берлинском направлении. Упорные слухи о том, что гитлеровское командование, видя неминуемую катастрофу, будто бы хочет пропустить наших союзников в Берлин, чтобы все силы бросить против нас.

Мне попался № «Казацкого вестника» – орган пражской организации контрреволюционных предателей Родины – казаков. Это небольшая жалкая газетенка, выходит всего 2 раза в месяц. На фотоиллюстрации – в центре фриц, а по бокам его два молодых «слепорожденных» казачонка.

Имеются случаи бандитских нападений на наши машины. Сегодня бандиты напали на машину с ранеными. Бандиты перестреляли раненых и зверски расправились с шофёром. Подобные факты разжигают у нас чувство лютой мести и не могут оставаться безнаказанными.

Поучил очень хорошее письмо от своего старого друга – Иосифа Степановича Горшкова[250] из Мичуринска, директора Центральной генетической лаборатории им. И. В. Мичурина. Иосиф Степанович пишет, что у мичуринцев большие достижения в деле выведения новых улучшенных сортов плодовых и ягодных растений.

Получил приказ: приготовиться к движению. Дан замечательный исторический маршрут: Германия – Хаммер через Кольмар, Ной-Сорбон, Черныкау, переправа, граница Германии. Маршрут вызвал ликование у всех работников «Летучки». Маршрут без слов, красноречиво сказал нам о том, что на нашем фонте произошло ещё одно, важнейшее событие: прорван исключительно сильно укреплённый Мезеритцкий рубеж, проходивший по линии Ландсберг, Хаммер, Блезен, Либенау. Этот рубеж – последний из укрепленных рубежей перед Одером – Кюстриным на подступах уже к самому Берлину! Фашистское командование возлагало основные надежды именно на этот рубеж. Он состоял из крупных многоэтажных сооружений – «панцерверков» и артиллерийских миномётных и пулемётных дотов. На поверхность «панцерверки» выходили только бронекуполом с миномётными и пулемётными установками. «Панцерверки» были обеспечены водой, светом, отоплением, имели лифты, сигнализацию. Подземные ходы между «панцерверками» имели электрифицированные дороги. Но не устояли перед нашим мощным натиском и такие «Панцерверки», к тому же прикрывавшиеся на ряде участков озёрами.

Вместо назначенного пункта Хаммер, «Летучка» 29 января оказалась в Пфуфцигфауланд. Маршрут был изменён в пути следования «Летучки» в связи с изменившимися обстоятельтвами на фронте. Кольмар еще дымится. Догорают попутные хуторки. После Кольмара – большой, километров на 10 лес. В этом искусственно созданном лесу, с дорогами и просеками, перед танком, идущим впереди моей машины, перебежала дорогу дикая козочка с телёнком. Водитель растерялся. Остановил танк. Один из бойцов, спохватившись, соскочил с танка и дал очередь из автомата вслед козочке. К счастью, козочка отделалась, видимо, только испугом.

В небольшом пограничном городке Черныкау, с очень узкими тесными улочками, с дымящимися ещё зданиями, мы простились с Познаньской провинцией и вступили на землю Германии, в логово зверя. Вот она, милитаристская Германия, империализм, вскормивший и взрастивший фашизм!

«Летучка» остановилась в разбросанном на 5–6 км селении Пфуфцигфауланд. Почти все дома, за редчайшим исключением, покинуты. Поселились в разгромленном доме. Здесь мы встретили обстановку, которая ясно говорила о том, что дом только что покинут: вёдра с водой, начатый вязкой чулок, ещё сырое бельё на чердаке, ещё теплые печи, бьют часы, живые цветы на окнах, рёв коров, непоенных, некормленных, недоеных… Однако сегодня же некоторые жители, искавшие спасения в бегстве на запад, будучи обогнаны нашими боевыми частями и оказавшиеся у нас в тылу, вынуждены были вернуться на старое пепелище. Они хмурые, с заискивающей угоднической улыбкой, с низкими холопскими поклонами.

Вслед за нашей 2-й гвардейской танковой армией, которая вчера, обходя ещё удерживаемые противником оборонные пункты и города, прорвав «Померанский вал», стремительным маршем двинулась на Одер, «Летучка» 30 января находилась на дороге в Визенталь – Вольденберг.

До Берлина километров 170, как от Тулы до Москвы.

Визенталь в огне пожарищ. Горят дома. Горит фашистская Германия! Висят оборванные провода. Валяются срезанные артиллерийскими снарядами столбы. Валяются трупы гитлеровских вояк – одиночками, группами. Бродят лошади, коровы…

Дорога забита нашими машинами, боевой техникой. Необычный подъём духа. Всякий и все спешат к Берлину, чтобы первыми ворваться в самое логово зверя.

Окутан дымом и Вольденберг. От дыма трудно дышать. Снег жёлтый и грязный от копоти. Костёр у сожжённого здания. Вокруг – стулья. Костёр потух. Люди ушли. Вот фирма Хендель Гартнерей. Питомник штамбовых деревьев. Сам Хендель[251], вероятно, стоит в калитке. Угодливо улыбается, даже приветствует по привычке поднятием руки: «Хайль!»

Трепещи фашизм со всеми своими вождями! Идёт могучая, беспощадная армия-мстительница. Рабы сумасшедшего Гитлера, нам нужен не «хайль», а безоговорочная капитуляция остатков гитлеровских полчищ, уничтожение коричневой чумы!

31 января 1945. «Летучка» остановилась в Вольденберге, около двухэтажного здания. С виду дом неказистый, обывательский, а внутри – роскошь, высокая материальная культура быта, изобилие прекрасной мебели, фарфора, хрусталя, гардин, рояли, пишущая машинка, всякие очень занятные безделушки, ручная рулетка «Монтекарло», ковры, зеркала, цветы. Вековая культура материи, стекла, постели, обоев. Всё поражает изысканностью, яркостью красок, красотой, гармонией.

Вольденберг горит. Горел вчера. Горит сегодня. Горит как-то стихийно. То вспыхнет один дом, то другой. Горят дома кругом. Горят магазины. Это 1941 г. для Германии. Мы тоже горели. Ночью светло от пожарищ.

О взятии нашими войсками Вольденберга мы читали вчера в армейской газете «Ленинское знамя», в сводке Совинформбюро от 29 января. В Вольденберге читать о взятии Вольденберга – это же немалое удовольствие! Это боевой марш 2-й гвардейской танковой армии! В воздухе тишина.

Днём я ходил по городу. По горящим улицам, кварталам. Улицы загромождены сорвавшимися крышами, рамами, дверьми, кирпичом. Ко мне пристала какая-то беспризорная собака. На улицах много брошенных велосипедов. На них не спастись от нашего стремительного марша на Берлин. Какой-либо прохожий возьмёт велосипед, доедет на нём до нужного ему места и опять бросит велосипед. На обратном пути он выберет себе другой. Их много!

Около одного дома с вывеской «Цигареттхаус» солдаты разбирают из ящиков сигары. Зашёл в писчебумажный магазин, чтобы запастись необходимым материалом для ведения дневника. Всего много. Людей нет. Сбежали. На вешалке осталось дамское пальто, шляпка, зонтик, кашне, – владелица сбежала без оглядки. В часовом магазине солдаты с озлоблением бьют прикладами что попадёт под руку.

Встретились несколько фур с русскими и украинскими женщинами. Одеты наполовину в штатское, наполовину – во что Бог послал. Едут артелями. Радостные. Взволнованные. Погоняют лошадей. Спешат домой с фашистской каторги.

Короткий душевный разговор:

– Братишка солдат, а може, офицер? Ну, всё едино, товарищ Красная Армия! Скажи на милость, как нам бы тут проехать на Жмеринку?

– А мне бы на Кромы, товарищ!

– А мне…

– Эх, вы, девушки-голубушки! Держите всё прямо на восток, на восход солнышка держитесь, вот и попадёте куда надо! А коли будете проезжать село Покрова – жинке поклон, скажите, что я…

– Да чего говорить, кончай тут скорей фашистских гадов, да домой, да ко мне заезжай, блинами гречушными накормлю, а не то…

– Ну, счастливо вам!

– А тебе живому остаться! Ну, трогай, горемышные!..

Я долго стоял и смотрел вслед девушкам. И до чего же душевно красива и богата ласковостью советская женщина!

Дома у нас музыкальная какофония. Кто играет на пианино, кто на аккордеоне, кто на губной гармошке, кто заводит патефон…

В книжном шкафу достал объёмистую книгу под интригующим заголовком: «Ди фрау альс хаузэртцен» д-ра медицины Анны Фишер-Дункельман[252]. Ещё в 1918 г. вышел юбилейный экземпляр этой очень полезной, нужной в каждой семье книги. Популярный физио-терапевтический справочник-лечебник.

К вечеру пожар охватил весь город. Огонь гудел. В небо высоко взлетали «галки» – горящие предметы. «Галок» было так много, они так угрожающе близко падали около наших машин со спиртом, с эфиром, с ватой, что пришлось мобилизовать весь личный состав «Летучки», чтобы со снегом отстаивать машины от огня. Воздух около машин горячий. Я опасался за спирт, эфир. Огненная стихия так бушевала, что наши усилия со снегом не могут гарантировать безопасности. Пришлось быстро сесть в машины и выброситься за пределы горящего города, километра за три в поле…

1 (2) февраля «Летучка» остановилась в Канкц, километрах в 130 от Берлина. Почти как от Серпухова до Москвы. Приехали к обеду. Ехали по маршруту: Вольденберг, Вутцик, Брандсхейзе, Гейленфельде, Брантенштейн, Карцих, Кинкц.

С раннего утра грохот «Бога войны» – нашей артиллерии. Дрожит земля. Дребезжат стёкла. Фашисты пытаются контратаковать наши части.

Из Кёниц в Неймарк-Кёнигсберг на Одере

12 февраля 1945 г. я, тов. Я. В. Левит, провизор, ездили за трофеями медицинского имущества в Неймарк-Кёнигсберг километрах в 7–8 от Одера. Маршрут 65 км: Кёниц, Брюгге, Зольдин, Руфен, Бад-Шордфлис, Неймарк-Кёнигсберг. Начиная с Брюгге, на каждом доме большая палка или шест с белым флагом. Формально это означает: сдаёмся! Обыватель капитулирует, оказавшись в безвыходном положении, преданный своим бездарным фюрером. В Зольдине снова белые флаги, на каждом доме, вся улица в белых полотнищах, простынях. Значит почувствовали, значит, дрожь взяла. В наш тыл проходят колонны пленных немцев, как живое свидетельство мощи Красной Армии.

Гражданское население привлекается нами к трудовой повинности. В Зольдине мы остановились в штабе Эвакоприёмника. Здесь две немки, лет 16–17, просто, но изысканно одетых: в отглаженных брючках, в туфельках, с причёсками, моют пол. Моют щётками, ловко, чисто, даже красиво. В палатах эвакоприёмника, переполненных нашими ранеными, прислуживают немки: полные и худые, старые и молодые, с безрадостным выражением на лице.

На улицах Зольдина масса групп мобилизованных немцев, немок. С лопатами, в рабочих костюмах. Это напоминает осень 1941 г., когда фашисты в оккупированных районах мобилизовывали наших. Пришла наша очередь – мобилизовывать их.

По дороге в Неймарк-Кёнигберг встречаем много колонн мобилизованного гражданского населения. Майданека у нас нет и не будет, но разговор мы ведём по-серьёзному. Спуску ждать не приходится, и нечего рассчитывать на то, что «Иван гут человек» или «Иван гут ман».

В Зольдине, как во всех попутных городах, пожарища. Мы идём по следам нашего наступающего фронта. Зольдин красивый городок. Очень извилистые узенькие улочки и масса зелени около особняков. На Центральную улицу ведут стариннейшие узенькие ворота-башня, напоминающая Московскую Спасскую.

Прохожие, если заметят на себе внимательный устремленный взгляд, угодливо улыбаются, но наши не замечают этих угодливых улыбок побеждённых. Слишком накипело на душе. Битый волк спрятал свои клыки.

Переживаем очень хорошие минуты морального гордого сознания того, что наша Родина преодолела трудности, перетерпела, выдюжила, вынесла, выстрадала своё освобождение. Один на один с лютым врагом и теперь несёт на своих штыках освобождение ещё порабощённым. Но мы ещё не отомстили, ещё не рассчитались полностью, не поквитались, ещё не в расчёте, – так много зла причинил нам фашистский зверь! Ещё за Дерлово Берлин нам не ответил!

Мелькают попутные указатели населённых пунктов, направлений. Невдалеке за Зольдином указатель: «До Берлина 100 верст». Указатель волнует: два часа езды, и логово зверя! По-московски это примерно должно было бы звучать так: миновали Серпухов, движемся к Москве. Или примерно столько же до Москвы от Клина, сколько от Зольдина до Берлина. До Берлина – рукой подать. Значит, мы уже в его предместье. Значит этот скот еще недавно кормил Гитлера, а теперь четвероногим беспризорником бродит по полям брошенный битыми хозяевами. Значит именно вот по этой дороге можно попасть в Берлин… А следующий попутный знак говорит уже другое – до Берлина 90 км. Скоро мелькнёт – 80… Охватывает невольное волнение.

Красивый пейзаж. Пересечённая местность, леса, озёра с огромным зеркалом водной глади. Едем в северном направлении. Километров за 15 от Неймарк-Кёнигсберга увидели – над городом висят тучи чёрного дыма. При въезде в город остановились. Город горит. Гул от орудийных выстрелов, от разрывов снарядов. Всего несколько часов назад гитлеровцы вынуждены были покинуть город. Их вышвырнула отсюда Красная Армия, а теперь они с ближних дистанций ведут обстрел города. Мы прошли по станционным путям, побывали в пакгаузе, на 9-этажном элеваторе. На путях пустые вагоны. Элеватор с зерном. Пошли в город. Редкостной красоты улица. Город-сад. Вдоль узкого шоссе – гигантские деревья. Усадьбы домов выходят на улицу палисадниками, в которых красивейшие ярусные голубые ели, роскошные пирамидальные туи, заросли сирени, баскеты буксуса, плющ, розы. Чудесно!

Идём дальше, к центру, под аккомпанемент орудийных залпов. Навстречу то и дело попадаются ещё возбуждённые боем и победой наши люди. Вошли в дом врача, увидевши на палисаднике вывеску «Арцт». Великолепный особняк. Целая поликлиника, прекрасно оборудованная, с аптекой, лабораторией, библиотекой и роскошной богатейшей княжеской обстановкой. Здесь мы кое-что взяли (необходимое) из трофеев: микроскоп, шприцы, медицинские аппараты и поехали в бывший немецкий лазарет. Здесь мы нашли богатые трофеи медико-санитарного имущества, а заодно и продовольственные: консервы ананасов, спаржи, красной смородины, варенье, масло и проч.

Занимаясь трофеями, можно даже сказать, увлечённые ими, мы как бы не слышали близкие оглушительные взрывы. Дрожали стёкла изрешечённого снарядами здания, с побитыми окнами, с зияющими брешами в кирпичных стенах. Но мы не могли понять причины взрывов. Самолётов не видно. Порой проносились наши истребители и тут же пропадали в чёрном дыму, застлавшим над городом всё небо. А грохот взрывов где-то по соседству тревожил нас. И только тогда, когда мы, нагрузивши всяким добром машину, поехали обратно, убедились, что взрывы происходят в непосредственной близости от нас, в 200–250 метрах. Переулочек, по которому мы ехали к лазарету, теперь уже завален развалинами еще час тому назад стоявших домов, а на месте домов лежат груды кирпича, но так, что казалось, будто дом разобран по кирпичику в отдельности, таково было разрушение. (Обстрел вели фашисты. Немцы сами разрушали немецкий город. – В.Л.)

Мы еле пробрались по переулку. Я не решался на это, но шофёр тов. Родзин[253] взялся преодолеть всё, и машина, прыгая по развалинам, с огромным трудом выбралась на улицу. Дворец врача, в котором мы были, теперь уже был разрушен, разнесён на отдельные кирпичи. Голубые ели, туи, розы – выворочены и лежат поверженные на земле. Попал ли тяжёлый снаряд, взорвалась ли мина замедленного действия – мы установить не могли. В сумраке от дыма улица была почти пустынна. Нам попался лишь один пешеход. Тянутся машины. Зарево в сумраке кажется зловещим. Улица в дыму. Над городом всё ещё висят лохматые чёрные тучи дыма и на них отсветы грандиозных пожарищ.

Потрясающее зрелище представляла горевшая кирха, своим готическим шпилем уходящая в небесную высь. В этом шпиле, как в трубе с большой тягой, бушевал и буйствовал бешеный огонь, с рёвом вырывавшийся из-под листов латуни. А листы, раскалённые в пламени, летели с гулом вниз, и взвизгнув, и лязгнув, ложились недвижимыми на землю. Зловещая, ужасная картина.

В Неймарк-Кёнигсберге фашистами был устроен женский концентрационный лагерь. Здесь содержалось около тысячи женщин различных национальностей. Заключённых систематически избивали, плохо кормили, а труд был каторжный. За три месяца из 900 заключенных женщин больше половины потеряли трудоспособность. Таких фашисты отправляли в другой лагерь – Равенсбрюк.

Но самая ужасная драма разыгралась, когда гитлеровцы под ударами Красной Армии отступали из Неймарк-Кёнигсберга к Одеру. Они угнали и оставшихся в живых женщин, а по дороге расстреливали каждую, потерявшую силы двигаться. Дорога от лагеря до Одера усеяна трупами пристреленных женщин. Было убито около 400 заключённых. Но в лазарете лагеря при отступлении немцев оставались 1230 женщин, истощенных, с обмороженными руками и ногами, с язвами по телу, с тяжелым заболеванием туберкулёзом.

Среди заключённых были две советские женщины-врачи: Корнеева[254] и Журковская[255]. Гитлеровцы, отступая, подожгли лагерь. Спастись от огня не было возможности даже для тех, кто хоть как мог двигаться: высоченные стены, колючая проволока…

При выезде из Неймарк-Кёнигсберга мы обогнули застывший на месте подбитый вражеский танк, и машина стала набирать скорость.

Когда совсем стемнело, только тогда во всей полноте, ярче и подчёркнутее мы увидели горящую Германию. Горящие здания вдоль дороги. Яркие отсветы пожарищ справа, слева, впереди, сзади. То более явственные – близкие, то пока еще далёкие или, быть может, ещё не разгоревшиеся пожарища. Пожарища сопутствуют нам или ещё маячат впереди. Вот Брюгге, давеча, когда мы его проезжали, он не горел. А сейчас тут горит дом за домом. Белые флаги не помогли, а быть может, был разгадан злодейский замысел, а быть может, даже уже осуществлённое подлое дело. Преступления против нас мы не оставляем безнаказанными, но и без причины ничего не делаем. С населением мы не воюем. (Т. е. мы не жгли немецкие населенные пункты, они гореть начали тогда, когда их стали обстреливать фашисты. – В.Л.).

Едем со скоростью 50 км в час. И лишь около хуторов или населённых пунктов сбавляем скорость: то бежит впереди машины в свете фар потерявший хозяина кролик, то свет фар поймает переходящую дорогу унылую голодную брошенную собаку; то вдруг в свете фар увидим бессмысленно стоящую на дороге брошенную корову; то на повороте, в распахнутой настежь двери скотного двора, мелькнёт фигура бородатой рогатой козы, то «косой» откуда-то вдруг проскочит дорогу перед самой машиной.

Горит Германия. Германия эпохи электричества, господства финансового капитала. На одном доме в Кёнице я видел страховую вывеску какого-то страхового общества, основанного ещё в 1706 г. Какими же миллионами или миллиардами ворочает оно, накопив за 225 лет капиталище. Как велико его влияние и могущество! Финансовый капитал, высасывая соки из трудового народа, повергает его в ужасающую и потрясающую духовную нищету и скудоумие, давая взамен пуховые перины и пуховые одеяла, широченные кровати, создающие у владельца иллюзорное представление о том, что он нашёл своё место на земле, о его хозяйственной самостоятельности.

Я не отметил одной достопримечательности на центральной улице Неймарк-Кёнигсберга, А она заслуживает того. Это тротуар с «ковриком» посередине. Внешний борт тротуара обсажен гигантскими деревьями. Внутренний – ажурная небольшая оградка усадьбы-дома. А посредине тротуара широкий, метра в 2, из мелких каменных шашек выложен коврик. Расположение такое: около 1,25 м серые шашки в середине, затем сантиметров 15 – чёрная шашка, потом снова такой же 5–6 см ширины красная шашка, а края у коврика тёмно-серые. Очень хороший вид и глубокое впечатление выношенной столетиями материальной культуры, чистоты, порядка. Будто не в городе, а в благоустроенном доме.

В лесах Германии

Случайный эпизод вызвал у меня повышенный интерес к лесам Германии.

Во время боев на Одере на Кюстринском плацдарме наша «Летучка» стояла в лесу, примерно в километре от опушки. Пять палаток раскинулись на небольших полянках. Но вот ещё с вечера до нас доносился иногда запах гари. Думалось, что запах идёт с места боёв, и я не придал этому факту большого значения. Однако, когда утром вышел из палатки, с ужасом увидел, что по лесу стелется лёгкий дымок и что дымок подвижен, вытянут извилистой лентой, которая медленно продвигается в нашу сторону широким фронтом в 300–400 метров.

Пал, подумал я, и тут же память воскресила передо мной ужасающие по размерам истребительные таёжные палы в Сибири, когда лесные пожарища охватывают тысячи гектаров, и в огне вместе с лесными гигантами погибает всё живое.

Тревога охватила меня. Первой мыслью моей было немедленно сообщить начальнику Санитарного отдела армии об угрозе и просить разрешения передислоцироваться. На моё счастье, полковник М. И. Чеботарёв сам приехал в «Летучку» проверить состояние её ввиду тяжелых боев на Одере. Обрадованный случаем, я быстро подошёл к полковнику и отдал рапорт о положении дел, прося разрешения на передислокацию, ввиду приближающегося пала.

– А ты побывал на месте пожара? – спросил меня полковник.

– Нет, товарищ начсанарм.

– Иди, выясни на месте степень опасности и доложи мне. Я подожду здесь.

И вот я на линии пала. И мне, прожившему немало лет в Сибири, представилась совершенно необычная картина. Мне стало стыдно за своё недавнее волнение. Здесь горела, вернее даже не горела, а тлела, дымя, лёгкая лесная подстилка из хвои и листьев. В лесу нет ни валежника, ни гниющих деревьев, ни сучков на земле. Нет захламлённости. За линией пала лишь кое-где вился ещё дымок, как оказалось, на месте скопления подстилки в ямках. Чтобы прекратить распространение пала, достаточно было моего затаптывания тления ногами. Такой пал не только не страшен, но даже имеет своё положительное значение. В дальнейшем я неоднократно наблюдал, как на месте прошедшего пала буйно развивались сплошные массивы черники, с очень яркой зеленью и обильным плодоношением.

Краснея, доложил я полковнику результат своих наблюдений и получил короткий приказ:

– Мобилизуй весь наличный состав людей и останови пал.

Легко остановили пал в лесу, в котором нет захламлённости. Я внимательно стал всматриваться в окружающий лес. Наблюдения дали очень интересный материал. Прежде всего, я не видел на деревьях сухих сучьев. Сучки, как оказалось, своевременно срезаются и идут в дело, а дерево успешно залечивает раны.

Не нашёл я и суховершинных, сухостойных или отмерших деревьев. Деревья в лесу в здоровом состоянии, и располагались они почти на равном расстоянии одно от другого, напоминая искусственные декоративные посадки.

Поразило меня и то, что я нигде не видел так называемых и широко распространённых в наших лесах и лесопарках «ловчих деревьев». Зато куда только хватал глаз, я видел птичьи домики и кое-где птичьи «столовые» – кормушки. Едва ли я ошибусь, если скажу, что на каждом 15–20-м дереве висел такой птичий домик, притом различной формы, рассчитанной на определенную породу птиц, этих добровольных и верных друзей леса.

Поэтому и не видно ни одного короедного дерева. По той же, видимо, причине в лесу стоит гомон птиц и оживлённый перелёт их.

По чистой совести должен сказать, что за все 13 месяцев моего пребывания в лесах Германии, то в составе частей нашей 2-й гвардейской танковой армии, то в составе советских оккупационных войск в Германии, при частых прогулках по лесам, я нашёл только одно, поражённое короедом дерево. Это была вблизи Фюрстенберга сосёнка лет 20 среди несколько загущенных посадок.

На пути нашего продвижения к Берлину я встретил три лесных заповедника – ферботенвальд. Не пришлось побывать ни в одном из них. Заповедники обнесены проволочной сеткой. А с дороги видна чащоба лесная, но и тут не заметно сухостойных деревьев. Видимо, и здесь пернатые друзья зорко сторожат здоровье леса.

Вскоре при дальнейшем продвижении вперёд моё внимание привлёк редкий случай.

Еду на машине вслед за танком. И вдруг во время нашего движения по лесной дороге, узкой, с приподнятыми обочинами, дикая козочка с двумя козлятами выпрыгнула из леса на дорогу, перед самым танком перебежала дорогу и скрылась в лесу, изредка оглядываясь.

Танкисты даже растерялись от такой неожиданности. Никто не выстрелил в козочку, светлое зеркало в задней части которой на миг мелькнуло перед нами. И в дальнейшем мы часто встречали диких, почти ручных коз, не пуганных человеком.

Козочки кочуют по лесу чаще небольшими стадами, видимо, семейного происхождения. Они мирно пасутся в лесу или в поле. Завидев человека, козочки поднимают голову, нюхают воздух, прислушиваются и только тогда скачками или лёгкой рысцой исчезают из глаз.

Как правило, леса Германии состоят главным образом из бука и сосны. Встречаются дуб зимний и дуб красный, исключительно красивые своей пламенной листвой в осенний период.

Но вот однажды, когда я шёл из Хоэн-Лихена (HohenLychen) в Фюрстенберг, на левой стороне дороги, на опушке, увидел ряд берёзок. Свернул в их сторону, и мне представилась замечательная картина. Здесь искусственно создана из берёзок неширокая аллея, образовавшая шатровый зеленый свод своих ветвей. Протяжение аллеи небольшое, но она оставляет сильное впечатление. Аллея – живой свидетель любви к туризму. Оказывается, есть даже специальные туристские дороги, о которых я узнал случайно.

Мне надо было проехать из Фюрстенберга в соседний городок на 35–40 км. Расстояния не знал, но когда обратился с вопросом к немцу, далеко ли до этого пункта, он к моему удивлению, на вопрос ответил вопросом:

– А по какой дороге вы хотите ехать? Длинной или короткой?

Ответ изумил меня. Оказалось, что длинная дорога – туристская, она раза в два длиннее деловой. Решил в один конец ехать короткой дорогой, в другой – туристской. И не пожалел. Туристская дорога оказалась полной самых причудливых красивых пейзажей и видов, искусственно созданных.

Трассировалась туристская дорога с таким расчетом, чтобы перед туристом открывались всё новые виды, равнинный пейзаж сменялся холмистым и дорога то выструнивалась и открывала какой-либо красивый вид, например, на озеро, то неожиданно делала крутой поворот, вбегала на пригорок, покрытый искусственными ландшафтными посадками с композиционным подбором древесных и кустарниковых пород, то спускалась вниз, чтобы ещё раз повернуть влево или вправо. А на поворотах основные лесные породы бука, дуба, сосны уступали место белой акации, берёзке.

Туристская дорога – весёлая, радующая дорога.

К услугам пеших туристов в лесах созданы специальные пешеходные тропы – фуссвег (Fußweg). Они также ведут от одного ландшафта к другому, не уступающему или даже превосходящему по красоте первый. На тропах – столики со скамейками для отдыха и завтрака. А дальше – озеро, мыза-молоко, сметана, стакан кофе, отдых на душистом сене…

Невольное внимание привлекают молодые сосновые рощицы, вкрапленные в лесной массив. Очаровательны своей красотой такие рощицы. Густой плотной стеной стоит молодняк, одинаковый по росту, по развитию, по свежей яркой зелени хвои. При ближайшем рассмотрении оказывается, что растения находятся на равном расстоянии одно от другого.

Можно проследить процесс создания таких рощиц. Он крайне прост и поучителен.

В лесу нет пустых мест. По массиву сплошной вырубки, под плуг, бороздами метр одна от другой, высеваются семена сосны, и территория тотчас огораживается крупноячейной сеткой, которая прибивается гвоздями к деревянным столбикам. Входа не делается. Его заменяет лаз через сетку, созданный из плашек. А дальше, по мере подрастания сосенок, проводится систематическое прореживание в рядах посевов, а потом и в междурядиях, с искусственной очисткой сучьев, обычно связываемых в пучки для отопления.

В пятнадцатилетнем возрасте рощицы представляют лесок высотой в 3–4 метра. Надо учесть, что климат в Германии мягкий и достаточно влажный вследствие обилия озёр.

Перед одной такой рощицей, но уже в возрасте примерно 80 лет, я однажды простоял очарованным длительное время. Золотисто-бронзовые прямые стволы без единого сучка до самой кроны. А крона ветвистая, густо-хвойная, образует чудесный шатёр, от которого трудно оторвать глаз…

Поездка в Познаньскую провинцию

«Летучка» почти две недели задержалась в Адамсдорфе. (Сейчас это польский город. Точные географические координаты, широта и долгота – 52.9668086, 15.0165922. – В.Л.).

Армейский санитарный склад ещё по ту сторону Вислы. Он задержался в Люблине. На фронте небывалое оживление. Целые ночи над районом расположения «Летучки» несмолкаемый гул моторов. Воздушные бои. Разрывы снарядов зениток. В грохоте напряженнейшей артиллерийской дуэли то и дело слышится «игра» «катюши». У нас много раненых. «Летучка» сильно опустела. Острый недостаток перевязки, наркотики, йода и проч. Упорные разговоры о том, что наша 2-я гвардейская танковая армия, у которой в некоторых частях осталось 2–3 танка, пойдёт на формирование километров 90–100 в сторону Вислы. Эти разговоры вселяют глубокое уныние. Сейчас, в такой момент, – оттянуться в тыл, просидеть там, пока пополним боевую технику, – ведь это же наказание!

К счастью, такие слухи не получили подтверждения. Оказывается, что Верховное Главнокомандование, видимо, придаёт важное значение, вполне заслуженное и оправданное, нашему командарму, генерал-полковнику Богданову С. И. Отвод армии на формирование отменен. Наша армия получает пополнение живой силой за счёт подтягиваемых резервов и боевой техникой – за счёт техники, идущей в адрес других армий. Наша армия будет продолжать бои. До Берлина – считаные десятки километров.

Круглосуточная канонада особенно усиливается ночью. Где-то в близком соседстве с нами создан наш аэродром. Летают, парят наши соколики-ястребки. В окрестностях Адамсдорфа установлены зенитки. Армия закрепляется на занятых позициях. В воздухе – по московскому времени сейчас 23 часа, по местному 21 – почти сплошной гул самолётов.

Сегодня 20 февраля (1945 г.). В 23 часа 45 минут на нашем фронте началось что-то из ряда вон выходящее. В воздухе такой непрерывный гул самолётов, что не слышишь соседа. Говорить приходится очень громко, на ухо. Это начался наш массированный налёт на Штеттин. Над фронтом вот уже в течение трех часов одна за другой, пачками, подвешиваются наши ракеты. Горизонт над фронтом покрыт сотнями ракет. Ярко мгновенно вспыхивают и ярко светятся, может быть, тысяча огненных точек. Потрясающее зрелище, такое, какое я впервые встречаю на фронте. Это вершит свой страшный суд над фашистской Германией Красная Армия, армия вооруженного советского народа. Очевидно, назревают важнейшие события, приближающие роковую для Гитлера развязку. Так оно и должно быть. Ведь мы на Одере, у Кюстрина – ворот Берлина. А ключ от ворот у нас, в нашем стремительном, всесокрушающем натиске.

В Зольдине на одном большом здании появилось объявление: «Сборный пункт для граждан СССР, возвращающихся на Родину». Всюду встречаются мобилизованные на окопные работы немки. Они, как правило, в хорошо отглаженных брючках, в туфельках, с лопатами за плечами, как будто идут играть в теннис. На крышах домов обращают на себя внимание 2–3 громоотвода против небесных сил и ни одного … против стремительного и решительного наступления Красной Армии.

В День Красной Армии, 23 февраля, я получил командировку в Польшу, в гор. Гнезен Познаньской провинции. Ехать за медикаментами на фронтовой аптечный склад примерно за 250 километров – так это же счастье! Видеть, что творится теперь в тылу, где мы проходили. Мне дан такой маршрут: Берлинхен, Танков, Фридеберг, Дризен, Дейчфилене, Черныкау, Рогазен, Вонгровиц, Гнезен. Плохо для меня было то, что я почти всю ночь не спал. Меня вызывали в Санитарный отдел армии для инструктажа. Встал в 6 часов утра. В дороге клевал носом, дремал, засыпал и, вследствие этого, дорожные впечатления не были живыми. А на обратном пути из-за размыва дорог пришлось маршрут изменить и ехать через Вольденберг, Фридеберг, Ландсберг и Зольдин. Но и тут неудача. Погода была пасмурной, дождливой. Ничего не видно кругом. А всё живое попряталось.

На территории Познаньской провинции разрушений почти нет. Точнее – я их не встретил. В Гнезене, конечной цели моего путешествия, я не встретил ни одного разрушенного здания, и к вечеру 25 февраля город жил спокойной мирной жизнью. На главной улице – большое гулянье, разодетые со вкусом, как это умеют делать кокетливые польки, девушки, нарядные молодые пареньки. Мужчин почти не видно. Магазины вечером были закрыты, и я не знаю, открываются ли они днём. Думаю, что да. Извозчиков нет. Трамваев Гнезен ещё не видел. На улице тишина. Фабрично-заводские трубы дымят. По железной дороге движение поездов. Гудки. Перестук колёс. От всего такого я так отвык, что слушаю шум жизни, как музыку, волнующую и радующую сердце.

По дороге в Гнезен и обратно почти всю дорогу мы обгоняли или встречали на обратном пути большие, порой растянувшиеся на километр интернациональные колонны «кочевников», возвращающихся из фашистских лагерей на родину. На повозках, на велосипедах, иногда с прицепом детской коляски, верхом, пешком, – они тянутся из преступной Германии, отнявшей у них, быть может, лучшие годы жизни, личное счастье, здоровье. У «кочевников», идущих иногда за сотни километров, опознавательные национальные знаки, которые помогают группироваться соотечественникам: флажки, повязки на рукавах.

По этим опознавательным знакам в колонне можно узнать поляка, норвежца, чеха, француза, болгарина – они тянутся из плена, с фашистской каторги. Национальные флажки на велосипедах, на тележках, на фургонах, даже в гривах лошадей. Люди измождённые, но радостные. Нас встречают и провожают ласковыми тёплыми улыбками, приветствиями рук. Угощают листовыми стеблями ревеня, которым они питаются в дороге.

Толпа возвращенцев тасуется в пути. Каждый старается найти своего соотечественника, чтобы говорить с ним на родном языке, чтобы разделить с ним в братской трапезе последний кусок хлеба, стебель ревеня. Горе сблизило всех, породнило, без различия возраста. Но нет и национальной разобщенности. Каждый возвращенец возвращенцу друг и брат, но чех чеху ближе. Я стал свидетелем такого трогательного случая.

Француженка, ехавшая на велосипеде, с трехцветной национальной ленточкой на головном уборе, остановилась, сошла с велосипеда. Видимо, высматривала соотечественницу. Вскоре в толпе колонны подошли три француза, с национальными повязками на рукавах. Как родную встретили они француженку, обнялись эти чужие люди и с оживлённым разговором двинулись с колонной дальше. Вскоре женщина сидела уже на велосипеде и её катили новые друзья.

Ну разве же можно смотреть на подобные явления, на все эти огромные массы людей, без большого чувства гордости за советский народ, за его великую и мудрую партию Ленина – Сталина, за его Красную Армию, своими ранами и кровью несущую человечеству освобождение от коричневой чумы?!

Многие из наших советских людей обзавелись в Германии добрыми конями, экипажами, даже каретами. У одной такой, может быть, княжеской кареты, обогнанной нами, позади прибита наскоро сколоченная из досок кормушка для лошадей…

Еду дорогами войны и вижу, какие же мощные и укреплённые узлы и линии обороны пришлось преодолевать Красной Армии! Через каждые 50–100 метров огневая точка. Линии окопов сопровождают дорогу и то подымаются ломаной чертой на окружающие горки, то спокойно тянутся параллельно дороге.

Поляки в Познаньской провинции не только не ликвидируют, но даже усиливают на всякий случай оборонительные рубежи. Они так натерпелись от фашистов, что готовы всю землю перекопать, только бы гарантировать себя от возвращения фашизма.

На обратном пути из Гнезена я в дороге ночевал у одного поляка Яна Пшибышевского[256]. Меня он встретил очень радушно, как встречают добрых знакомых. Уже ночью он рассказал мне возмутительную историю.

Когда фашисты оккупировали Польшу, один немецкий бюргер въехал в его дом. Поселился в нём, не спрашивая хозяина. Стал полноправно хозяйничать, а Пшибышевского превратил в батрака. Разве же можно забыть такое глумление, унижение, простить такое издевательство?

Поэтому в деревнях и городах Польши, освобождённой Красной Армией от фашистских издевательств, будто в самый торжественный праздник, на польских домах национальные бело-красные флаги[257], среди которых встречаются и красные, с эмблемой серпа и молота. Празднично полощутся эти флаги на ветру. Празднично и на улицах. И это праздничное торжество, пожалуй, даже подчеркивают одинокие, редкие грязно- или пыльно-белые флаги на домах немецких: они сдаются… У них уныние, опущенные долу от стыда и позора глаза, или угодливые улыбки.

Наши братские могилы всюду любовно убраны венками, цветами, посыпаны свежим чистым песочком. И всё же напрашивается мысль: не перенести ли со временем эти дорогие, священные для нас останки тех, кто жизнь свою отдал за счастье Родины?

На обратном пути, чем дальше вглубь Германии, тем всё чаще встречаются живые трофеи военной славы Красной Армии: большущие гурты овец, стада породистых коров. Их гонят на восток. Чудесно! И ещё. Чем больше вглубь фашистской Германии, тем всё больше пожарищ, дымов, разрушений. Горит Германия!

В Черныкау, на переправе, арка. На арке короткая красноречивая надпись: «Вот она, преступная Германия!»

…«Летучка» приведена в боевую готовность. Работаем круглые сутки. Спим по очереди, вернее – отдыхаем. От усталости засыпаешь, как только тело почувствует какую-либо опору.

На хуторе Адамсдорф

Адамсдорф – местечко с разбросанными по полю хуторами, находится где-то в районе Пириц-Глазов. Некоторые показатели говорят о том, что наша армия пойдёт, по-видимому, на Штеттин и далее с выходом к морю, чтобы образовать для гитлеровцев «котёл». Один из наших танковых корпусов штурмует Пириц. Местное население принимает ожесточённое участие в обороне города: гранатами, автоматной стрельбой, фауст-патронами. А там, где исход борьбы уже решён в нашу пользу – другая картина: внимание, угоднические улыбки.

На хуторе Адамсдорф оставшиеся хозяева встретили нас по-особенному. Ну, белый флаг во всю простыню на заборе, это уже привычное для нас дело. Белый флаг – это показатель победного шествия Красной Армии.

Сначала нас испугались. Этому способствовала вся обстановка хозяйства. Чтобы знать, в чём дело, надо представить себе какой-нибудь сибирский, к примеру, Вилюйский острог, в котором томился революционный демократ Н. Г. Чернышевский[258]. Двор нашего хозяина – двор-тюрьма. Это замкнутый со всех сторон квадрат. Внутрь двора с улицы ведут ворота, и ещё одни ворота ведут со двора в поле. А остальное окружение всё в постройках: на улицу – дом, а дальше, рядом с ним, идёт двухэтажная конюшня, фуражный сарай, скотный двор, овчарня и т. д. И вот вдруг, когда в воздухе стоит гул артиллерийской дуэли в стороне Пирица, к усадьбе подъезжают пять груженых машин. Солдаты открывают ворота, въезжают во двор, расставляют машины и идут в дом.

В доме живут шесть человек: старик, старуха, какая-то женщина, дети. Недоставало, как потом выяснилось, одной дочки. В дальнейшем дочка при исключительных обстоятельствах была найдена в сарае, под соломой, во время проверки нашими ребятами: нет ли спрятавшейся в соломе засады?

Нам отвели две комнаты.

Одна из женщин, когда ей сказали, что если они попытаются нас отравить, то будут расстреляны 120 человек из местного населения, – это, чтобы припугнуть, сказал Петро Недбай, – опустилась на колени, расплакалась. Скоро плачу предались и остальные жители фольварка (усадьбы. – В.Л.) и просили пощады. Чтобы внести успокоение, я должен был пустить в оборот все слова, которые знал по-немецки. Я вежливо успокоил стариков, что мы не собираемся их обижать, что Красная Армия с населением не воюет, и мы будем мирно жить у них.

Быстро сменились слёзы на улыбки. Хозяйка стала чрезвычайно любезной, угодливой. Она приготовила для нас обед: котлеты с картошкой, груши в маринаде, кофе, молоко, яйца. При этом спросила даже: сколько минут варить яйца, то есть какой консистенции они должны быть. А после обеда хозяйка пригласила меня пойти с ней во двор. Привела в овчарню и здесь показала мне трёх здоровеннейших мериносов. Она сказала, что хочет для нас одному барану «капут махэн» (сделать «капут», зарезать. – В.Л.).

Из деликатности я возражал против «капут махэн», но хозяйка настаивала на своём, и я в конце концов согласился. А ещё через часок самый нарядный по шерсти баран кончил дни своей жизни. К ужину дали колбасы двух сортов домашнего приготовления, масла, кофе с молоком, а после ужина хозяйка пожелала нам «гутен нахт» (спокойной ночи. – В.Л.). Мы ответили тем же.

У Галины, как у медика, вначале были всё же опасения: не отравлена ли пища, а потом втянулась во вкусную еду и ела всё с аппетитом. А аппетит у нас повышался с каждым днём. Галина попросила, чтобы «тэклищ морген» – ежедневно по утрам – варили яйца по три с половиной минуты. И ещё попросила, чтобы к вечернему кофе давали не молоко, а сливки. Всё это, конечно, будет исполнено. На утро заказаны: печёнка баранья, легкие, холодное, ещё что-то.

Санитары и шофёры курят сигары. Правда, не гаванские, а какие-то жутко вонючие, но, говорят, сигара есть сигара…

Вечером где-то в непосредственной близости кружился фашистский самолёт. Не десантник ли? Не предательство ли хозяев? На всякий случай часовым дан приказ быть начеку.

От нас до моря 70–80 км.

Побывал в нескольких брошенных домах. Вся их внутренняя обстановка говорит за то, что население бежало в паническом ужасе, неожиданно оказавшись в соседстве с Красной Армией. В одном доме брошены сливки, как их сбивали на масло. В другом – сделанный, но ещё не испечённый хлеб. Или начатая и брошенная штопка чулок.

Ночь и утро грохочут пушки. Над горизонтом, куда ни поглядишь, – облака дыма от пожарищ подымаются к небу. Горит Германия.

Затопили печку. Подбрасываем в огонь тысячные билеты фатерланда, выпуска 21 апреля 1940 г. Горят хорошо. На другое – не пригодны.

В ночь на 17 февраля бушевала потрясающая артиллерийская канонада. Канонада не только не стихала днём, но намного усилилась. Идёт ожесточённая борьба за Пириц. Около трети города уже в наших руках, но гитлеровцы не сдаются. Сопротивляются с отчаяньем обречённых. Пленные рассказывают, что Гитлер отдал приказ: каждому гражданину оборонять свой дом, так как только так может решиться благоприятно исход борьбы за город.

Объявлен приказ нашего военного командования: мобилизуются немцы-мужчины в возрасте 17–55 лет на восстановительные работы в СССР, а женщины – на оборонительные работы в Германии. Сегодня утром в наш дом пришёл отряд НКВД для выполнения приказа. Хозяину 59 лет. Но у него жила девушка из соседней деревни 20 лет. Она сирота. Убиты отец и мать. Девушка какая-то ненормальная. Спряталась в шкаф – нашли. И только наше присутствие спасло ей жизнь, как злостно сопротивляющейся. Позже она всё же сбежала.

Сводка Совинформбюро говорит о занятии нашими войсками Шнейдемюля. А наша «Летучка» недели 2–3 тому назад проехала южнее Шнейдемюля, оставив его в своём тылу.

Однажды один из наших шофёров, будучи во хмелю, вздумал обидеть дочку хозяина. Когда я по зову матери пришёл в комнату, дочка была в обморочном состоянии. Под угрозой расстрела на месте я выпроводил бандита. Дочке дал сто граммов противошоковой жидкости Попова, и она в блаженном состоянии с улыбкой уснула.

Хозяин показал мне два паспорта живших у него на каторге Татьяны и Ивана Погорелых[259] из Орловской губернии. Они три года батрачили у хозяина. С приходом наших частей Иван вступил в Красную Армию, а Татьяна уехала домой.

Расстались мы с хозяевами по-мирному. Провожали они нас со слезами: «Зэр гут гер капитан!» (Очень хорошо, господин капитан. – В.Л.).

На подступах к Берлину

28 февраля (1945 г.) «Летучка» передислоцировалась в Берлинхен, километрах в 70 от Штеттина. Городок очень живописно раскинулся по высоким холмам. Террасированные сады. Центральные улицы сожжены. Дома брошены. Жителей осталось немного. Есть случаи, когда несколько семей сселились плотно в один какой-либо дом. «Летучка» круглосуточно в работе. Наши танковые части перешли в наступление, Фронт прорван. Продвинулись километров на 50 в глубину, на Штеттинском направлении.

Через день, 2 марта, в 1 час ночи получил приказание передислоцироваться в 8.00 в Шёнфельд, под Штаргорд, ближе к Штеттину. Но не прошло и двух часов, как получил приказание оставаться на месте до особого распоряжения.

Вероятно, ликвидируется окруженная группировка немцев на северо-северо-восток от Пирица, и, в случае быстрой ликвидации, нашего переезда не потребуется.

Сегодня невольно раздумывал вот над чем. В деревне, в Германии, в смысле материальной культуры не только не ликвидирована противоположность между городом и деревней; больше того. Я сейчас стою в городе. Но здесь в квартирах нет такого изобилия материальных, продовольственных и прочих благ, какие приходилось встречать в деревне. Она живет лучше среднего немецкого бюргера, сытнее, у неё больше шелка и безделушек.

И всё же, где особо сильные, могутные люди, выросшие в деревне, с детства пившие вволю молоко, евшие досыта свинину, гусятину, не говорю уже о хлебе, – где? В основном народ хилый. Щуплый. В каждом доме аптечка со всякими снадобьями: мазями, каплями, таблетками, растираниями, пастами, эликсирами, маслом душистым для волос, с множеством кремов: крем для дневного туалета, крем для ночного туалета, крем дневно-ночной, крем жирный, крем без жира… Но и эти кремы бессильны скрыть худосочие и слабость деревенской женщины. Наши Акульки и без крема румяны и без кремов хороши. А здесь, в единоличном товарном хозяйстве, крестьянин подлинный раб. Жилище человека на усадьбе – это 10–15 % всех строений. Остальное занимают скотный двор, свинарник, овчарня, курятник, машины, сеновал, хлеб. И на дворе кучи, огромные кучи навоза. Вся усадьба – навоз. Навоз, как удобрение, как вершитель судеб урожая, подчинил себе всё, поработил человека. Навоз – über alles!

Работа с раннего утра до поздней ночи пожирает человека. Он не знает отдыха ни днем, ни ночью, ни летом, ни зимой, ни в молодости, ни в старости. Добровольная каторга! На фоне такого индивидуального товарного хозяйства наш колхозный строй, обеспечивающий развитие материальной и духовной культуры колхозника, действительно путеводная звезда для мировой деревни. Здесь ни домов культуры, ни общения с себе подобными: одинокое рабское прозябание среди рёва, блеянья, хрюканья, кудахтанья, мычанья. Подлинный идиотизм деревенской жизни.

Получил потрясающее известие: убит фашистами молодой, 23 лет врач, начальник Терапевтического госпиталя Серёжа Титов, мой хороший друг. Убит в районе Вольденберга, занятом нами ещё 2–3 недели назад и уже обжитом. Титов с помощником коменданта ездил за продовольствием для госпиталя. В деревне, километрах в восьми от Вольденберга, перед проездом Титова произошло следующее.

Двое красноармейцев, зайдя в хату, увидели человек 8 вооруженных фрицев. Красноармейцы дали два выстрела и постарались скрыться. Фрицы преследовали их и легко ранили обоих. В это время через деревню ехал Титов. Он увидел у ворот 4-х фрицев, наблюдавших за погоней. Титов, вооруженный пистолетом, стрелял в фрицев. Те в свою очередь стали отстреливаться и ранили Титова в правую руку и ногу, но не смертельно. Шофёр помчался в Вольденберг за помощью. Помощник коменданта сдался в плен. Когда с шофёром пришла выручка, Титова нашли в хате уже мёртвым, с перебитой артерией. Документы у Титова фрицы забрали, а сами бесследно исчезли. Это был небольшой отряд из группы фрицев в 180 человек, пробиравшейся из Познани к своим.

Тело капитана Титова отвезли и захоронили в Черныкау, на земле дружественной нам Польши.

Военные события развиваются с неуловимой быстротой. Из Берлинхена «Летучка» выехала в Арнсвальд, Шенфельде. На несколько часов останавливались в д. Альтклюккен. Арнсвальд ещё дымится. След ожесточённых боёв. Артиллерийские пробоины в стенах. Депо и вокзал разрушены, сгорели. Улицы в дыму. Альтклюккен «Летучка» вынуждена была оставить, так как вся деревня разрушена. Не разгружаясь, проехали также разрушенные, точнее стёртые с лица земли Шётфельде, Неренберг и остановились в Шверине.

Это большая деревня, с господским домом – усадьбой. Позади усадьбы – нечто вроде хлева. Здесь жили наши русские невольники. Хлев обнесён колючей проволокой в 2 ряда, с колючей проволокой кольцами в промежутках, окошечко с решёткой из полосового железа. Нары, солома, грязь. Спали в два этажа. Сейчас и «хлев», и господское гнездо горят.

6 марта передислоцировались в Хоенбенц (Hohenbenz), по маршруту Дабер, Гроссбенц. Дабер – небольшой городок. Он весь в огне. Испепелён.

9-го получил приказание взять полную заправку машин. Предстоит какая-то большая передислокация. Наши части в нескольких километрах от побережья моря выше Штеттина. Получены радостные вести. Юго-восточнее Бельгарда ликвидирована окружённая нами группировка противника в 4 дивизии, входившие в состав 10-го корпуса СС. Наша армия совместно с 1-й армией Войска Польского под Кёльбергном, портовым приморским городом.

Напряженные бои завязались за Альтдамм. А в общем Восточно-Померанская наступательная операция подходит к победоносному концу. На очереди – Берлинская операция. Мои товарищи ездили в Каммигн за медицинскими трофеями.

У нас тяжёлая потеря: генерал Михаил Дмитриевич Гончаров[260], член Военного совета нашей армии, получил три осколочных ранения – в череп, пищевод и грудь. Ранения получены в пути. На 7-е сутки генерал Гончаров скончался. Его тело будет увезено из Германии.

Тяжело ранен и фармацевт Зося[261]. Милый, молодой, жизнерадостный товарищ.

Вчера разнёсся тревожный слух. В непосредственной близости от стоянки «Летучки» выявлена фашистская группировка в 600 человек, оказавшаяся у нас в тылу, во главе с генералом. Сдались и остались в живых около 200 фрицев. Остальные вместе с генералом уничтожены.

Фронт стал очень подвижным. «Летучка» 9 марта 1945 г. была в Визендорфе Штеттинской провинции, а через 2 дня, 11 марта, уже в Штрезене, той же провинции. Ехали по маршруту: Массов и только что взятый нашими частями Шраргард. Минувшей ночью горел Эйхенвальд. Зарево было таким большим, что у нас на дворе, за 4 километра, было светло.

«Летучка» с утра 13 марта передислоцировалась в большое селение Бритцих. Остановился в пустом доме. Вызвал трех женщин, мужчину и юношу, чтобы убрали комнату. Немцы старательно взялись за работу. Таскали ненужную мебель, скребли пол, мыли, чистили. И едва я показывался к ним, каждый на своём участке, отрываясь от работы, спрашивал моё мнение:

– Gut, Herr Kapitän? (Хорошо, господин капитан? – В.Л.)

– Sehr gut (Очень хорошо. – В.Л.), – отвечаю, и немцы с новой энергией принимаются за работу.

Теперь здесь два государственных флага. То пронесётся машина с красным флажком – наша, советская, то с бело-красным – польская. С нами вместе стоит большая польская воинская часть. Отношения с поляками у нас братские.

15 марта ездил в Пириц. Надо было набрать коробочек для индивидуальных аптечек. Ходил по комнатам, чердакам, подвалам домов, чудом уцелевших от общего разрушения. И тут только я увидел своими глазами, как защищался Пириц.

Говорят, что Гитлер отдал приказ защищать Пириц во что бы то ни стало, а к горожанам обратился с лозунгом: каждый защищает свой дом. И в уцелевших посещённых мной домах – масса гранат, патронов, пулемёты в подвалах, на чердаках. Пириц – развалины. На его примере видно, что чем сильнее защищается город, тем более грозной ценой он расплачивается за своё сопротивление под мощными ударами Красной Армии.

Весенний день 18 марта принёс торжественную весть: части нашей 2-й гвардейской танковой армии в сопровождении быстроногой конницы лихих кавалерийских генералов Осликовского и Крюкова в совместных боях с 1-й Армией Войска Польского овладели портовым городом Кольберг и вышли на побережье Балтийского моря. Таким образом, вписана новая чудесная страница в историю войн. Мы гоним со своей земли зарвавшихся захватчиков-варваров с такой стремительностью, какая под стать только танкам да кавалерии. Картина, поистине достойная великого художника: по земле Померании неудержимо мчатся наши танки, славная кавалерия и дружественная нам армия молодого Войска Польского!

Закончились 5 дневные напряженные бои за Альтдамм, расположенный в 8–10 км от Штеттина. 20-го наша армия овладела Альтдаммом, разгромив группировку противника в 6 дивизий. Взятием Альтдамма закончились боевые действия в Восточной Померании.

Наша 2-я гвардейская танковая армия переброшена с Штеттинского направления на Кюстрин-Берлинское. Вместе с тем и «Летучка» передислоцировалась в Цанцин, Ландсбергского района, Франкфуртской на Одере провинции, километрах в 10 северо-западнее Ландсберга. Мы отдыхаем после тяжелых боевых операций. Копим силы для решающего удара в главном – Берлинском направлении.

Ехали по маршруту: Бритцих, Милетин, Липпень, Нейбург, Шёнеберг, Цанцин. Проезжали уже знакомыми местами. Липпень мы проезжали, едучи из Адамсдорфа в Берлинхен. Ехали тогда также по дороге Липпень – Адамсдорф. Очень приятно ехать знакомыми местами. Чувствуешь себя твёрже. Знаешь, куда повернуть, куда путь держать. За 20–25 дней картина здесь резко изменилась. Главное – нет беспризорного скота. Он подобран нашими специальными отрядами, и теперь огромные гурты его топают в СССР.

Снова проезжаем Пириц. Было раннее утро. Движенье в городе небольшое. Особенно бросается в глаза работа нашей артиллерии, с её губительной разрушительной силой. Вот, к примеру, водонапорная башня. На ней, несомненно, было вражеское пулемётное гнездо. Зато и изрешечена же эта башня на диво. Вся в пробоинах, вот-вот разрушится. Бреши в стенах уцелевших зданий, щебень – на месте разбитых снарядами.

О лютости боёв свидетельствуюти придорожные деревья. Редко-редко какое из них осталось в неприкосновенности. А в общем они являются показателями интенсивности и плотности огня нашей могучей артиллерии, её меткости и её разрушительной силы.

В Цанцине, расположенном в стороне от магистральных дорог, осталось много жителей и мало разрушений.

«Летучка» приводит себя в порядок. Пополняем имущество. И отдыхаем. Но в голубом солнечном небе целыми днями непрерывный гул невидимых самолётов. А едва наступят сумерки, вспыхивают наши осветительные ракеты и слышится потрясающий силы грохот от разрывов бомб, снарядов. От вспышек озаряется горизонт, дребезжат стёкла в окнах, содрогаются ставни.

Стали появляться вражеские листовки. 28 марта, гуляя в поле, я нашёл две листовки. Одна, бесталанная, за подписью единоличной какого-то предателя – Ив. Запорожца[262], а вторая – от имени Народно-освободительного национального комитета, словесно – напыщенная кулацкая клевета на СССР. Очень важно, что эти листовки резко отличаются от листовок былых дней. Прежде всего, это не листовки германского, опозорившегося, в конец дискредитировавшего себя, потерявшего авторитет командования. О нём в листовках и помину нет. В былое время фашисты сочиняли какую-нибудь глупость и листовка кончалась, во-первых, призывом бросать оружие и переходить к фашистам, с обещанием и одевать хорошо, и кормить хорошо, и содержать хорошо и даже везти в тыл хорошо. Во-вторых, тут же, при листовке, был и «пассиршейн» – пропуск в расположение фашистских войск. Красная Армия сшибла бахвальство и спесь гитлеровцев. Заставила их замолчать. Банкроты …

С мирными жителями Цанцина у нас установились добрые отношения. Можно встретить бойца на велосипеде, катающего немецкого ребёнка. Вчера девушки-немки играли азартно в мяч с нашими бойцами. Мы не воюем и не мстим мирным жителям.

Вчера появилась анонимная листовка, величиной с «гулькин нос» – 10,5×7 см. Заголовок наглый – «Долой сталинский империализм!». В листовке говорится, что Красная Армия ведёт уже войну несправедливую, на чужой территории, следовательно, захватническую, что мы стремимся расширить своё господство. Листовки мы читаем вместо «Крокодила», нам на потеху.

8 апреля прибыли последние танки для пополнения потерь нашей армии. Укомплектовывается и моя «Летучка». Значит, скоро двинемся вперед, возможно, в последний рейс!

Волнуют сообщения корреспондентов нашего телеграфного агентства о том, что на западе, у наших союзников, фронта собственно нет, как нет и организованного сопротивления фашистов. Союзники в общем продвигаются по 32 км в сутки, и быстрота их продвижения лимитируется не сопротивлением фашистов, а состоянием дорог, запасом горючего, организацией тыла и т. п.

Наша армия готовится к выступлению. Боевой техникой она укомплектована. Отдельные танковые бригады уже на марше. 14 апреля поднялась и «Летучка», ближе к Кюстрину, по маршруту: Цанцин, Витц и, не доезжая 5–6 км до Кюстрина – на Цорндорф, а там, километра 3–4, на западный берег озера, в лесу. От Цанцина до места новой стоянки около 60 км. Ехали, можно сказать, по Подберлинью. По московским представлениям, мы сейчас как бы подъезжаем к Подольску.

В Кюстринском лесу «Летучка» расположилась рядом с Хирургическим полевым подвижным госпиталем № 60. Начальником госпиталя мой хороший друг – доктор Николаев[263]. Лес застилает дым от Кюстринских позиций. Бывает трудно дышать. Глаза слезятся.

В воздухе ужасный шум моторов. Господствуют в воздухе наши лётчики. Одни летят бомбить врага. Другие – быстрокрылыми соколами патрулируют воздух.

В дальнейшем выяснилось, германское командование считало Одер и Кюстрин неприступными, укреплёнными, как и полагается, воротами в Берлин. Здесь наша армия встретила около 30 тяжелых орудий, укреплённых на специальных фундаментах. Но и тяжелые орудия не помогли против стремительного натиска нашей армии. 14–15 апреля Кюстринский плацдарм остался позади.

Закончена и подготовка к наступлению – разведана оборонительная полоса противника в Берлинском направлении. И тёмной, безлунной ночью 16 апреля в 5 часов утра началась неслыханной силы артиллерийская подготовка. Наша артиллерия обрушила шквальный огонь на позиции противника, и наши части с Одерских позиций маршем двинулись на решающий штурм Берлина.

Артиллерийская подготовка проходила при свете 140 прожекторов. Кинжальными огнями врезались они в поднебесную высь, создавая потрясающей силы впечатление. Эти прожекторные кинжалы, как карающие мечи, возвестили Берлину о том, что его дни сочтены, что ему нет пощады. Хэндэ хох, фашизм!

Наша армия действовала в боевых порядках пехоты. К вечеру главная полоса обороны противника была уже прорвана. Наши части подошли ко второй полосе.

19 апреля над нашими головами мощными волнами, с гулом моторов, заглушающих слова, плывут наши воздушные корабли на Берлинском направлении. Мы провожаем их напутственными взглядами, считаем: 9, 18, 36, 60, 90 и т. д. И встречая с обратного рейса, тоже считаем. Сколько их, наших дорогих соколов, не вернулось…

Бои идут жесточайшие. Раненых много. Почти непрерывный поток машин: одни привозят раненых с боя, другие отвозят обработанных раненых в тыл. Немало тяжело раненных панцер-фаустами. Ранения тяжелые, осколочные. Умер от тяжелых ранений командир 12-го танкового корпуса генерал Туляков[264]. Заменивший его генерал[265] – тоже убит. Много жертв среди офицерского состава. Несем жертвы, но войска рвутся вперед. Каждой части хочется первой ворваться в Берлин.

Наш триумфальный марш на захват Берлина имеет не только чисто военное значение. Оно очень велико. Но и политическое. Красная Армия сорвала план фашистского командования – удержать Одерско-Нойсенский оборонительный рубеж до подхода к Берлину американцев и англичан…

20 апреля наша артиллерия произвела первые огневые налёты по военным объектам Берлина. Впились и пробили бреши наши артиллерийские снаряды в имперской канцелярии Гитлера. Получил приказание передислоцировать «Летучку» ближе к Берлину, в Киршфельде, примерно на расстояние Царицыно – Москва.

Каждый день, можно даже сказать каждый час, приносят волнующие новости. 22 апреля нашими частями взят Панков, пригород Берлина – последний узел сопротивления немцев на пути к Берлину. Части 2-й гвардейской танковой армии вышли на северо-восточную окраину Берлина!

Панков представлял исключительно мощный узел сопротивления. Здесь были три противотанковых рва полного профиля, три линии траншей, обшитых тёсом. Подступы к Берлину запирала капитально созданная крепость в виде 5–6-этажных зданий с железобетонными стенами в 2,5 метра толщиной, с закрывающимися броневыми плитами окнами, с бойницами для мощных зенитных орудий. Здесь же была и полевая оборона: траншеи, проволочные заграждения, надолбы, баррикады. С крыш зданий виден весь Берлин, во всех направлениях.

Открыт путь на Берлин. Ключевые позиции для завершающего удара по Берлину в наших руках. Ещё один прыжок – и мы в Берлине.

Глубокой ночью – в эти решающие дни перестали делить сутки на день и ночь – в Киршфельде к нам в «Летучку» приехал работник политотдела армии майор Иван Иванович Лабутин[266] и привёз нам сказочно радостную весть: наши части ворвались в северо-восточную часть Берлина, завязали бои на окраинах Берлина и здесь встретились с танкистами генерал-полковника Рыбалко[267], пробивавшимся с юга и юго-запада навстречу нашей армии.

Разве можно было уснуть или хотя бы только говорить о сне в такую ночь?!

Как выяснилось в дальнейшем, первым нашим танком, ворвавшимся в Берлин, была замечательная «тридцатьчетвёрка» за № 349 (не очень разборчиво. – В.Л.). Чудесная машина. Гигантские «тигры», «пантеры», «фердинанды» – сколько их повесили хоботы своих пушек на полях Советской Родины?! Они не видали и не нюхали Москвы. А вот наши «тридцатьчетвёрки» – в Берлине! На танке были наши прославленные гвардейцы: командир гв. лейтенант Павлов[268], механик-водитель гв. старшина Барсуков[269], командир орудия гв. старшина Панфёров[270], заряжающий гв. ст. сержант Субботин[271], радист гв. старшина Свириденко[272].

В памятный день 29 апреля я на паре добрых вороных коней, в мягком рессорном экипаже, ездил из Киршфельде в пригород Берлина – Шельдис, через Бах. Дороги очень хорошие: асфальт, брусчатка, обсажены крупными деревьями – аллеями. В одном случае от деревни к деревни – яблонями, они сейчас в густом цвету, в другом – аллея великолепных вязов, в третьем – высокоствольные липы, в четвёртом – каштаны.

Кровные лошадки бегут мерной рысцой. Когда мы выехали – было солнечно, с редкими перемежающимися облачками. Но вот впереди нас виднеется и закрывает собой горизонт плотная свинцовая туча. Впечатление такое, что вот-вот мы въедем в полосу не просто дождя, а ливня. Но вместо ливня, когда мы находились от Берлина в 10–12 километрах, я почувствовал, что что-то твёрдое, будто мелкий песок, попадает мне в глаза, осыпает шинель. В воздухе носятся клочки сгоревшей бумаги. Их немало пролетело и перед нами и над нами. И мы увидели, что никаких туч нет, а что над Берлином стелется дым и пепел от орудийной дуэли, от грандиозных пожарищ, настолько больших, что столбы огня уносятся собой в подоблачную высь горящие предметы, бумагу. Думаю, что мы не менее 10 километров ехали под дымом, закрывавшим от нас солнце и казавшимся нам грозовой тучей.

Продвигаясь, мы видели – дым сгущался на высоте – трубы фабрично-заводских зданий в Берлине, очертания высоких куполов кирок, костёлов, контуры возвышающихся над горизонтом зданий. Берлин – вот он! И я очень ясно понял мгновенно, как откровение, что взятие именно советской Красной Армией Берлина – это поворотный пункт истории современного человечества, путь к счастью которому подсказывает и показывает великая могучая, крепнущая Советская держава, руководимая марксистско-ленинской партией.

В воздушных просторах – невиданное. От края горизонта до другого края, с востока на запад и с запада на восток, с северо-запада на юго-восток и с юго-востока на северо-запад, там и тут, на разных высотах, летают эскадрильи наших самолётов. Плавно летят наши бомбардировщики. Над ними и вокруг них, извиваясь в причудливых виражах, охранные истребители-ястребки. Наша авиация безраздельно господствует в воздушном океане над Берлином. Но вот в воздухе появился один фашист, другой. Частой дробью заухали разрывы зенитных снарядов. Пролетел, пылая вниз, один фашист. За ним, с огнём в хвосте, пулей пронёсся по наклонной вниз другой и упал меж домов на окраине селения, где я остановился. Вскоре клубы чёрного плотного дыма поднялись в небесную высь от одного и другого вражеского самолёта.

Из второго эшелона, который помещался в Бух, я отправился в Шельднис, в санитарный отдел армии. Оформив здесь все свои дела, я набрал массу цветущего ландыша, росшего вокруг дома. В ландышевых каплях была у нас острая нужда. В особенности в терапевтическом госпитале. Ландыш мне очень пригодился. Едва ли я успел отъехать 1–2 км, как над Шельднис появились 5 вражеских бомбардировщиков и завязался воздушный бой. Я не думал тогда, что бомбёжка, хотя и кратковременная, причинит нам большое горе.

Об этом горе мне поведала записка начальника Полевого армейского санитарного склада тов. М. Я. Кагана, которую я получил вскоре после возвращения в Киршфельде. Оказалось, что во время воздушного боя над Шельднис, свидетелем которого я был, снаряд пробил крышу дома, в котором помещался санитарный отдел, и раздробил левую руку начальнику медицинского снабжения армии тов. Иванову Федору Никаноровичу[273]. Руку пришлось ампутировать. Мы все очень любили и глубоко уважали тов. Иванова за его чуткость и безупречное поведение.

Масса пленных. Их десятки тысяч, а скоро будут уже, вероятно, сотни тысяч.

В Киршфельде, на окраине парка, в котором мы расположились, несколько братских могил наших товарищей, павших в боях 23 апреля – тогда, когда наши танковые части были уже в районе Силезского вокзала в Берлине. Среди могил гвардейцев – могила Героя Советского Союза гвардии сержанта Григория Федоровича Григорьева[274].

Стоянка «Летучки» в Киршфельде соседствует с большим нашим аэродромом. От гула моторов, отлетающих и возвращающихся самолётов, иногда невозможно слышать собеседника. С раннего утра до позднего вечера поднимаются и опускаются стаи бомбардировщиков, штурмовиков, истребителей. Однако сегодня, 3 мая, вдруг всё смолкло. Не слышно ни одного мотора. Будто мы в глубоком тылу или что нет и не было войны. На самом же деле развёртываются события величайшей важности.

Вчера, 2 мая, мы узнали из своей армейской газеты «Ленинское знамя», что по сообщению Германского информбюро, Гитлер умер. Своим преемником он назначил адмирала Дёница[275]. Дёниц обратился с воззванием к войскам, в котором говорит, что он будет продолжать политику Гитлера и что войска по-прежнему должны вести сопротивление.

Итак, Гитлер капут!

Сошел с несмываемым позором с мировой арены человек, претендовавший на мировое господство. Причина самоубийства Гитлера нам был понятна. Ночью 30 апреля передавался по радио приказ Верховного Главнокомандующего о том, что нашему командарму, гвардии генерал-полковнику бронетанковых войск С. И. Богданову сдались остатки Берлинского гарнизона, свыше 70 тыс. человек, во главе с комендантом и начальником гарнизона. Сдалось в плен много генералов.

И вчера же днём разыгралось такое событие. Несколько танков, самоходок и пехоты фашистов прорвались из Берлина и пришли в Шельднис.

В нашей обмывочно-дезинфекционной роте двое тяжелораненых.

Группировка фашистов перерезала дорогу. Но одна наша танковая бригада, поставленная на ноги, группировку быстро ликвидировала.

В день капитуляции германских вооруженных сил «Летучка» была переброшена в Фалькенхаген, а оттуда, 4 мая, в Науэн, за 40 км западнее Берлина. Здесь мы встретились с потрясающими событиями.

По заведённому порядку, в каждом городе, где была «Летучка», я заходил в аптеки в интересах пополнения дефектуры. Так было и в Науэне.

Здесь в аптеке я встретил молодую, сплошь в сединах женщину-провизора. Ей всего 32 года. У неё был ребёнок, была мать. Перед вступлением Красной Армии в Науэн провизорша отравила мать и ребёнка, приняла сама яд. Нам её удалось отходить, а мать и ребёнок умерли. Она захоронила их тут же, в садике аптеки. И сейчас она не производит впечатление нормальной.

Мне не раз приходилось встречать могилки и в других садах Науэна. Ведь в Науэне была центральная радиовещательная станция фашизма. И неудивительно, что головы жителей Науэна были напичканы всякой дичью.

9 мая 1945 г. Среда

Праздник Победы «Летучки» в Фалькенхагене – пригороде Берлина.

Занимаем нижний этаж в три комнаты коттеджа Густава Хана[276], мелкого фабриканта Толя.

Фалькенхаген – небольшой городок. В нём тысяч пятнадцать жителей, но раскинулся он на 2–3 километра. Застройка – коттеджи. Единичные трехэтажные здания. Расстояния здесь не играют роли. За редким исключением, нет дома без автомашины, и непременно вся семья на велосипедах, даже 60-летние старухи. Гараж обязательно, как тень, при каждом доме. Если ещё и нет машины, то в любой день её можно получить с очень льготной рассрочкой.

Фалькенхаген настолько поучителен для нас, особенно для районов новостроек, и типичен для пригородов Берлина, что важно, например, для Подмосковья, что о нём стоит поговорить несколько подробнее.

Фалькенхаген в подлинном смысле город-сад. Но сложиться так он мог только при определенных условиях.

Прежде всего, Фалькенхаген возник на совершенно открытом месте – пустыре. Только одной своей стороной он прислонился к сосновому бору.

Планировка – геометрическая, с прямыми и широкими для такого поселка улицами. Одну треть улицы занимает проезжая часть метров 5–6 шириной. Такая же ширина и каждой стороны тротуара. На сама улица кажется ещё шире благодаря тому, что строения отнесены вглубь усадьбы, за красную линию на пять метров. Но и это не всё.

В Фалькенхагене нет глухих заборов-изгородей. На красной линии повсюду ограждение состоит из металлических стоек с натянутой на них крупноячейной сеткой. И обязательно живая зеленая изгородь, большей частью из цветущих свободно растущих кустарников.

Если же к этому ещё прибавить, что тротуары покрыты вымощенной дорожкой из метлахских плиток, что на тротуаре аллейная посадка деревьев, а коттеджи, как правило, так густо покрыты вьющейся зеленью, что здание выделяется лишь отдельными своими частями, то легко понять, почему Фалькенхаген по праву можно назвать городом-садом. И он куда богаче и пышнее того города-сада, о котором бесплодно мечтали столетие тому назад утописты-социалисты, и о котором мечтают некоторые наши отечественные радетели озеленения.

Когда я сижу в садике Густава Хана, усадьба которого занимает примерно 600 м², я вижу перед собой зеленую улицу, за улицей зеленые с цветниками сады, в которых местами возникают увитые плющом объемы зданий. И направо от меня, и налево, и позади меня, куда ни кину взгляд, я вижу сады и цветники соседей Густава Хана. Будто это всё один большущий без конца сад с перспективой, теряющейся опять-таки в гуще зелени и цветов.

Мой глаз не упирается в плотный забор, безжалостно ограничивающий пространство. Это не сад-клетка за забором, а сад-лес с цветниками, преимущественно многолетними.

Что представляет собой отдельно взятая усадьба, я хорошо могу судить по усадьбе Густава Хана.

Это сад-огород. Но огород особого типа. На огороде Густава Хана не просто грядки, а грядки-рабатки. Они так архитектурно закончены, так ухоженны на них посевы и посадки, что грядки похожи больше на цветочные рабатки и расположены так, что служат и производством овощей, и украшением сада.

(Эх, отец! Узнал бы ты тогда, спросил бы Густава, не было ли у него «советских рабов» на его плантациях… Уж очень ты очаровался тем, как хотел бы и в Москве сделать. – В.Л.).

В саду альпинарий, участок каменистой организованной флоры. Полянки ландышей, тюльпанов, ириса. Отдельные особо декоративные экземпляры растений – солитеры. Сирень из питомников Шпета. Яблони. Груши.

Аромат. Не гул смертоносных моторов, а жужжание медоносных пчёл.

При входе на усадьбу Густава Хана, направо, в земле открытый большой аквариум, с бетонированными стенками, сказочно оформленный. Аквариум состоит из двух частей – небольшого прудика и дальше – прудика побольше. Прудики между собой соединяются узким проливчиком, через который перекинут ажурный мостик.

В большом прудике, на бережку, «замок» из сказок братьев Гримм, гномы, прибрежные скалы, покрытые стелющимся цветником, водяная флора, рыбки, проточная тихая вода.

Солнечно. Тепло. Чудесно. Тихо. На земле мир…

После митинга, часа в три дня устраиваем праздничный обед. Выносим на двор стол, стулья. Из своей столовой взяли порции обеда. Ординарец принес полуведерный чайник замечательного чёрного пива.

Думаю, не пригласить ли к праздничному столу Густава Хана и его фрау? Но у нас-то Праздник Победы, а у них – траур капитуляции…

Всё же пригласил. С населением мы не воюем. Оба пришли очень чисто и красиво одетые.

Я, Галина, Недбай Пётр, ординарец – пожали руку Густаву Хану, а фрау я поцеловал «по европейскому обычаю» руку, что вызвало слёзы на её глазах.

Запас немецких слов у меня ограничен, но я ещё и ещё раз благодарю судьбу, что хоть что-нибудь, да знаю. Объясняемся одно-двухсловными фразами. Неясное дополняем жестикуляцией.

Галина Павловна наполнила хрустальные бокалы игривым пенистым пивом. Надо произнести мне, как хозяину, тост. Какой? По ведомству иностранных дел не служил. В дипломатии не искушён. Но раз надо, так надо.

– За дружбу наших народов, немецкого и советского! – провозгласил я. Но Густав Хан испытующе вопросительно посмотрел на меня, на товарищей. На фрау. Фрау в свою очередь с беспокойством смотрел на мужа.

Густав Хан, а за ним и фрау, поставили свои бокалы на стол. Опустили и мы свои бокалы. Густав Хан встал и в сильном волнении заговорил:

– Народ наш не воевал… Воевал фюрер, Крупп, банкиры…

– А народ?

– Решает всё фюрер…

– За немецкий народ! – провозглашаю я.

– За советский народ! – отвечает Густав Хан.

(Если бы немцам удалось победить нас в той войне, – так ли носители «европейской цивилизации» праздновали бы победу?! – В.Л.)

Выпили от души. Закусывали жарким с нашего солдатского стола. За исчерпанием запаса слов обменивались молчаливыми улыбками, взглядами, чоканьем бокалов. Мы твердили: гут, гут. Гости отвечали: хорошо, хорошо…

Мне пришел на память отрывок из Шиллера, который я хорошо знал по-немецки. И я продекламировал:

Гости наградили меня очень горячими аплодисментами[277].

Между тем понадобилось пополнить чайник с пивом. Настроение было прекрасным. Вдруг к нам стремительно влетает старший лейтенант Назаренко, командир автороты, хороший мой друг. Мы насторожились. В чём дело? Собираться в дорогу? Передислокация?

– Товарищ капитан, вас ждёт машина, – отрапортовал Назаренко[278]. Хочу прокатить вас как следует по случаю великого Праздника Победы.

Я пригласил с собой и фрау, попросив на это согласие Густава Хана. Он ответил мне разрешительной улыбкой, а фрау, несмотря на свой более чем 50-летний возраст, с детским восторгом захлопала в ладоши и бегом направилась в дом за накидкой.

Мы тем временем выпили с товарищем Назаренко по бокалу пива, а когда возвратилась фрау, сели в машину «Опель» и на предельной скорости понеслись по Фалькенхагену и вынеслись в поле.

Когда вернулись, фрау подарила мне свою визитную карточку и всячески выражала свой восторг.

Фрау ещё раз прослезилась, когда по окончании праздничного обеда, при прощании, мы преподнесли фрау буханку нашего душистого солдатского хлеба – хлеба мира.

…Вечером слушали салют Москвы из 310 пушек в 24 залпа. Физически мы были в Фалькенхагене, а все помыслы – на Красной площади, в Москве.

В помещении у нас скромная роскошь. Пол в коврах. Много расставлено художественно выполненных в фарфоре и хрустале безделушек. Стильная меблировка, приобретенная в рассрочку, – да благословит Аллах рассрочку! Она делает многое доступным.

Но больше всего здесь я люблю работать и отдыхать на солнечно-светлой веранде-комнате. Она тёплая. Две стороны остеклены. На стенах ампли с живыми цветами: настурцией, лобелией, бегонией клубневой, виолой.

На веранду вход из зала и выход в сад. На двери, ведущей в сад, три разноголосых колокольчика. Нежным перезвоном приветствуют они входящего и нежным перезвоном провожают уходящего.

Покаюсь. Грешён. Я иногда, используя своё служебное положение, услаждал слух этим перезвоном, без особой надобности посылая через дверь куда-либо Галину или Недбая…

Лагерь смерти Равенсбрюк

По окончании войны с Германией наша медицинская «Летучка» была отведена сначала в Хоэнлихен[279], бывший богатейший санаторный городок имени дочери последнего императора Германии Вильгельма II, Августы Вильгельмины. Сюда были стянуты наши лечебные учреждения и создан очень хороший госпитальный городок. Затем «Летучку» перевели в Фольварк на окраине города Фюрстенберг, и здесь, влившись в армейский склад, «Летучка» перестала существовать.

Лагерь смерти Равенсбрюк находился в 1,5–2 км от Фюрстенберга, и я, конечно, воспользовался возможностью побывать в лагере, чтобы собственными глазами увидеть то, о чём складывались леденящие кровь ужасные легенды.

С шоссе, ведущего из Фюрстенберга в Хоэн-Лихен, вскоре после выхода из Фюстенберга я свернул направо, согласно дорожному указателю со стрелкой «Ravensbrück». Дорога на Равенсбрюк шла, постепенно понижаясь, оставив влево большой временный лагерь для советских военнопленных, выходивший на шоссе Фюрстенберг – Хоэн-Лихен, с дощатыми домиками и колючей проволокой. Вскоре, на фоне соснового леса, я увидел и самый лагерь Равенсбрюк.

Издали лагерь представился мне в виде огромного вытянутого прямоугольника, расположенного в необитаемой местности, ограниченного какими-то мрачными высокими стенами, а перед этим прямоугольником расположен городок коттеджей и двух высоких домов. Дорога привела меня к этому городку перед лагерем. Коттеджей было 10–12. Они разбросаны в поэтическом беспорядке на покатом склоне, ведущем от городка к воротам лагеря.

Коттеджи – самой причудливой архитектуры, со сказочно красивой формой окон и дверей, роскошно меблированные внутри – видимо, жилище администрации лагеря-смерти. Сейчас коттеджи безлюдны. Я не встретил в городке ни одного живого человека. Он пустовал. Здесь же, в городке, стояли два многоэтажных кирпичных корпуса. Видимо, для низшего персонала лагеря. Думаю, что в этих корпусах можно было разместить 80–100 семей.

Вдоволь налюбовавшись внутренним убранством коттеджей, не заглядывая в корпуса, я направился к лагерю, до которого оставалось метров 200.

Мне в жизни приходилось видеть немало тюрем и тюремных стен. Но перед стенами лагеря Равенсбрюк я невольно остановился, охваченный ужасом.

Ведь вот у Бутырской тюрьмы в Москве тоже высокие стены, но они не страшат так. Сложенные из кирпича, а с Лесной улицы побелённые, они оставляют у человека какую-то надежду на выход «на волю», потому что не обладают такой гигантской массивностью, как Равенсбрюк. Здесь стены литые, заметно огромной, не пробойной толщины и притом окрашены в мрачный темно-синий грязный цвет. Высота стен 7–8 метров, да ещё с тремя рядами колючей проволоки поверху, подвешенной на металлических столбиках. Видимо, проволока находилась под током.

Массивнейшие 4 на 3 метра ворота, металлические, в центре фасадной стены лагеря. Направо от ворот – как показалось мне – одноэтажное небольшое здание из кирпича, как оказалось после – печи крематория лагеря. Здесь примитивно были устроены три печи для сожжения трупов, в одной общей стене, рядом одна с другой. Печи, с топкой внизу, размером примерно в квадратный метр, с рельсами, по которым вдвигались в печь носилки с трупом. Когда-то печи были побелены известкой, а теперь облупленные, пожелтевшие, закопченные. В свинарнике пригляднее.

Бегство фашистов из лагеря было таким поспешным, таким для них неожиданным, что три трупа остались в печах несожжёнными. В печах на носилках лежали скелеты людей. Естественно, я стал искать место захоронения, или какое-либо кладбище. Но кладбища не было. Невдали от крематория, как только я вышел из него, увидел огромную белую груду чего-то. Оказалось, что это свалка людских костей, огромный могильник… В этой груде было, быть может, кубометров сто костных остатков. Гнетущее впечатление оставляла эта груда человеческих костей. Дикое звериное лицо фашизма глядело на меня с этой груды невинных жертв.

Самый лагерь находился в огромной песчаной котловине, окруженной с трех других сторон сосновым лесом. Моё внимание привлекло какое-то странное сооружение на возвышенной части склона холма, выходящее примерно на угол стены лагеря, метрах в 50 от него. Я поднялся к сооружению. Оно оказалось массивным бетонированным гнездом-беседкой, с амбразурами для автоматного и пулеметного обстрела внутренней площади лагеря.

Отсюда очень хорошо просматривался весь лагерь. Пулеметное гнездо над уровнем площади лагеря возвышалось метров на 20–25. Я видел на площади лагеря, занимавшей 8–10 га, низкие приземистые деревянные бараки. Их было несколько. Около них цветники.

На следующих двух углах лагеря были такие же пулеметные гнёзда, из амбразур которых день и ночь за жизнью лагеря следили недремлющие глаза фашистского зверя.

Положение заключенных, среди которых в апреле 1945 г. появилась жена Эрнста Тельмана – Роза[280], было обречённым, трагическим. О побеге, без общего восстания заключенных, с обезоруживанием стражи, нечего было и думать. Легче было решиться на самоубийство какому-либо слабовольному человеку, потерявшему веру в избавление, в надежду на выход «на волю».

Я, одинокий на этом страшном, сейчас безлюдном месте, не проверил, были ли заперты ворота в лагерь. Когда я подошёл вторично к ним, с думой, быть может, проникнуть внутрь лагеря, у меня моё здоровое сердце болезненно сжалось от смертельного ужаса: а вдруг ворота с фокусом – откроются, чтобы впустить, и не откроются больше, чтобы выпустить?!

И даже отходя от ворот лагеря, я машинально на пустынном безлюдном пространстве с ужасом оглядывался назад, на ворота, страшась, что вот они откроются и погребут меня заживо в своих неприступных стенах.

Равенсбрюк – это позор для человечества. Хорошо, очень хорошо, что Красная Армия ликвидировала коричневую чуму, смертельную угрозу цивилизации и прогрессу.