Кейт Ашер

Корона Олимпа

Испытания Аида — 1

ЧАСТЬ 1

ПРОРОЧЕСТВА И ПРОВОКАЦИИ

«Боги сплетают судьбу, подобно нити, и лишь тот, кто выдержит натяжение пряжи, сможет сам направить свой жребий». — ГЕСИОД, «ТЕОГОНИЯ»

ГЛАВА 1

Нисса

Блядь.

Зевс был мертв. И он пялился прямо на меня.

Я стояла на берегу Стикса. Носки поношенных сапог замерли в паре дюймов от маслянистой черной воды. Несмотря на шок от вида приближающегося владыки Олимпа, я не шевелилась, застыла, словно сама смерть. Иронично.

Здесь, у реки, воздух казался гуще. Туманный, холодный и более тяжелый, чем где-либо еще в Подземном мире. Безветренная, удушливая тишина, будто воздух впитал в себя отчаяние каждой души, переправившейся здесь за тысячелетия: хоть на лодке, хоть в мутных глубинах.

Я торжественно кивнула Перевозчику. Он замер на носу своего челна, окутанный лохмотьями тьмы. Его шест едва двигался, но бог без усилий направлял груженую лодку к обсидиановой платформе на Острове Суда, где ждала я.

Река текла беззвучно. Ее медленные воды идеально отражали звезды, словно те тоже умерли и навсегда оказались заперты в пучине. Лодка подплывала всё ближе. Ледяной туман плясал вокруг змеевидного носа; судно несло призрачную форму Зевса навстречу его вечному приговору.

При жизни Царь Богов был настоящим зверем: двухметровый гигант, мощно сложенный, окруженный золотым сиянием, похожим на чертов нимб. Он во всем соответствовал легендам, которые слагали о нем смертные. К несчастью, эти истории раздули его эго до небес, убедив, что он непогрешим и стоит выше всяких последствий.

Очевидно, это было не так.

В смерти Зевс выглядел иначе. На его теле виднелись раны, ставшие причиной внезапной гибели, а некогда белую льняную тунику теперь марало золотое пятно.

Мне стало любопытно, как Мойры позволили ему превратиться в это мерцающее эфирное нечто и у какого олимпийца хватило наглости прикончить единственного правителя, которого когда-либо знал Олимп.

Кем бы они ни были, они не действовали под влиянием импульса. Они целенаправленно добивались дестабилизации верхнего мира, всех миров. Они нашли способ совершить невозможное. И тем самым, сами того не ведая, преподнесли мне Зевса на серебряном блюде.

Мне, дочери Аида. Царя Подземного мира и Повелителя Смерти.

Будь я другой женщиной, с менее призрачным прошлым, возможно, я бы почувствовала хоть каплю скорби, глядя на эту сцену. Возможно, я бы увидела в павшем короле трагедию.

Но я не такая. Нити судьбы сплели из меня нечто иное. Нечто гораздо более опасное.

Призрачная фигура Зевса мерцала, и я поняла, что всё еще не свожу с него глаз. От его пристального взгляда перехватило дыхание. Его глаза — чистое серебро, упрямо сияющее даже в смерти, не отрывались от моих.

Но я не струшу. Он меня не пугает. Это ему стоит бояться.

Единственное, что я себе позволила — это расправить плечи и вскинуть темную бровь, вызывая его на ответную вспышку.

Могучий Зевс превратился в обычную тень: тусклый, дымчатый призрак души. Всё, что осталось от него после смерти. Ирония едва не заставила мою холодную маску треснуть.

Губа дернулась, едва сдерживаемая усмешка грозила вырваться наружу, но смех застрял в горле, стоило мне вспомнить, кем был Зевс. И что именно он отнял у меня, убив мою мать.

В день моего рождения, чуть больше тридцати лет назад, Королева Подземного мира умерла. Персефона, богиня весны и возрождения, лишилась жизни от рук этого высокомерного ублюдка. Она была любовью всей бессмертной жизни моего отца. Она была светом, в котором мы с ним так отчаянно нуждались, чтобы ориентироваться в этом царстве вечной тьмы и тлена.

Зевс украл её у нас двоих.

Лодка Харона наконец ткнулась в платформу, и он поднял руку в знак приветствия. Одинокая тень сошла на берег, медленно плывя к своей участи. К одной из трех внушительных арок у меня за спиной. Я перевела взгляд на Перевозчика. На губах, выкрашенных в алый, невольно, но вполне заслуженно заиграла злая ухмылка.

— Интересный у тебя сегодня груз, Хар, — съязвила я.

Харон откинул капюшон, открыв на удивление мальчишеское лицо с копной непослушных светло-русых волос. Он наклонил голову и ухмыльнулся, на левой щеке появилась ямочка. Для того, кто вечно окружен смертью, Харон был раздражающе жизнерадостным. Мой личный лучик солнца в вечном мраке.

Мы были двумя самыми молодыми богами во всех мирах. За последнее столетие родилось всего трое, и только мы двое выросли в Подземном царстве. Харону было три года, когда появилась я; его мать была близкой подругой моей. Мы росли неразлучно, вместе проказничали и стали семьей. Он даже занял собственные покои во дворце.

— Не самый типичный пассажир, — отозвался он, поглядывая на Зевса с весельем в серо-голубых глазах. — Но признаю, это привносит определенный… колорит в мою рутинную смену.

— Рада за тебя. Рада, что Мойры решили хоть немного тебя развлечь, — сухо ответила я.

Я перевела взгляд на объект нашего веселья, стараясь не показать Зевсу беспокойство, копошащееся в животе.

У каждого бога свое предназначение. Мое — судить души. Согласно иерархии, я занимаюсь только самыми одиозными или спорными случаями, оставляя остальных младшим богам.

Сегодня я смотрела на Зевса и видела его душу в самом первозданном виде. Я взвесила её, измерила и нашла ничтожной. Я уже знала, какую вечность обретет павший царь. И я собиралась выбесить целую кучу богов, огласив это решение.

— Ты не достоин милосердия, Зевс, — провозгласила я, прищурив изумрудные глаза. — И у меня нет ни желания, ни возможности тебе его оказать.

Его лицо стало плотнее и побледнело — призрачная версия того, как живые багровеют от ярости.

Развернувшись на каблуках, я встала к нему спиной. В моем положении судьи, присяжных и палача это было максимально близко к тому, чтобы показать ему средний палец. Я медленно пошла к первой обсидиановой арке, зная, что каждый мой шаг — издевка, и Зевс хищно следит за каждым движением.

Я обожала эти врата. Они были, бесспорно, самыми красивыми — увитые ползучими лозами и лиловой глицинией, свисающей крошечными водопадами.

Там, за этой аркой, в Элизиуме, теперь покоилась моя мать. В раю, предназначенном только для самых достойных и добродетельных душ. В месте безмерной красоты и вечного покоя.

И как бы отчаянно я ни мечтала ее увидеть, ни одно живое существо не могло пройти сквозь эти ворота. Даже то, что повелевает самой смертью.

Я сорвала маленький фиолетовый цветок с лозы и встретилась взглядом с Зевсом. Демонстративно раздавила лепестки пальцами, выпуская в воздух аромат меда и цитруса.

Харон медлил на краю платформы, откладывая возвращение к делам. Безмолвный свидетель истории, которую я творила прямо сейчас.

Отказ Зевсу перевернет основы миров. Это посеет раздор и хаос в Этерионе, и последствия неминуемо коснутся всех трех царств.

Но я была тверда.

Брови Харона поползли вверх, когда он увидел мою дьявольскую ухмылку. Я оскалилась.

— Тебе сюда нельзя, «ваше величество», — отрезала я.

Зевс поджал губы, лицо его стало еще белее, но он хранил молчание.

Не так-то просто его пронять.

— Если ты хоть на секунду подумал, что я дарую тебе вечный покой, значит, ты еще более самовлюбленный, чем я считала.

Он сверкнул глазами, но не ответил.

Я проследовала к средней арке, тоже высеченной из гладкого черного камня. Всё в этом мире было из обсидиана. Он процветал во тьме, как и всё здесь.

На этой арке не было глицинии, только пучки белых цветов у подножия колонн. Поля Асфоделя. Место для душ, которые не были ни злодеями, ни святыми, а представляли собой нечто среднее. Край бескрайних серых равнин и белых цветов. Где души обречены на бесцельные скитания целую вечность.

Я щелкнула языком, целиком поглощенная жаждой мести.

Держись, Хар. Сейчас начнется дерьмо.

— И не Асфодель, Ваше Величество, — ухмыльнулась я.

В этот момент брови моего друга взлетели так высоко к золотистой линии волос, что я не была уверена, вернутся ли они когда-нибудь на место.

Зевс наконец сорвался, то ли от гнева, то ли от страха. Его радужки вспыхнули, как молнии, в них затрещали остатки угасающей силы.

— Стой! — прогремел он, вскидывая руки в мольбе. — Я не хотел убивать твою мать! Смерть Персефоны — трагедия. Чудовищная случайность!

Он запнулся, захлебываясь воспоминаниями. Призрачные отблески молний заплясали на кончиках его пальцев.

— Я пытался пощадить ее… я бы проявил милосердие, если бы она не вцепилась в тебя! — выплюнул он.

Я замерла, приросшая к камню перед арками. Дыхание застряло в легких. Где-то в глубине души я всегда это подозревала, но прямое признание вины едва не пробило брешь в моей броне.

Персефона оборвала свою бессмертную жизнь, чтобы защитить дитя, которое держала на руках всего несколько часов.

Почему?

Руки задрожали от горя и ярости, столь глубокой, что она смела остатки самообладания. Тьма хлынула из моих ладоней, мягко опадая на землю и черными змеями устремляясь к ногам Зевса.

— Я пытался спасти нас всех! — взмолился он. — Ты, дитя, станешь предвестницей хаоса и разрушения. Куда бы ты ни пошла, за тобой последует смерть. Так было предсказано!

— Звучит излишне, — прошипела я, — учитывая, чья кровь течет в моих жилах. — Мои слова сочились ядом, взгляд был острее клинка.

— Аид знал, что произойдет, если у него появятся дети! Он не должен был этого допускать! Ты должна была остаться лишь пятном на простынях своей матери! — прорычал он.

Зевс поднял подбородок, закрыл глаза и начал декламировать слова с таким чувством, будто они были выжжены в самой его сути:

«Под взором спящего Титана, Там, где Селена не рискнет пройти, Наследник смерти явится нежданно, И жизнь должна от крови изойти

Падут короны, рухнут королевства, Когда орел свой совершит исход, К венцу потянется немало рук безвестных, Но смерть в короне завершит поход

Древняя мощь ото сна восстает, Когда разразится гроза, И хаос на земли незримый падет, Коль Смерть не откроет глаза».

Слова развеялись, как дым на ветру. Оказалось, мне плевать на «почему». Важно только «кто». И важно, чтобы он страдал.

— Тартар, — выдохнула я, плевав на последствия.

Третья, последняя арка загудела. В расширенных глазах Харона отразились тени, закружившиеся в центре врат. Разверзлась бездна — бесконечно черная, полная такого острого отчаяния, что его можно было почувствовать на запах. Воздух вонял паленой шерстью и ледяным дыханием. Кожу на затылке покалывало: я кожей чувствовала, что за мной наблюдают.

Выслеживают.

Если прищуриться, казалось, что из темноты на меня смотрят два красных глаза.

Я повернулась к Зевсу. Пора заканчивать. С нескрываемой яростью я смотрела, как его зыбкую форму затягивает в пустоту. Сначала медленно, а потом рывком. Он исчез в мгновение ока; лицо застыло в немом ужасе, а над водами Стикса еще долго разносился его отчаянный вопль.

В тот миг, когда он исчез, само царство будто содрогнулось. Земля под ногами дрогнула, словно мир судорожно вздохнул. Затем из самого сердца арки вырвался импульс холодной, яростной энергии. Он прошел сквозь все обсидиановые постройки, словно раскат грома.

Вверх, выше и выше, в мир смертных и за его пределы.

Я костями чувствовала: даже на вершине Олимпа ощутят тяжесть моего вердикта. Ни один бог не останется слеп к тому, что я совершила.

Я и сама ощущала это, давящий груз содеянного. Но я оттолкнула вину, заменяя её острым, удовлетворяющим жжением мести. Проклятые последствия скоро постучат в мою дверь. Но, к своему удивлению, я поняла, что мне всё равно.

Пусть приходят.

Я выпрямилась, подняла подбородок и глубоко вдохнула.

Пусть Фурии заберут его и не знают жалости к его душе.

ГЛАВА 2

Келис

Блядь.

Отец был мертв.

Убит в собственной постели.

Владыку Олимпа умудрились застать врасплох в одних трусах.

Прикончили в обтягивающем белом.

А я в это время крепко спал в восточном крыле дворца Этерион — пребывал в блаженном неведении и был омерзительно пьян. Видимо, зря я позволил сыну Ареса затащить меня в «Гарцующего сатира». Хотя мне нравилась эта захудалая таверна на окраине города, примостившаяся прямо на склоне горы Олимп.

К несчастью, путь назад к дворцу и в мою раздражающе светлую спальню, оказался долгим и извилистым. Я рухнул на покрывало где-то между полуночью и рассветом, разил элем и потом.

Проснулся я всего через пару часов от пронзительного визга матери. Она ворвалась в мраморные двери золотым вихрем собственного приготовления. Мой всё еще нетрезвый мозг среагировал так неожиданно, что я скатился с кровати и с глухим стуком приземлился на плиточный пол. Я застонал.

— Келис! — взвизгнула она. Высота её голоса была невыносимой для столь раннего часа и того количества выпивки, что я поглотил совсем недавно. — Что ты видел?!

— В смысле — что я видел? — переспросил я в замешательстве, неуклюже поднимаясь на ноги. — До этого самого момента я видел только внутреннюю сторону своих век.

— Ты должен был что-то видеть! Слышать?!

Только тут я заметил, что её платье вовсе не золотое. Оно было нежно-голубым, но пропиталось золотой кровью богов. Ихор. Считается признаком нашей божественности, хотя на моей хрупкой матери он смотрелся совсем не божественно, а скорее жутко.

— Чья это кровь? — спросил я, не уверенный, что хочу знать ответ. В животе поселилось нехорошее предчувствие, тот самый выброс адреналина, который чувствуешь за мгновение до свободного падения.

— Твоего отца, — тихо произнесла Гера. — Я нашла его двадцать минут назад. Вот с этим в сердце.

Она раскрыла ладонь, в которой лежал слегка изогнутый бронзовый кинжал размером не больше моей руки. На лезвии виднелись знаки, но я не мог их разобрать под слоем ихора.

— Как такой крошечный клинок мог убить бога? — я нахмурился, разглядывая странное оружие.

— Это не обычный клинок, — пробормотала мать. — Кинжал Титанов. Они считались уничтоженными… — Она опустилась на край моей кровати. Оставалось надеяться, что она не чувствует перегара, исходящего от каждой моей клетки. — Их выковали и использовали в Войне Титанов. Мы потеряли многих добрых, отважных олимпийцев из-за их коварных лезвий… — Голос её затих; она погрузилась в воспоминания, похороненные давным-давно.

— Похоже, один уцелел, — мягко ответил я, глядя, как слезы беззвучно катятся по её щекам.

Гера была кем угодно, только не любящей матерью. Преданной женой — вне всяких сомнений. Но когда дело доходило до воспитания ребенка — побочного продукта её идиллического брака, — интерес у неё пропадал. Поэтому я был её единственным ребёнком, и растили меня в основном слуги и учителя.

— Похоже на то, — рассеянно отозвалась она.

— Значит, его больше нет?

— Да. Его тело развеялось в ту секунду, когда я вытащила клинок, — прошептала она со слезами на залитом солнцем лице.

Я не знал, как утешить мать в её горе. Я просто молча сел рядом и неловко похлопал её по руке. Она, кажется, даже не заметила

***

Спустя несколько часов Этерион был полностью заблокирован: мать неистовствовала, мечась по городу и требуя возмездия. Кому именно она собиралась мстить — оставалось только гадать. Убийца действовал чисто, не оставив ни следов присутствия, ни магического эха.

Разум и сердце вступили в схватку. Я пытался любить отца, как и полагается сыну, но, честно говоря, он был холодным и черствым человеком. Его не заботило ничего, кроме власти и способов её приумножения. Даже мою покорную, преданную мать он держал на расстоянии вытянутой руки.

Я ненавидел тот день, когда мой дар вырвался наружу, выжигая вены с такой яростью, что остались шрамы. Редкость, учитывая, как быстро исцеляются боги. Молния проложила себе путь от груди вверх по шее и вниз по правой руке, прежде чем сорваться с ладони. Путь наименьшего сопротивления — так мне сказали. На моей золотистой коже остались бледные росчерки — застывший шторм, который теперь всегда со мной. Сначала я их ненавидел; ненавидел то, как сильно они напоминают о нем и о том, каково это, вечно жить в его тени.

Но со временем я понял: в шрамах есть особая сила. Сила в том, чтобы быть отмеченным тем самым, что должно было тебя убить. В восприятии тоже есть сила. Моя кожа напоминает богам и тварям Олимпа: если уж молния не смогла меня свалить, то на что надеются они?

К несчастью, момент проявления моих сил совпал с моментом, когда отец сменил откровенное безразличие на нечто иное. Поначалу он демонстрировал непомерную гордость: надо же, породил наследника, который стал его почти точной физической копией, да еще и унаследовал власть над бурей.

Позже эта гордость перебродила в обиду — в паранойю, что мои силы превзойдут его собственные, а значит, я могу свергнуть его с трона. Он ошибался, конечно. У меня никогда не было тяги ни к трону, ни к короне, ни к ответственности. Но это было мое право по рождению. Кто еще способен управлять двумя мирами? И что более важно, кто еще обладает достаточной силой, чтобы заставить остальных богов ходить по струнке?

Время покажет, что решит корона. Ведь, в конечном счете, решение принимают не боги или цари, а почти неодушевленный предмет — Корона Олимпа.

Говорили, что правитель Олимпа определяется не могуществом, добродетелью или величием свершений, а по какой-то непостижимой причине, известной лишь самой короне. Впрочем, эту теорию никогда не проверяли на практике. Отец был её единственным обладателем с тех самых пор, как организовал падение Титанов в войне эоны лет назад.

Единственное внятное объяснение, которое давали ученые, заключалось в том, что корона выбирает владельца, когда чувствует сдвиг в равновесии миров. Её единственная цель — сохранять баланс между природой, властью, жизнью и смертью. До Зевса его отец Кронос правил без всякой короны. Позолоченная реликвия таинственным образом возникла на голове Зевса в тот миг, когда он заточил последнего титана в темнейшую бездну Тартара — при помощи одиннадцати других могущественных богов, ныне именуемых Первородным Советом.

Дар самой Судьбы? Никто не знал наверняка.

Корона была простым золотым артефактом. Когда её носил Зевс, она потрескивала от электрических искр, вторя божественной силе, бушующей в его венах — особенно когда он был раздражен, и уж тем более — когда в ярости. Я представлял, как она будет искрить на моей голове. В конце концов, я был блудным сыном могучего Зевса, созданным по его образу и подобию. Я усмехнулся этой мысли.

Стоя в тронном зале, я погрузился в горькие раздумья. Мозолистая рука в шрамах легко коснулась желобков холодной белой мраморной колонны. Зал обрамляли шесть столпов, направляя взгляд к исполинскому золотому трону в глубине. Все шесть уходили немыслимо высоко к сводчатому потолку — всё здесь было создано для того, чтобы входящий почувствовал себя ничтожеством. Пытаясь избежать этого чувства (как и всю свою жизнь), я едва не пропустил странное покалывание, разлившееся по телу.

Сперва это было похоже на легкое дуновение, порыв ветра, влетевший через открытый балкон. Но мгновение спустя я понял, что ошибся. Я почувствовал себя… неправильно. Словно земля накренилась под ногами.

Гул божественной энергии, который обычно неспешно струился по Олимпу, замер, как затаенное дыхание.

А затем, в один миг, мир раскололся.

Грохочущий стон трескучей энергии прокатился по дворцу, ударив по мне так, что подогнулись колени. Небеса взорвались громом. Полосы молний располосовали горизонт, когда я рухнул на ледяные плиты пола. В этом шторме не было ничего естественного. Это была демонстрация силы, которая не должна была существовать в мире живых. Если только я не сотворил бы её сам — а я этого не делал.

Я повалился назад, на обтянутую кожей задницу, хватаясь за бешено колотящееся сердце. Нарастающая мощь достигла предела — казалось, сами основы олимпийского царства щепка за щепкой вырывает с мясом. И вот, когда я уже решил, что мир сейчас схлопнется сам в себя, — всё исчезло.

В наступившей неестественной тишине я узнал безошибочный отпечаток божественной силы. Подпись, которую оставляет после себя каждый бог или богиня.

Это была его сила. Отцовская.

Холодное осознание ударило по мне сильнее шторма. Я узнал эту мощь так же отчетливо, как тембр его громоподобного голоса. Воспоминания, вокруг которых я возвел толстые стены, когтями рвались наружу. Серебряные глаза, полные ярости. Кулаки и шипящая кожа. Раны, которые не зажили, а гноились в самых темных закоулках моего сознания.

Я понял, чем был этот шторм на самом деле — последним яростным прощанием Зевса. Он кричал о горе и ярости, и я костями почуял: смерть — далеко не самое худшее, что случилось с моим отцом.

В этот момент в тронный зал ворвалась мать. Снова грохот мамонтовых дверей, эхом отскакивающий от стен. Она подлетела ко мне; её лицо исказилось от гнева, в нем было столько грозы, что она могла поспорить с отцовским штормом. Она тоже почувствовала эхо, которое он оставил.

— Да как он смеет?! — взвизгнула Гера, скалясь и растопырив пальцы. — Этот демон, этот вероломный кусок дерьма! Отправить Зевса куда-то, кроме Элизиума! ЗЕВСА! — закричала она, и лицо её тут же опало от глубокого горя, а может, и капли сожаления. — Мой любимый Зевс…

Она упала на колени рядом со мной. Инстинктивно я подался вперед, чтобы обнять её, и рыдания Геры усилились. К несчастью, это означало, что громкость её причитаний тоже возросла. Я поморщился от этой сверлящей ноты.

— Мама, — начал я, не зная, как осушить это море скорби, понимая, что мое собственное — куда мельче.

Так, лужица.

Она отстранилась и встретилась со мной взглядом. Лицо её теперь выражало мрачную решимость, несмотря на текущие по щекам слезы.

— Помяни мои слова, сын. Демоны заплатят. — Её ледяной взгляд сузился. — Аид познает такую боль, такое горе и такой ужас, что пожалеет, что его драгоценная сука-жена вообще притащила его отродье в этот мир, — выплюнула она. — Я буду вырезать свою месть по кусочку из Аида. Или из его шлюхи-дочери. Из любого, кто за это в ответе.

Дрожь дурного предчувствия пробежала по спине. Месть была не просто угрозой — она была клятвой.

Но кто в итоге заплатит по счетам?

ГЛАВА 3

Нисса

Слабительное действует быстро, и Гера тоже. И конечный результат в обоих случаях одинаково дерьмовый.

Последствия моих действий в виде свернутого пергаментного свитка торчали из пасти средней головы Цербера. Эта обычно лаяла и кусала больше остальных.

Неприлично огромный трехглавый пес моего отца нетерпеливо переминался с лапы на лапу у подножия изогнутой лестницы в сумрачном вестибюле моего дома. Лап у него, к счастью, было всего четыре, и из-за его движений казалось, будто он парит над полом.

Цербер был порождением Тартара. Во время одного из походов отца в этот ледяной ад зверь привязался к нему и ни на шаг не отступал от Аида. Удивительно, но отец к нему проникся. Итог? Крепкая дружба и трехглавый телохранитель для его малютки-дочери.

Я потянулась вперед и погладила гладкую черную шерсть Сэра Брюса (детское прозвище, которое, к сожалению, приклеилось намертво), за что удостоилась довольной улыбки ближайшей ко мне головы.

Мой дом, дворец Аида, представлял собой величественное нагромождение греческой архитектуры, возвышающееся в самом сердце Подземного мира. С его блестящими черными колоннами и шпилями, ониксовыми лестницами и смертоносными садами он куда больше подходил мертвым, чем живым. Тропинки украшали маки, в северных садах пробивалась белладонна, в горшках пускал корни аконит, а подножия деревьев из эбенового дерева заполонили черные георгины.

Снаружи дворец был из того же зловещего обсидиана, что и остальное Подземное царство, но внутри дали полную свободу творчества. За сумрачными, внушительными приемными покоями — их держали в строгости, чтобы пугать незваных гостей с Олимпа, — располагались жилые комнаты.

Казалось, мать вплела частичку себя в каждое помещение. Переступая порог, ты мгновенно попадал в вечную весну. Полы устилали мягкие яркие ковры, а мебель представляла собой безумную мешанину стилей и цветов. И все же каждая вещь была либо удобной, либо уютной, а чаще и то, и другое сразу.

По каждой колонне и перилам вился жасмин, стены были затканы плющом. Заходить сюда всегда было всё равно что чувствовать призрачные объятия матери, которую я так и не узнала.

Цербер ткнулся в мою руку ближайшей мордой, осторожно напоминая о свитке, который он отчаянно старался не сжевать. Я поморщилась и развернула пропитавшийся слюной пергамент, разочарованно выдохнув: содержание оказалось еще противнее, чем собачьи слюни.

Аиду, Владыке Подземного мира, Ниссе, дочери Аида, По велению богини Геры, Царицы Олимпа,

Настоящим вы призываетесь в Парфенон незамедлительно. Тот из вас, кто несет ответственность, предстанет перед Первородным Советом и ответит за свои действия при вынесении приговора бессмертной душе Зевса. Не испытывайте мое терпение. Промедление не будет прощено. Вы должны явиться тотчас же, иначе познаете гнев вашей Царицы и её совета.

Стиснув зубы, я скомкала пергамент и бросила его обратно Сэру Брюсу, который тут же проглотил повестку целиком.

Эта психованная сучка, бывшая царица, всерьез решила, что может отчитывать меня как нашкодившего ребенка? Она вообразила, что может вызвать самого Аида из его смертных владений? Я рассмеялась — низким, рокочущим смехом, похожим на гром перед ударом молнии.

Как и у Харона, мой день обещал стать гораздо интереснее. И Гера вот-вот узнает, что бывает, когда кто-то смеет доебаться до Смерти.

Я резко вскинула кисти, держа ладони параллельно полу, и призвала свою силу. Тени скопились у ног, закручиваясь чернильными усиками дыма, подхваченного легким бризом. Еще один взмах пальцев — и они образовали мягко колышущуюся дверь. Я без усилий шагнула во тьму, и мой уютный дом остался позади. С каждым шагом мир перекраивался, становясь болезненно ярким и ослепительным. Белый мрамор Парфенона встретил меня резким блеском — жестокий контраст с тем комфортом теней, который я только что покинула.

***

В платье цвета полночи я неспешно вошла в атриум. Его заливал резкий полуденный свет, и окутывала идеальная тишина.

Я встала в самом центре этого роскошного строения — ровно там, где и планировала появиться. Прокрадываться внутрь — это слишком банально. Я обожаю эффектные появления.

На огромных золотых тронах, расставленных по кругу, восседали десять оставшихся Первородных олимпийцев. Каждый взирал на меня с холодной усмешкой, застывшей на безупречном лице. Кроме одной.

Афродита.

Богиня любви, красоты и желания разглядывала меня из-под длинных ресниц, изящно примостившись на самом краю сиденья. Её светлые брови были напряженно сдвинуты, а розовые губы сжаты от беспокойства. Она слегка подалась вперед, изучая меня; морщинка между бровями стала глубже, а лазурные глаза искали в моих ответы, которые я пока не могла дать.

Афродита — единственное существо, кроме Харона, которое я считала другом. Она разомкнула губы, собираясь что-то сказать, но осеклась, когда я едва заметно качнула головой. Предупреждение принято. Пусть остальные Первородные пребывают в неведении. Если о нашей дружбе узнают, её используют против нас, и я не допущу, чтобы она пострадала из-за моей репутации или поступков.

Слева от Афродиты сидел Посейдон — брат Зевса и владыка морей. Его яростные ультрамариновые глаза впились в меня так, будто он воображал, как сдирает кожу с моих костей. Зная его, скорее всего, так оно и было.

Посейдон так сильно сжимал свой хваленый трезубец, что костяшки пальцев побелели. Эта огромная вилка так явно служила компенсацией того, чего ему не хватало в других местах… И нет, я сейчас не о его полутораметровом росте.

Следом сидел Арес, вспыльчивый и брутальный бог войны. Его огненно-рыжие волосы спадали на плечи живым пламенем, хотя янтарные глаза оставались холодными как лед. В нем в равных долях боролись высокомерие и дурной нрав; если кто-то не тешил его эго, можно было смело ставить на то, что скоро этот бедолага сгорит дотла.

Далее — Артемида и её брат-близнец Аполлон. Эта парочка сидела так неподвижно, будто их высекли из ночного гранита. В своем безмолвии они выглядели внушительно: длинные черные волосы и темно-коричневая кожа сияли едва уловимым блеском божественной мощи. На этом сходство заканчивалось.

Артемида, богиня охоты и луны, заплела иссиня-черные пряди в крошечные косички с серебряными бусинами, что создавало образ звезд на ночном небе.

Аполлон скрутил свои волосы в дреды до пояса, в которых на полуденном солнце поблескивали золотые бусины — под стать богу солнца и исцеления.

Её темный взгляд прошивал любую притворную маску, словно стрела, выпущенная из серебряного лука. Его взгляд был задумчивым; золотые глаза не мигая смотрели в мои.

Слева от Аполлона сидел Гефест, бог ремесел. Настоящий исполин, мощный и непоколебимый, как гора. Почти трехметрового роста и вдвое меньше в плечах, его тело было таким же его творением, как и оружие, выкованное в мастерской. Могучие мышцы, взращенные временем, молотом и наковальней, дышали силой. Но опасаться стоило его слов — они были подобны шелесту клинка, вынутого в тишине. Когда Гефест все же решал заговорить, к нему стоило прислушаться.

Следующей в божественном круге была Гестия. Богиня семьи и домашнего очага элегантно откинулась на спинку трона. Проницательная, как мать, неусыпно следящая за детьми. Обычно она выступала нейтральной стороной в стычках богов или войнах трех миров, исполняя роль миротворца. Но даже она сейчас хмурилась, глядя на меня с явным осуждением.

Рядом с ней меня медленно оценивала Деметра, прикрыв половину лица светлыми волнами волос. Технически она была моей бабушкой, хотя выглядела едва ли старше моих тридцати. Мы не были близки, но нас объединяло общее горе. Деметра так отчаянно оплакивала мою мать, что часть мира смертных навсегда осталась скованной льдом. Её ледяная скорбь зеркально отражала мою.

Возле матери моей матери примостилась Афина, её близкая подруга и соратница по Совету. Сидя, закинув стройную ногу на ногу, она воплощала собой непринужденную грацию и скрытую мощь. Богиня мудрости и войны изучала меня критически, без сомнения взвешивая потенциальную угрозу. Я вскинула бровь в немом вызове. Поразительно синие глаза Афины на мгновение сузились, прежде чем уголок алых губ дернулся вверх. Возможно, это вышло случайно, но тень веселья смягчила её черты.

Затем мой взгляд поймал нетерпеливый стук крылатых сандалий — Гермес. Бог путешествий и воров вертел в руках позолоченный посох, притоптывая в такт мелодии, которую слышал он один. Сальные черные пряди падали на лицо; он подпирал подбородок ладонью и хмурился. Раздражение и скука ему явно не шли.

Наконец, я встретилась взглядом с Герой. Она величественно восседала на троне, место рядом с которым пустовало. Лицо её исказила столь омерзительная гримаса, что боги рангом пониже затрепетали бы.

Но я не была «богом пониже».

Тартар покажется погожим летним деньком прежде, чем я доставлю этой суке удовольствие увидеть на моем лице хоть что-то, кроме апатии.

Здесь собрались все главные игроки Войны Титанов, за исключением недавно почившего Зевса и, разумеется, моего отца. Я снова медленно обвела взглядом круг богов, взвешивая каждого.

Хотя официально все они находились в состоянии войны, пока корона не опустится на чью-нибудь паршивую голову, страсти на удивление удавалось сдерживать. Впрочем, я понимала, что нужно совсем немного, чтобы столкнуть их в бездну. Скоро они начнут спорить и соревноваться друг с другом, искренне веря, что могут повлиять на решение короны.

Фурии, а может и правда могут.

Я не хотела во всем этом участвовать. Разве что только подтолкнуть их.

Но у Судьбы, конечно, были другие планы.

Гера разомкнула губы, чтобы заговорить, но сводчатый портал в глубине зала вспыхнул золотым светом, приковывая всеобщее внимание. В арке возник божественный силуэт, и послышались шаги — высокий беловолосый мужчина прошел сквозь магию врат. Он решительно зашагал в центр зала под прицелом двенадцати пар глаз.

— Прошу прощения за опоздание, — произнес бог, и его глубокий голос громом раскатился по помещению.

— Келис? — Смятение Геры могло бы меня позабавить, если бы я сама не пыталась сопоставить божественные факты.

— Мать. — Он наклонил голову в знак приветствия, прошел мимо неё и остановился перед единственным пустым золотым троном — троном Зевса.

Смелый ход.

— Ты что здесь себе позволяешь? У нас вообще-то идет…

— Собрание. Да, я в курсе.

Он небрежно и без лишних церемоний рухнул в позолоченное кресло. Вскинул голову, и его глаза впервые с момента появления встретились с моими. Неестественно серебряные, как жидкая ртуть — в точности как у отца.

Воспоминание о жутком взгляде Зевса сковало мои мышцы. Я едва дышала, застыв с маской презрения на лице.

Келис нахмурился, прижав большой палец к подбородку, а указательный — к губам, словно в раздумье.

— Позволь… — возмущенно начала Гера. Тот уровень децибел, который она выдала, в сочетании с пронзительностью крика банши, гарантировал мне скорую мигрень. У богов вообще бывают мигрени?

— Позволяю, — буркнул Келис. Мои брови взлетели вверх.

— Это трон твоего отца, — прошипела она.

— Отца здесь нет, чтобы в нем сидеть, верно? — тихо ответил он, и в его голосе зазвучала суровость.

Тишина. Наконец-то. Визг временно прекратился. Всего-то и нужно было — красивый парень, чтобы заставить её заткнуться.

— Устав гласит, что в случае кончины Первородного его место в Совете переходит к наследнику. Я прав? — осведомился Келис.

— Прав, — подтвердила Афина, переводя взгляд с бывшей царицы на золотого мальчика Олимпа и на меня. Для них это было, пожалуй, самое захватывающее заседание Совета за последние десятилетия.

Лицо Геры вспыхнуло от едва сдерживаемой ярости. Ей потребовалось время, чтобы взять себя в руки.

— Что ж, хорошо.

Его вихрящиеся серебряные глаза не отрывались от моих. Ни разу с тех пор, как он занял трон Царя — захватил пространство, забирая то, что считал своим по праву.

Он может стать проблемой.

Но сперва нам предстояло насладиться жалкими потугами Геры на правосудие.

— Значит, это ты виновна, Нисса, дочь Аида? — огрызнулась Гера.

— Это целиком зависит от того, в чем именно ты меня винишь, — едко отрезала я.

Гера посмотрела на меня так, будто я только что оплевала её любимого дизайнера.

— Не строй из себя дурочку, девчонка. Тебя вызвали к старшим, чтобы ты ответила за измену: за твой приговор душе Зевса и, следовательно, измену Короне.

Я вздернула подбородок и выгнула бровь. Скрестив руки на груди, я протянула:

— Измена? С каких это пор исполнение моего божественного долга считается предательством высшего порядка?

— С тех самых, как ты злоупотребила положением, чтобы навечно отправить нашего Царя в Тартар, — прошипела Гера.

Я подавила желание потереть виски, ограничившись мрачным взглядом.

— И ты смеешь это отрицать? — пропела она.

Безмолвные члены Первородного Совета подались вперед, напрягшись в ожидании любого обвинительного ответа, который я выберу. На их лицах читалось всё: от тихого любопытства до откровенной ненависти.

Гера застучала безупречным маникюром по золотому подлокотнику трона.

— Ну? — вывела она.

Я расправила плечи и позволила уголку рта приподняться. Стук прекратился; Гера подалась вперед, не скрывая злобы.

— Нет.

Начался хаос.

Воздух пропитался первородной энергией. Боги перекрикивали друг друга, Гера — предсказуемо — визжала, алая грива Ареса буквально полыхнула пламенем, а Посейдон вскочил на ноги, тыча в мою сторону своими «вилками-недомерками». Я поморщилась от этого зрелища.

— Измени это! Исправь! — вопила Гера.

— Ты хоть понимаешь, что натворила, девчонка? — прогремела Афина.

— Отмени немедленно! Вынеси новый приговор! — ревел Посейдон.

Я чувствовала, как ярость закипает во мне с каждым выкриком, с каждым брошенным обвинением. Если Рыбий Глаз ткнет в меня своим недо-трезубцем еще хоть раз, я не смогу сдержать прилив собственного гнева.

Предсказуемо и почти мгновенно Посейдон не удержался и сделал выпад. Трезубец задел моё плечо, и меня взорвало.

Зал мгновенно погрузился во тьму. Из меня выплеснулась непроглядная полночь; я почувствовала, как лицо осунулось.

Моя истинная суть предстала во всей красе: скелетообразные черты сияли во тьме.

Я знала, как выгляжу; знала, какой страх внушает этот облик. Череп просвечивал сквозь полупрозрачную кожу, темные волосы развевались на призрачном ветру. Помню, как видела отца в таком состоянии — тогда я была совсем ребенком. Шестилетний Харон был в ужасе, но я смотрела как завороженная.

Боги и богини вскрикивали или вжимались в троны, прекрасно зная, на что способен мой отец в этой форме — и на что способна я. Они правильно делали, что боялись. Если возникнет угроза, я без колебаний покажу им, каким чудовищем могу быть.

Я была непревзойденным хищником. Я могла убить бога голыми руками.

И они все об этом знали.

Я была воплощением смерти, в точности как мой отец.

Лишь один человек не шелохнулся. Пара ослепительно белых радужек пронзала темноту — моя сила пробудила его собственную.

Выражение лица Келиса было нечитаемым, но сам факт того, что он встретил мой скелетный взгляд и не отпрянул, заставил меня выйти из боевого транса. Мои тени дрогнули.

Затем тишину прорезал высокий металлический звон, и воздух вмиг стал острее. Зловеще. Высоко вверху вспыхнуло золотое сияние. Свет замерцал и обрел форму: явилась Корона Олимпа. Она медленно опускалась, пока не замерла над моей головой — почти касаясь волос, но не совсем.

По залу пронеслись вздохи ужаса. Но корона не задержалась; она метнулась влево и замерла над сияющими золотыми локонами Афродиты. Глаза той расширились от надежды, прежде чем корона снова пролетела через весь зал. Она зависла над темными волосами Посейдона, и на его лице на долю секунды отразилась жадность, но корона тут же умчалась прочь. Она дразнила каждого по очереди: Гестию, Афину, Келиса, Ареса, Аполлона и Артемиду, Гефеста, Гермеса, Деметру и, наконец, Геру.

А затем она исчезла.

Смысл был ясен: корона еще не нашла никого достойного, хотя мы все были претендентами. Даже я. Но пока трон Олимпа будет пустовать.

Что это значило для мира — я не знала.

Я втянула тени обратно под кожу, и в зал снова начал просачиваться солнечный свет. Притихшие, временно забывшие о деле Зевса, боги опустились на свои места. Стоит заметить, что для правителя Подземного мира места предусмотрено не было, поэтому я создала его сама. Между Афродитой и Посейдоном возник огромный черный трон, целиком сотканный из вихрящейся тьмы.

Я вальяжно подошла, стуча каблуками по мраморному полу, и села. Повернулась, чтобы хитро улыбнуться Аф, а затем подмигнула Посейдону. Его темно-синие глаза сузились от раздражения, и я подавила желание прыснуть.

Его было слишком легко выводить из себя.

— Корона не нашла достойного. Она не может выбрать, значит, мы должны ей помочь, — заявил Арес с другой стороны от Посейдона. Его слова были взвешенными, и один за другим боги кивнули в знак согласия.

Гера встала.

— Мы должны провести Обряд Вознесения.

Снова кивки. Это начинало походить на соревнование по синхронному покачиванию головами.

— Каждый бог или богиня, претендующие на трон, имеют право участвовать в серии испытаний, — продолжила Гера. — Они могут выйти сами или выбрать чемпиона, который сразится от их имени. Создатель каждого испытания будет определен случайным жребием; задания должны проверить качества, необходимые для правления. И не заблуждайтесь: в этом состязании вы можете пожертвовать своей жизнью или жизнью своего чемпиона.

Она обвела взглядом коллег, предлагая им принять решение.

К моему удивлению, первой заговорила Афродита:

— Я буду участвовать сама.

Гера вскинула бровь и повернулась к Аресу.

— Мне нужно время, — сказал он. — Ответ дам завтра.

Она кивнула и пошла дальше.

Артемида заговорила следующей:

— Я выбираю свою дочь, Диану.

Рядом с ней Аполлон поднял смуглые руки, пальцы двигались в воздухе с привычной спокойной грацией.

«Я буду участвовать сам», — показал он жестами.

— Я выставлю своего сына, Архимеда, — объявил Гефест. — У меня нет желания соревноваться, а мальчик справится.

Гестия прошептала так тихо, что её едва услышали:

— Я тоже буду участвовать сама.

Я удивленно вскинула брови.

Деметра выставила сына по имени Талло.

Афина назвала себя.

Гермес тоже выбрал сына. Остались только Посейдон, Гера и я.

— Леандр станет чемпионом от моего имени и от имени морей, — провозгласил Посейдон. — И когда он победит, я стану вашим Царем, — он оскалился, и в его улыбке промелькнула злоба.

Я заметила, как несколько богов закатили глаза, и ухмыльнулась.

— От имени Зевса и от себя лично я выбираю нашего сына, Келиса, в качестве общего чемпиона, — решила Гера. Моя ухмылка дрогнула. — Участникам явиться сюда…

— Я буду участвовать сам за себя, — перебил Келис. Рот Геры открылся и закрылся несколько раз, точь-в-точь как у рыбы, пока она переваривала его слова.

— Место моего отца в Совете принадлежит мне. Я сижу там, где сидел он.

— Совсем недавно, — хмыкнул Арес.

Келис метнул в него злобный взгляд.

— Я его наследник, и корона коснулась моей головы тоже, мама.

Гера выглядела растерянной. Она поджала губы, яростно озираясь в поисках выхода.

— Это его право, — тихо произнесла Деметра.

— Ну и пусть, — фыркнула Гера. — Келис выступает сам за себя, а значит, мне не остается ничего другого, кроме как сделать то же самое.

Тишина.

Не думаю, что кто-то понимал, как реагировать на новость о том, что наша бывшая царица решила лично запачкать руки.

— Итак, как я уже говорила, чемпионы…

— Я буду участвовать сама, — вклинилась я, копируя недавнюю выходку Келиса. Заметив параллель, Гера нахмурилась. Её сын ухмыльнулся.

Я встала.

— Я буду соревноваться от имени Аида.

— Аид и так правит целым миром. Нельзя заграбастать оба! — громко заныла она, топнув сандалией по мрамору, как переросший тоддлер¹.

Фурии, у неё что, всего два режима громкости?

— Это решение остается за короной, — холодно ответила я. — И кто здесь посмеет оспорить её выбор, на чьей бы голове она ни оказалась?

Снова тишина.

Честно говоря, если бы я знала, что для того, чтобы заставить их заткнуться, нужно просто говорить неожиданные вещи, я бы начала делать это много лет назад.

— Аид оставляет за собой право выставить чемпиона, и раз его здесь нет, я заявляю себя от его имени.

— И где же твой ненаглядный папочка? — пропела Гера.

Я выпрямилась, подняв подбородок.

— Аид занят делами.

— Делами, хмм? И какими же делами?

— Делами бога смерти, — отрезала я. — Обязанностями Подземного мира, которые выходят за рамки твоего понимания.

Гера задохнулась от возмущения, но промолчала. Она буквально пронзила меня взглядом, пока я возвращалась на свой колдовской трон, закидывая ногу на ногу.

— Пожалуйста. Продолжай. — Уголок моего рта приподнялся.

Богиня кипела. Лицо её пошло багровыми пятнами, но, стоит отдать ей должное, она возобновила речь, хоть и сквозь сжатые зубы.

— Как я уже говорила, — она замолчала, сверля меня взглядом. — Участникам явиться сюда завтра утром. Гермес доставит все инструкции и правила испытаний. Свободны.

— Погодите, — рявкнул Посейдон. — Остается вопрос о приговоре Зевсу. — Его синие глаза злобно смотрели на меня из-под нахмуренных бровей.

Гера вскинула брови — так, будто она уже забыла, ради чего мы все собрались.

— Что тут еще обсуждать? — спросила я. — Зевс мертв. Вообще-то убит. Я вынесла приговор его душе, в чем и заключается мой долг. Возможно, вам стоит искать его убийцу, а не тратить время на меня.

Пальцы Посейдона дернулись на трезубце. Я знала, что он жаждет проткнуть меня снова, и на этот раз не только взглядом. Но у него не было на это права.

— Возможно, мы не можем наказать тебя за твой гнусный приговор, — начала Гера, — но помяни мои слова, девчонка: ты за это заплатишь.

— Этот ублюдок получил по заслугам, — прошипела я. — Вы все знаете, что он натворил, и всё же позволили ему остаться безнаказанным.

Деметра вздрогнула.

— Что ж, теперь он пожинает плоды своих поступков.

Я пожелала, чтобы трон поглотил меня целиком. Проваливаясь в уютные объятия своих теней, я успела заметить шок в глазах Геры. Если бы они вылезли из орбит еще чуть сильнее, то покатились бы по стерильно чистому полу, оставляя кровавые следы.

Мрачно посмеиваясь, я позволила теням унести меня домой.

ГЛАВА 4

Нисса

Харон небрежно бросил карту поверх стопки, вытянув губы в притворной сосредоточенности.

— Плати Перевозчику, — самодовольно объявил он.

И верно — его карты в сумме дали тринадцать. Выигрышная рука. Я нахмурилась и проворчала:

— Как тебе удается всегда побеждать?

— Потому что ты всегда проигрываешь.

Харон передразнил мою позу: насупился, скрестил руки на груди и выпятил нижнюю губу. Меня хватило ровно на три секунды, после чего я зашлась в приступе смеха.

— Еще раунд, — хохотала я, откидываясь на пушистый разноцветный ковер, который мать когда-то настояла положить перед камином.

На нем всё еще виднелись подпалины — следы наших нелепых детских попыток притвориться повелителями огня. Мы собирали в саду опавшие ветки, совали их в костер и ждали, пока концы разгорятся, а потом фехтовали на этих огненных мечах. Прямо в гостиной, к «огромному восторгу» отца. За спиной Харона виднелись проплешины от прожженной ткани, и я невольно улыбнулась воспоминанию.

— Ты задолжаешь мне сотню золотых драхм, если продолжишь в том же духе, — весело фыркнул он.

Тем не менее, он сгреб кучу потрепанных карт — их края обтрепались за годы использования — и начал тасовать. Очень. Медленно. На его лице появилась эта проклятая фуриями ямочка. Я ответила ему такой же ухмылкой, предвкушая месть, и с удовольствием наблюдала, как его улыбка гаснет.

Я прыснула, когда Харон вздрогнул всем телом. Мой смех перешел в хрюканье, когда он судорожно провел рукой по волосам и отшвырнул что-то черное через весь ковер. Он вскочил с воплем — очень мужественным, истинно божественным воплем. Я завыла от восторга, глядя, как огромный тарантул размером с кулак, целиком созданный из теней, перебирает лапками по рассыпавшейся колоде и заползает в мою раскрытую ладонь.

Не помню, когда в последний раз у меня так болел живот от хохота. Я смеялась до слез, до колик. Харон, всё еще пребывая в ужасе, не сводил глаз с этого отродья, опасаясь, что оно снова окажется у него на голове. Его лицо стало еще мрачнее, когда я осторожно посадила паука себе на плечо и нагнулась собрать карты, всё еще хихикая.

— Жестокое, злобное создание, — обвинил он меня.

— Меня называли и похуже, — парировала я, ухмыляясь и пододвигая ему карту.

— И ты заслужила похуже, — съязвил он, выгнув светлую бровь. Его досада испарилась, лицо мгновенно стало серьезным. — И столкнешься ты с вещами куда хуже, Нисс, если ввяжешься в эти испытания.

— Я обязана, Хар. Иначе они начнут задаваться вопросом, почему сам Аид не участвует.

Харон поморщился:

— Ну да… Ты ведь не можешь просто взять и сказать им, куда он делся, верно?

— Есть и кое-что еще, — начала я. — Ты слышал Зевса. Пророчество…

— К черту пророчество! — выпалил Харон, с силой хлопнув ладонью по полу. — К черту Мойр, богов и все эти миры!

Его голос дрожал от ярости, щеки вспыхнули, глаза потемнели. Я мягко положила руку рядом с его ладонью, ожидая и безмолвно умоляя его просто посмотреть на меня.

— Я должна, — тихо повторила я. — Тебя там не было, когда корона почти опустилась мне на голову. Ты не чувствовал её веса, не чувствовал, какой, блядь, тяжелой кажется судьба. Казалось, она кричала на меня. Умоляла забрать её. Заслужить её. Чтобы исправить всё, что пошло не так.

Он наконец поднял голову; его бледно-голубые глаза были полны боли.

— Ты ведь понимаешь, как это опасно? — Он подался вперед, нахмурившись. — Как легко любому из них будет отомстить тебе за приговор Зевсу? Его сыну может захотеться поэтической справедливости собственного приготовления.

Я кивнула. Я знала об этой опасности слишком хорошо.

— Любой из них будет счастлив отправить тебя прямо сюда. Только вместо моей прекрасной лучшей подруги — живой, здоровой и целой, — которая умоляет меня потанцевать или достает просьбами сыграть в «Перевозчика»… я буду перевозить тебя через Стикс как бесплотный клочок души.

Харон протянул руку; его ладонь замерла над моим предплечьем, будто он боролся с желанием нарушить мою невидимую границу. Затем резким движением он отпрянул, запустив пальцы в свою непокорную гриву.

— Тогда мне повезло, что ты рядом со мной, — тихо сказала я.

— В этом-то и вся соль! — крикнул он, вскакивая на ноги и начиная мерить шагами комнату перед камином. — Нисс, я не смогу защитить тебя на испытаниях. Я не смогу спасти тебя или помочь со стороны. Всё, что мне остается — это стоять столбом, крутить гребаными пальцами и смотреть, как ты страдаешь.

На последнем слове его голос сорвался, а лицо исказилось. Я медленно поднялась и подошла к нему так осторожно, как подошла бы к раненому зверю. Неуверенно потянулась и легонько дернула за прядь его волнистых светлых волос.

Убитое горем лицо Харона встретилось с моим сквозь завесу его спутанной шевелюры. Мы оба наблюдали, как пряди в моих пальцах белеют, теряя цвет и жизненную силу от моего прикосновения. Я быстро отпустила их. Цвет вернулся, но сердце болезненно сжалось в груди.

Я вечно отстранялась, вечно оплакивала утраченные мгновения и ту близость, которой у меня никогда не могло быть.

— Мне не нужна твоя защита, Хар. Я сама себе оружие, — печально промолвила я. — Мне просто нужно, чтобы ты был на моей стороне. Чтобы у меня было место, где я смогла бы перевести дух. Как и всегда.

— А убийца Зевса всё еще бродит там, наверху, — выдавил он.

— Я знаю.

Он обреченно вздохнул.

— Просто обещай мне, что будешь осторожна.

— Обещаю, что постараюсь, — ответила я, хотя мы оба знали, что всё зависит от прихотей судьбы, какие бы обещания мы ни давали.

Он наклонился и запечатлел призрачный поцелуй на моей макушке — безмолвная мольба, вплетенная в едва ощутимое касание. Не говоря больше ни слова, Харон вышел из комнаты, оставив груз своей тревоги на моих плечах.

***

Гермес дал нам неделю на подготовку к первому испытанию. Одна неделя на то, чтобы зубрить, тренироваться и заводить знакомства с врагами. Каждому из нас выпала уникальная возможность изучить соперников вблизи: выведать их слабости, чтобы потом ими воспользоваться, и продемонстрировать собственные сильные стороны, напоминая всем вокруг, почему не стоит с нами связываться.

Что до меня, то это означало лишь одно: никто не желал приближаться ко мне ближе чем на семь метров. Все знали, чья я дочь. Слухи о проявлении моего дара разлетелись еще много лет назад — о том, как сила вырвалась из меня, оставляя за собой вполне реальные трупы.

Я была опасна. И они об этом знали. Что ж, по крайней мере, мне не приходилось тратить время на неловкую светскую болтовню.

В недавно отстроенной тренировочной арене разносился звон стали, тяжелое дыхание и топот ног по твердой земле. Чемпионы спарринговали, нарезали круги по стадиону или оттачивали мастерство владения оружием в открытом центре зала.

Афродита бежала по дорожке бок о бок с Гестией. Афина замерла в серии медленных растяжек. Сыновья Зевса и Посейдона сошлись на матах. К несчастью для Леандра, поединок выглядел на редкость односторонним. Угрюмый беловолосый повелитель штормов, казалось, сдерживался, но всё равно удерживал сына морей в мертвом захвате, при этом умудряясь поглядывать в мою сторону и нагло ухмыляться.

Самоуверенный ублюдок.

Я заметила Артемиду: она стояла в самом центре арены у мишени, наблюдая за дочерью с тем непринужденным изяществом, которое дается лишь годами тренировок. Девушка выпустила три стрелы одну за другой, и каждый серебряный снаряд с глухим стуком вонзился точно в яблочко.

Аполлон с усмешкой тут же последовал её примеру — его последняя золотая стрела расщепила одну из её серебряных прямо вдоль древка. Впечатляюще.

Чемпион Ареса, которого это зрелище явно не проняло, метнул свое копье, как дротик. Оно прорезало воздух с едва слышным свистом и вонзилось в тот же самый центр мишени, сбив стрелы на землю. Близнецы обернулись; их лица были как день и ночь. Артемида нахмурилась, в то время как Аполлон лучезарно улыбнулся рыжеволосому копейщику.

Я вскинула брови еще выше. Беру свои слова назад — вот это было впечатляюще.

Безымянный бог подмигнул мне и послал воздушный поцелуй, сотканный из пламени. Он опалил воздух, обдав мою щеку жаром. Кожу обжег румянец, хотя я не была уверена, виной тому горячий поцелуй или просто его внимание. Анализировать не хотелось.

Я предпочла проигнорировать и этого бога, и реакцию своего тела на него. Последовав примеру Афины, я приступила к привычной серии растяжек. Было приятно подвигаться и сбросить часть той неуемной энергии, которую я невольно в себе копила. Мышцы поначалу протестовали, но я приветствовала это жжение, радуясь знакомому чувству комфорта.

Когда я нагнулась, чтобы коснуться пальцев ног, то кожей почувствовала на себе пристальные взгляды. Моя обтянутая кожей задница оказалась на виду у доброй половины арены. На губах заиграла понимающая ухмылка.

— Впечатлительные, но всё же мужчины.

Я подняла взгляд и поймала взор красавицы-тренера, брюнетки. Ничуть не смутившись, она подмигнула мне, прежде чем вернуться к спаррингу.

— И женщины, судя по всему.

Я усмехнулась, позволив этому маленькому триумфу вскружить мне голову.

Харон занял позицию напротив и бросил мне опасно острое лезвие. Я крутанула его в руке, проверяя баланс. Не теневой клинок, конечно, но сойдет.

Богам ни к чему тренировочное оружие — дерево не выдержит нашей силы, а раны от стали заживают слишком быстро, чтобы принимать их в расчет. Дары пульсируют в наших венах, заштопывая нас почти сразу после пореза.

К возрасту зрелости — примерно к двадцати пяти годам — нас становится практически невозможно убить. Единственные исключения до сих пор: оружие, выкованное Титанами, или сила повелителя смерти. К счастью, и то и другое встречается крайне редко. Предполагалось, что всё такое оружие уничтожили после войны, а сами Титаны уже тысячелетия заперты в самой глубокой впадине Тартара.

Я вскользь задалась вопросом: какой же артефакт — и какой бог — умудрился прикончить Зевса? Нет никакого смысла убивать Царя Богов, рискуя, что его место займет еще более эгоцентричная фигура. Или рискуя спровоцировать Обряд Вознесения — если только убийца не рассчитывал извлечь из этого выгоду.

Разве что Зевс чем-то их обидел. В таком случае список подозреваемых растянулся бы на мили.

Резкая боль в предплечье вернула меня в реальность. Харон вскинул бровь, вызывая у меня ответную гримасу.

— Постарайся не отставать, — поддразнил он.

Я сделала ложный выпад влево, но он двинулся вместе со мной. Мой меч рассек пустоту, не встретив сопротивления; Харон уже крутанулся, и его клинок двигался с уверенностью того, кто знает каждый мой маневр еще до того, как я его совершу.

Потому что он и правда знал.

Он был моим наставником и партнером по тренировкам, тем, кто вдолбил каждый навык, каждый инстинкт, каждую реакцию в мой арсенал. И не только потому, что в Подземном мире было туговато с подданными, а список желающих помахать мечом с дочерью Смерти был еще короче. А потому, что он был одним из лучших бойцов во всех трех мирах. Никто не мог превзойти Харона уже много лет. Конечно, он не выходил против Афины или Ареса, но своего отца он перерос.

Тот факт, что он оттачивал меня, как любое другое оружие, означал еще и то, что я знала его привычки так же близко, как он — мои. Мы были выкроены из одного полотна, он и я. Закалены одним воспитанием, одним горем, одной сталью.

Я метнулась вперед, едва избежав удара по бедру, и одновременно послала меч вверх, целясь в его укрепленный бронзовый нагрудник. Харон парировал; металл лязгнул о металл, когда мы обменялись серией быстрых ударов. Грудь тяжело вздымалась. Мышцы горели. Руки гудели от каждого столкновения.

Мы были слишком равны. Никто не мог одержать верх. Это был танец разумов в той же мере, что и тел; мы текли подобно воде — вращаясь и сталкиваясь с плавной точностью, граничащей с хореографией. Возможно, так оно и было после двух десятилетий тренировок.

Как обычно, работа ног Харона была безупречной. Он уклонялся и ускользал от каждой моей атаки, легко порхая по мату. Я сделала выпад. Он отступил в сторону — элегантно и плавно, как воды Стикса.

Я так залюбовалась его непринужденной грацией, что едва не пропустила резкий замах в плечо. Пригнувшись в последний миг, я почувствовала, как ветер от его клинка рассек воздух над головой, срезав выбившиеся кончики моей косы.

— Эй! — возмутилась я.

Он ухмыльнулся, глядя, как пряди падают на пол.

— Я не записывалась на стрижку.

Мои глаза сузились. Я крутанулась, описывая ногой резкую, яростную дугу. Мой сапог с силой врезался в его икры, а гравитация довершила дело, припечатав его к земле с довольным выдохом. Настала моя очередь ухмыляться.

— Может, не мне одной стоит постараться не отставать? — со смехом бросила я.

Харон вскочил с рычанием, крутанул меч, готовясь к нашему финальному вальсу. Я взмахнула клинком — резкий удар под углом, нацеленный в бедро. Предсказуемо, он отразил его; звон оружия раздался в наступившей вокруг нас внезапной тишине. Я снова рванулась вперед, заставляя его поднять блок выше, а затем неожиданно сократила дистанцию.

В свободной руке я воплотила кинжал из тени. Его острие теперь упиралось ему в ребра. Но его лезвие уже прижималось к моему горлу.

Идеальный ход.

Харон сдался первым. Тяжело дыша, он медленно убрал меч от моей шеи. Кинжал исчез с моей ладони, впитавшись в линии кожи, словно его и не было.

Я отвела взгляд и только тогда заметила, как тихо стало на арене. Наше дыхание вдруг показалось слишком громким.

Мы синхронно огляделись. Похоже, мы стали главным развлечением этого вечера.

Все чемпионы и их напарники замерли. Боги и богини стояли неподвижно, их глаза были прикованы к нашей битве, к брутальной эффективности нашего спарринга. Наше мастерство было слишком явным, чтобы его игнорировать. Мы устроили чертовски крутое шоу, и, как в случае с любым настоящим искусством, зрители не знали, как к этому относиться.

Между ними пополз шепот. На лицах читалось всё — от неохотного уважения до откровенного презрения. Чемпион Ареса скалился, как сумасшедший, стоя рядом с сыном Зевса, который был на полголовы выше и взирал на нас сверху вниз, скрестив руки на своей абсурдно огромной груди.

— Над работой ног еще нужно потрудиться, — сказал Харон, игриво шлепнув меня по щиколотке мечом. — Но губят тебя глаза. Они выдают каждое твое движение, как открытая книга. Может, сегодня вечером попрактикуешься в том, чтобы не пронзать никого взглядом заживо? — добавил он со смехом.

Я огляделась: остальные быстро паковались и уходили. Без сомнения, спешили домой, чтобы подготовиться к сегодняшнему утомительному банкету — ведь мы украли часть их времени на наведение марафета.

— И какое в этом веселье? — кокетливо отозвалась я.

На моем лице промелькнула озорная улыбка, когда я почувствовала знакомое облегчение, выпуская свои тени. Я взяла Харона под локоть, и вместе мы шагнули в теневой портал, позволяя тьме поглотить нас целиком. Унося нас домой. Туда, где мы сами были тем, что пугало людей по ночам.

Данный текст перевёл канал https://t.me/damzabook Если вы выставляете к себе фрагменты перевода или сам файл, оставляйте ссылку на переводчика.

ГЛАВА 5

Нисса

В наше отсутствие Парфенон преобразился до неузнаваемости. Если вчера это был стерильно-чистый зал заседаний, то сегодня здесь было не протолкнуться.

Огромный, роскошно украшенный стол теперь занимал всё центральное пространство. Он ломился от позолоченной посуды, гор еды и переполненных кувшинов с вином. Стол тянулся от открытых дверей балкона до самого входа — достаточно длинный, чтобы вместить каждого бога, богиню, чемпиона и почетного гостя. Все они были голодны — и не до еды, а до власти.

Теплый ветерок пронесся по залу; воздух внезапно стал тяжелым от аромата жареного мяса и пряного вина. Один за другим, словно по неслышному сигналу, боги и богини потянулись к столу. Кто-то шел, не прерывая беседы, другие медлили, оценивая варианты с холодным расчетом.

Я знала, что за этим столом мне не рады. Одно упоминание о том, чтобы делить хлеб и вино с детьми Подземного мира, вызывало у них приступ желчи. Каждый ледяной взгляд, брошенный в нашу сторону, лишь укреплял мое решение: посеять здесь как можно больше раздора за то время, что мне отпущено.

Криво усмехнувшись, я заняла место в самом сердце их пиршества — ровно посередине этого изобильного стола. Мой поступок встретили расширенными глазами и вздохами недоверия. К явному неудовольствию Геры, Харон скользнул на стул рядом со мной и щедро налил нам обоим вина. Мы обменялись озорными ухмылками и приготовились ждать неизбежного хаоса.

Ничего эти заносчивые олимпийцы не ненавидели так сильно, как пренебрежение, а я только что показала им всем божественный эквивалент среднего пальца. Заняв центральное место, я знала, что Гера не снизойдет до того, чтобы сесть напротив меня — по сути, я выставила бывшую королеву с её собственного праздника. Она заметалась в поисках альтернативы — во главе стола — однако, согласно рассадке, стульев с торцов не было. В итоге она уселась как можно дальше справа от нас. Посейдон сел напротив неё, пристроив рядом сына.

Под руку друг с другом вошли Гестия и Афина, устроившись на другом конце стола и тихо переговариваясь. Аполлон, Артемида и её дочь предпочли присоединиться к ним. Афродита дерзко заняла место напротив Харона; вереница обожателей тянулась за ней, как выводок утят.

Я видела, как начинают формироваться первые союзы: подобное тянулось к подобному. Мы с Хароном сидели как одинокий остров среди всего этого сброда. В конце концов, свободные места остались только вокруг нас.

Как раз вовремя, чтобы в зал ворвался Арес, а следом за ним — его рыжеволосый чемпион. Только сейчас я заметила их сходство — это, несомненно, был его сын. Арес втиснулся между Герой и Гермесом, бесцеремонно отпихнув и без того недовольного бога путешествий дальше по столу.

Сын Ареса, однако, тут же отделился, заприметив пустое кресло слева от меня. Его игривая ухмылка не дрогнула, когда он рухнул в него, по-хозяйски развалившись в той бесячей манере с широко расставленными ногами, которая получается только у мужчин. Его правая нога оказалась опасно близко к моей левой; даже сквозь слои одежды я чувствовала исходящий от него жар.

Похоже, этот бог был горяч во всех смыслах.

«А яйца у него побольше, чем я ожидала от отпрыска Ареса», — признала я про себя.

— Добрый вечер, дорогуша, — промурлыкал он. Его голос был глубоким, рокочущим, будто он проглотил горсть углей и всё еще тлел изнутри. — Выглядишь сегодня просто аппетитно.

— Ох, «мальчик у гриля²», — сухо начала я. — Тебе придется придумать что-то получше.

Он беззаботно пожал плечами:

— Это была не дешевая шутка. Я бы с куда большим удовольствием попробовал тебя, чем всё, что стоит на этом столе. — Он ухмыльнулся, многозначительно опустив взгляд на мои бедра. — Вообще-то, я бы с удовольствием попробовал тебя прямо на этом столе.

Внутри я вздрогнула, застряв где-то между шоком и заинтригованностью. Внешне же я лишь поджала губы, стараясь изобразить то презрение, которое обязана была чувствовать. Я выждала паузу, чтобы прийти в себя.

— Хм. Ты явно сын Ареса, но кто именно? — спросила я, выгнув темную бровь.

Наверное, мне стоило насторожиться, когда его улыбка стала шире, а в янтарных глазах вспыхнул порочный огонек.

— Ах, да. Ты права. Где мои манеры? — Он наклонился и заговорил чуть громче, чем шепотом. — Тебе и правда стоит запомнить имя, которое ты будешь выкрикивать, когда я доведу тебя так, что ты собственное имя забудешь.

Харон поперхнулся вином; темно-красная жидкость брызнула на белоснежную скатерть. Один из «утят» Афродиты в ужасе отпрянул. Сама богиня желания лишь усмехнулась, явно в восторге от происходящего.

Мой рот приоткрылся на секунду, прежде чем челюсть захлопнулась с отчетливым щелчком. Бог откинулся назад, в его зрачках плясали блики свечей.

— Я Арос, — плавно произнес он, сцепив руки за головой. — Бог войны и насилия, выдающийся мастер огня, превосходный копейщик и обладатель очень умелых пальцев. — Он многозначительно пошевелил ими из-за копны своих огненно-рыжих волос.

— Похоже, твоему папаше было больно даже буквы в кучу собрать, когда ты родился. Решил не париться и просто поменял гласную? — поддела я его, не в силах удержаться — и всё еще не зная, как реагировать на… всё это.

Арос заговорщицки наклонился, его дыхание коснулось моей кожи. От него пахло опасно притягательно — виски и чем-то сладким.

— Между нами, дорогуша, я думаю, он сделал это только для того, чтобы заявить двойные права на Олимп. Повысил ставки, так сказать. У других его детей имена хоть немного поинтереснее. — Он пожал плечами. — У большинства.

— Думаю, могло быть и хуже, — задумчиво произнесла я, коснувшись нижней губы кончиком пальца. — Он мог написать твое имя слишком поспешно. Ты был бы А-Н-У-С.

Арос замер, переваривая услышанное.

— Анус… — прошептал он, пробуя слово на вкус.

А затем разразился таким хохотом, что схватился за живот. За столом воцарилась тишина; разговоры оборвались на полуслове. Если бы взгляды могли убивать богов, мы бы уже стали тенями. Зал молчал, слышен был только громовой смех Ароса. Ледяной взгляд Геры впился в меня — холодный, расчетливый. Я охотно приняла вызов; наши глаза сцепились в битве, в которой никто не собирался уступать.

Я позволила теням просочиться сквозь кожу ладони и обвиться вокруг чаши в моей руке. Её взгляд метнулся вниз, прослеживая за чернильной змеей, скользящей между моими пальцами. Её собственные пальцы с идеальным маникюром сильнее сжали золотую вилку — редкая трещина в безупречном фасаде. Я медленно отхлебнула вина и откинулась на спинку стула с грацией терпеливого хищника. Того, кто охотится выжидая, пока не проявится единственная роковая слабость жертвы.

Гера поставила кубок с негромким звоном. Слегка наклонив голову, она раздула ноздри, будто вдыхая что-то неприятное. Её глаза скользнули по Аросу; выражение лица не изменилось.

— Как мило, — протянула она, и её медовый голос был пропитан ядом. — Полагаю, даже самые низшие существа способны обучиться салонным фокусам, если у них достаточно… — Она запнулась, поджав розовые губы. — …мотивации.

Сидящий рядом со мной Арос напрягся; жар, исходящий от его кожи, усилился пятикратно. Только что он тихо и приятно тлел, но теперь превратился в бушующее инферно. Прежде чем он успел ответить так, как подобает богу насилия, я оскалила зубы в подобии улыбки.

Гера меня на слабо не возьмет.

— И всё же, вы очарованы. — Я позволила проскользнуть в улыбку капле злобы. Острой и опасной, как кинжал между ребер. Подняв кубок в издевательском салюте, я отвернулась к на удивление развеселившемуся Аросу.

Гера поднялась, прищурив глаза.

— Ты… — начала она.

— Ну же, матушка.

Глубокий, насыщенный голос оборвал её тираду, не дав ей начаться; в нем чувствовались мощь и власть. Напряжение было окончательно разбито тяжелыми шагами по мраморным плитам. Шагами последнего оставшегося повелителя штормов.

Келис — сын Зевса и Геры — наконец-то прибыл.

— Разве это не банкет? — спросил он, обводя взглядом комнату и вызывая любого на спор. — Тогда давайте есть. Испытания и так станут достаточной битвой.

Арес ухмыльнулся при одном упоминании слова «битва». Мы с Хароном обменялись понимающими взглядами. Неужели маленький принц не в курсе? Когда замешаны боги, битвой становится абсолютно всё.

Келис решительно зашагал к последнему свободному месту — прямо напротив меня. Он сел с уверенностью человека, которому принадлежит каждый дюйм этого пространства. Его глаза встретились с моими на мгновение, скользнули дальше и тут же вернулись обратно. Они расширились почти незаметно, белые брови чуть приподнялись. Будто он только что осознал, с кем решил разделить стол.

— Ну надо же. Посмотрите, кого притащила кошка, — протянул Арос. — Решили сегодня прийти с модным опозданием?

— Арос. Разве ты не знал, что боги никогда не опаздывают? — ответил Келис. — Это все остальные приходят слишком рано.

Я тихо хмыкнула.

Пауза. Затем оба бога улыбнулись и пожали друг другу руки через стол.

— Интересно, кто тебя этому научил, — рассмеялся Арос.

— Вероятно, тот же бог, который вечно везде опаздывает. — Келис фыркнул. — Хотя, видимо, недостаточно, чтобы не занять самое… захватывающее место сегодня вечером.

— Жаль, что ты был слишком занят, художественно взбивая эту швабру на голове и надувая грудь перед зеркалом, чтобы успеть занять место рядом с этой зеленоглазой красавицей, — самодовольно бросил Арос.

Харон фыркнул, а я подавила смешок.

— Слышал, ты теперь Первородный, — заметил Арос, и мои брови взлетели вверх. Он был прав.

— Так случается, когда твоего отца убивают, — ответил Келис. Его взгляд метнулся ко мне и снова ушел в сторону. — А ты его законный наследник.

Да. Полагаю, так и есть.

— Значит ли это…

— Да, — подтвердил Келис. — Если твой отец когда-нибудь умрет, ты станешь Первородным войны и насилия.

Арос ответил лишь хищной ухмылкой.

Я наблюдала за их перепалкой с любопытством. Эта парочка была зеркальным отражением нас с Хароном. Видеть их такими искренними было… странно приятно. Крохотная часть моего заледеневшего сердца оттаяла. Может, олимпийские боги не все сплошь жестокие, черствые и кровожадные твари. Может, они тоже умеют подкалывать друг друга, смеяться и искренне дружить. Осознание того, что не все они психопаты, немного помогало.

Я взглянула на Геру — та сжимала предплечье Ареса и кокетливо улыбалась чему-то, что он сказал. В их общении чувствовалось что-то неправильное. Она совсем не вела себя как скорбящая вдова. Хотя, с другой стороны, горе заставляет людей вести себя непредсказуемо.

Когда умерла моя мать, отец перестал быть собой. Он редко улыбался, почти не ел и вообще редко проявлял хоть какие-то эмоции. Он старался ради меня, но это всегда выглядело фальшиво. Натянуто. Я знала, что слишком сильно на неё похожа, и это было заметно по тому, как он смотрел на меня — с болью в глазах и застывшим на лице сожалением.

Мать Харона рассказывала мне истории о том, как безумно влюблены были мои родители. Ничто не могло их разлучить — ни время, ни долг, ни даже смерть, клялись они. Она говорила, как они танцевали в своем дворе без всякой музыки; как отец тихо улыбался, наблюдая, за тем, как мама составляет невероятно яркие букеты, купаясь в её разноцветной радости.

Персефоне стоило лишь ступить в Подземный мир — и она сразу попала в самое сердце Аида. Но когда она умерла когда отец того мужчины, что сидит сейчас напротив меня, убил её — всё изменилось. Цветы завяли, оставив после себя лишь самые ядовитые сорняки. Залы остыли. Остыл и мой отец.

И вот теперь, всего в паре шагов от меня, сидит, улыбаясь, сын того самого бога, который уничтожил мой мир.

Я не должна забывать, кто он такой и на что он тоже может быть способен. Он может шутить, смеяться и сиять своей лучезарной улыбкой сколько угодно… но я ни за что на свете не позволю себе ей поверить. Я не могу доверять ему. Я не могу доверять никому из них. Я должна сама завоевать корону. Моя судьба уже соткана, и она требует моего вознесения, чтобы спасти миры.

Я твердо намерена ничего не запороть.

ГЛАВА 6

Нисса

Я не ошиблась: пока я предпочла остаться в одиночестве, мои противники провели вечер, обзаводясь союзниками.

Теперь они кучковались небольшими группами, переглядываясь и обмениваясь тихим шепотом. Гера стояла с Аресом, Арос терся подле Келиса, Архимед и Аполлон прикрывали фланги Артемиды и Дианы. Посейдон и Леандр о чем-то заговорщицки шептались с Гермесом и его сыном; в самом центре замерли Гестия, Афина и Афродита.

Мы вразнобой толпились в сердце Парфенона. В зале снова царила безупречная чистота: ни следа от вчерашнего пира, ни капли вина, ни крошки еды — ничто не напоминало о том, что мы здесь были.

Стоило мне отойти в сторону, как на плечи легла привычная тяжесть одиночества. Харон — ни чемпион, ни первородный — остался в Подземном мире присматривать за царством.

Олимпийцы явно пришли к соглашению: сейчас их сила в единстве. Я же была чужачкой. Угрозой.

Разница между нами никогда не казалась столь разительной. Я — темная и опасная. Они — золотые и обожаемые. Они боялись меня так же сильно, как собственной смерти, а может, и больше. Впрочем, неважно. Ничто не имело значения, кроме короны и того, какой версии пророчества суждено сбыться.

Доверие было роскошью, которую я не могла себе позволить.

Я окинула зал взглядом. Мы ждали появления Гермеса, вестника богов. Он с радостью вызвался сопровождать Обряд — несомненно, потому что обожал слушать самого себя.

Раздался характерный щелчок, эхом разнесшийся по залу. Гермес возник буквально из ниоткуда. Как бог странствий, он был единственным, кто мог перемещаться мгновенно; остальным приходилось полагаться на врата, разбросанные по мирам.

— Кхм, — он откашлялся, отчаянно ожидая внимания. — Чемпионы! Подойдите ближе!

Никто не шелохнулся. Мы и так уже стояли вокруг него.

— Вы все знаете, зачем мы здесь. Путь к трону будет полон опасностей, жертв и страданий.

Я закатила глаза. Ну конечно, он решил превратить это в сольный спектакль.

— Вам предстоит проявить отвагу, острый ум и товарищество, ибо иначе корона не сочтет вас достойными.

На мой взгляд, не было ни капли отваги или большого ума в том, чтобы вещать от имени полуживого куска металла, отвечающего за судьбу двух миров. Или трех, если пророчество Зевса не врало.

Беглый взгляд по сторонам подтвердил: речь не впечатлила не только меня. У нескольких чемпионов на лицах застыло то же выражение скуки — видимо, их тоже раздражал гнусавый голос Гермеса.

— Перед собой я вижу тринадцать чемпионов. Вы представляете либо себя, либо своего первородного бога. Через шесть месяцев корону наденет лишь один. — Он окинул нас взглядом, выпрямившись и выпятив грудь. — Сегодня начинается первое из двенадцати испытаний Геркулеса. Каждое из них подготовлено одним из первородных, очередность определил жребий. Каждые две недели вас ждет новое испытание — или исключение. Одно, впрочем, станет исключением. Оно может настигнуть вас в любой момент до самого финала, без предупреждения и возможности подготовиться.

Он сделал паузу, оглядывая каждого из нас. Когда его взгляд скользнул по мне, в бледных глазах мелькнуло плохо скрываемое отвращение.

— Первое испытание, — продолжил он, — подготовил бог солнца. Аполлон объяснит задачу и условия. Удачи, и да благословят вас Мойры. Особенно тебя, — добавил он, обращаясь к сыну.

Гермес отступил, и Аполлон молча занял его место в центре огромного зала. Он поднял руки, и между его тонкими пальцами начали быстро складываться знаки.

«Первое испытание проверит вашу стойкость. Оно будет изнурительным. Потребуется вся ваша решимость».

— Замечательно, — прошипел чей-то язвительный голос справа.

Аполлон прищурился, глядя на сына Посейдона, словно услышал реплику, что было невозможно. Скорее, он просто слишком хорошо знал повадки олимпийцев: кто-то обязательно должен был вставить шпильку.

«Ваша цель?» — продолжал он жестами. — «Найдите путь ко мне. Это необходимо не только для продолжения Обряда, но и для вашего выживания».

Я вскинула брови. Что именно уготовил нам солнечный бог?

— Погодите, разве он не должен сам участвовать? — заныл другой мужской голос.

Его отец нахмурился, а затем обратился ко всем присутствующим:

— Аполлон пройдет собственное испытание, переплетенное с вашим. Его выдержка тоже подвергнется проверке. Его судьба связана с вашей, — таинственно провозгласил Гермес.

«Начнем?» — спросил жестами Аполлон.

Гермес кивнул и повел нас к сияющей мраморной арке в дальнем конце зала. Аполлон приложил ладонь к белому камню, и в проеме возникло зыбкое алое марево. От него повеяло жаром, донесло мелкие крупицы красного песка.

«Замечательно», — мысленно повторила я. Пустыня.

Аполлон спокойно шагнул в портал и исчез у нас на глазах.

— Что ж, приступим к Обряду Вознесения, — объявил Гермес.

Один за другим чемпионы проходили сквозь врата, оставляя своих покровителей позади.

Предсказуемо, я оказалась последней.

Прежде чем я успела войти, Гермес грубо схватил меня за локоть и развернул к себе. Я действовала на автомате: в свободной руке мгновенно соткался кинжал из тени, и я вогнала его глубоко в предплечье наглеца.

Гермес взвизгнул и отшатнулся, его лицо исказилось от яростного возмущения.

— Тебе стоит запомнить одну вещь, демон, — прошипел он так тихо, чтобы никто не услышал. — Аиду этой короны не видать. Сдайся на испытании, и, возможно, я оставлю тебя в живых.

Я не сдержалась и рассмеялась — сухо и смертоносно.

Резко выдернув клинок, я дала ему раствориться в воздухе. Золотистый ихор на лезвии исчез вместе с тенью.

— Тронь меня еще раз, и я позабочусь о том, чтобы Тартар стал твоим единственным пристанищем.

Я оставила захлебывающегося от злости бога у порога арки и шагнула вперед, чувствуя, как по жилам течет ярость.

С новой, еще более острой решимостью я приготовилась встретить палящий ветер, который ждал меня по ту сторону.

ЧАСТЬ 2

ИСПЫТАНИЯ И НЕВЗГОДЫ

«Боги в милосердии своем терзают тех, кто жаждет власти, дабы узреть, достойны ли они венца». — СЕНЕКА, «ГЕРКУЛЕС В БЕЗУМИИ»

ГЛАВА 7

Нисса

Я шагнула вперед и оказалась не на твердой земле, а на коварной, осыпающейся поверхности. Сапоги сразу увязли, песок начал забиваться внутрь, что окончательно испортило и без того скверное настроение. Балансируя на гребне раскаленной красной дюны, я проклинала жару, песок, бога солнца и это Испытание целиком.

Ебаные пророчества.

Обретя равновесие, я осмотрелась и поняла две вещи.

Во-первых, я была совершенно одна. Ни отпечатков ног, ни звериных следов. Ни единого движения, если не считать горстей красного песка, которые подхватывал горячий бриз.

Во-вторых, смотреть было больше не на что. Только дюны, тянущиеся на мили во все стороны. Солнце палило прямо над головой, так что сориентироваться было невозможно.

Что там сказал Аполлон?

Найди путь ко мне.

Но где в этом раскаленном аду он может прятаться?

Чем дольше я стояла на месте, тем сильнее бледная кожа горела под палящими лучами Гелиоса. Впервые за двадцать лет я пожалела о своем стиле — черная кожа была худшим выбором для такого испытания. Темная броня липла к телу, пропитавшись потом; полночный цвет впитывал каждую каплю жара, которую источало полуденное солнце.

Легкий хитон из гардероба Афродиты подошел бы сегодня куда лучше. Интересно, как там моя подруга? Поняла ли она, куда идти? В этой проклятой пустыне ей наверняка приходится несладко, но в Аф было больше стойкости, чем ей приписывали. Ни боги, ни смертные не знали, на что она способна на самом деле. Я была уверена: она не просто пройдет это испытание, но и переживет большинство участников.

Я снова взглянула наверх. Солнце сместилось и теперь висело не прямо над головой, а чуть правее.

Если оно встает на востоке и садится на западе, значит, я стою лицом к югу.

Станет ли Аполлон придерживаться солнечного пути? Логично, что да. И если так, то где он ждет: там, где путь начинается, или там, где день заканчивается?

Я рассудила, что шансы угадать — пятьдесят на пятьдесят. Повернувшись на запад, я приготовилась к солнечной атаке. Ничего не поделаешь, придется идти напролом и закончить это испытание.

***

Час спустя моя кожа напоминала цветом спелую клубнику, в сапогах скопилось с полдюны песка, а горло царапала неутолимая жажда. К цели я не приблизилась ни на шаг.

С каждым тяжелым вздохом я видела лишь красные дюны и серо-голубое небо. На горизонте — ни других участников, ни единой птицы в вышине. Даже не слышно шуршания змеи, грызуна или любой другой пустынной живности под ногами.

Только тишина. Только пустота. Забвение. Словно из этого места высосали всё живое.

В сотый раз я попыталась заставить тени сплестись в подобие вуали, создать хоть какой-то барьер между жарой и кожей. Но они сопротивлялись: тени ненавидели свет так же сильно, как я — этот зной. Чернильная тьма нехотя и медленно разлилась в ладонях. Как бы осторожно я с ней ни обращалась, тени отказывались повиноваться. В раздражении я смотрела, как они впитываются обратно под кожу.

Темпераментный ублюдок.

Я шумно выдохнула сухой воздух и топнула. Земля под ногой задрожала. Стоило сделать еще шаг, как песок снова загрохотал.

В замешательстве я замерла.

Земля содрогнулась так сильно, что я пошатнулась. Вибрация усилилась, и в тот же миг место, где я только что стояла, взорвалось фонтаном красной пыли.

Существо, порожденное моими худшими кошмарами, зашипело на меня из гигантского кратера. Огромный медный змей взметнулся вверх, обнажив клыки, с которых капал прозрачный яд; его глаза цвета драгоценных камней сузились, отслеживая каждое мое движение. Чудовище было колоссальным — выше двух лошадей, поставленных друг на друга.

Я едва смела моргнуть.

Змей замер, мышцы напряглись для броска. Тварь оценила меня и вынесла вердикт: я — его обед.

Не сегодня, Офион.

Тени наконец-то всё поняли и свились в длинный меч. Я перехватила рукоять обеими руками, расставила ноги на ширину плеч и приготовилась.

Жду.

Змей рванулся вперед, щелкнув челюстями в считаных дюймах от моего лица. Я отразила смертельный удар, отбив его морду клинком.

Он снова зашипел, обдав мое лицо крупными сгустками мерзкой слюны. Поморщившись, я отступила на несколько шагов, стараясь держаться подальше от клыков размером с предплечье.

Змей задергался, явно придя в ярость. Он следовал за мной, пока я пятилась на дюну, медленно скользя по раскаленному песку.

Стоило мне добраться до гребня, как тварь полностью выбралась из норы.

Я в ужасе уставилась вниз: навстречу мне поднялась вторая зубастая голова — именно там, где должен был быть хвост.

️

Значит, не Офион. Амфисбена. Чудесно.

Две змеиные головы возвышались в небе, скаля зубы, полные яда, способного превратить мою кожу в камень. Длинное чешуйчатое тело изогнулось полукругом и неспешно заскользило по песку, преследуя меня так, будто в запасе у него была целая вечность.

Я крутанула теневой клинок, стиснула зубы и выждала идеальный момент. Левая голова атаковала в мгновение ока — и это было всё время, которое у нее оставалось. Мой меч с тошнотворным хлюпаньем пробил правый глаз, вызвав двойной вопль боли. Обе пасти взвыли; раненая голова задергалась, лишая вторую равновесия. Амфисбена покатилась вниз по дюне, защитно сворачиваясь в кольца. Правая голова снова поднялась и, злобно глядя на меня, рванула вперед, когда я осторожно приблизилась.

Вот он. Мой шанс.

Я метнулась в сторону. Голова пролетела мимо, клацнув челюстями по пустому воздуху и на долю секунды подставив беззащитную шею.

Мой теневой меч со свистом рассек воздух и с глухим ударом впился в туловище твари. Обе головы снова закричали, пока я яростно кромсала чешую, пока не перерубила гадину пополам.

Визг мгновенно стих. Обе половины безжизненно рухнули на залитый кровью песок.

Я тяжело дышала, не веря в случившееся. Харон ни за что бы мне не поверил — амфисбены встречаются крайне редко — если бы не засыхающие багровые пятна на моей коже.

Боги не истекают красным. Только существа и смертные. Некоторые, особо жуткие твари, сочатся черным — верный признак того, что они родом из глубин Тартара. Иногда всякое отребье находит путь наружу.

Я двинулась мимо трупа и гигантского кратера, карабкаясь на следующую алую дюну. Если до этого я была измотана и обезвожена, то теперь была в бешенстве, а во рту стало сухо, как в пустыне под ногами.

На середине склона звук осыпающегося песка заставил меня замереть. Поморщившись, я медленно обернулась. К моему ужасу, две половины разрубленного змея тянулись друг к другу, срастаясь кусок за куском.

Меня едва не вывернуло. Я припустила вверх по дюне, понимая, что теперь тварь хочет не просто пообедать. Мщение стало главным блюдом в меню.

Я снова оглянулась, и желудок сжался. Змей снова стал целым; головы замерли друг напротив друга в жутком унисоне. Правая пасть широко раскрылась, и левая голова спокойно скользнула между ее клыков. Челюсти сомкнулись, образуя из тела идеальный круг.

Его щелевидные зрачки сфокусировались на мне. Змей начал катиться вперед, напоминая самое жуткое колесо, которое я когда-либо видела.

— Ой, блядь, нет, — выдохнула я и сорвалась на бег. Я успела достичь лощины между дюнами как раз в тот момент, когда колесо из кошмаров показалось на вершине.

Удача сегодня явно была не на моей стороне.

Я знала, что на спуске амфисбена наберет скорость и взлетит на следующий склон быстрее, чем я успею добежать до верха.

Я вознесла молитву всем, кто мог услышать — иронично, учитывая, что я сама богиня, а мы редко прислушиваемся к мольбам, — и вытянула руки, умоляя свои тени о помощи. Они откликнулись, подпитанные тенью соседней дюны, и создали узкую арку, в которую я и прыгнула.

Я выскочила на далеком песчаном наносе, потеряв равновесие от силы прыжка. Тело кубарем покатилось вниз, стремительно набирая скорость. Песок впивался в каждый дюйм открытой кожи. Я наглоталась его, кашляя и отплевываясь, зажмурив глаза в ожидании, когда достигну дна.

Спина врезалась во что-то твердое, как скала. Это «что-то» взревело от неожиданной боли. Я боялась открывать глаза. Мне не очень-то хотелось знать, кто еще рыщет в этой дьявольской пустыне, пока за мной катится живое колесо.

— Какого хера?! — крикнул знакомый глубокий голос, хотя болезненные нотки в нем были в новинку.

Я приоткрыла залепленные песком веки и уставилась на лицо, позолоченное солнцем. Его широкие серебристые глаза яростно вращались, как грозовые тучи в небе.

Келис.

Его светлые брови сошлись на переносице, на лице читалось полное недоумение.

— Ну? Ты так и будешь лежать и пускать слюни или все-таки объяснишь, зачем ты на меня напала?

Я быстро села, вытирая рот рукой — вдруг я и правда пускала слюни.

— Ничего я не пускаю. И я не нападала, — огрызнулась я, осторожно поднимаясь на ноги.

— Да неужели? Тогда объясни, с каких это пор катиться кубарем с холма считается блестящей идеей…

Шум песка оборвал его на полуслове. Чудовище из моих кошмаров показалось на вершине.

— Я бежала от этого, — сказала я, снова призывая теневой клинок.

— Что это за херня? — спросил Повелитель Молний, и в его голосе промелькнула та же тень страха, что чувствовала я.

— Буквальный кошмар.

— А подробнее? — уточнил он, доставая свое оружие, пока тварь неслась на нас.

— Амфисбена. Гигантский двухголовый змей. — Я мельком взглянула на него, отметив уверенную оборонительную стойку. — Его нельзя убить, просто разрубив пополам.

— Я так понимаю, ты пробовала.

— Ага.

Мы оба отскочили в стороны, когда змей достиг подножия. Я полоснула его по боку, пока он проносился мимо. Тварь разомкнула «колесо», обе головы взметнулись вверх, шипя на нас.

— Какой план? — прокричал Келис сквозь этот свист.

— Понятия не имею! — резко ответила я. — Убежать, очевидно, тоже не вариант.

Келис увернулся от выпада одной головы — той, что с подбитым глазом. Вторая в это время сверлила меня взглядом.

— Твоя работа? — кивнул он на раненый глаз.

— Моя. Это единственное, что хоть как-то помогло.

— Отлично! Тогда так и сделаем!

— Что сделаем??

— Бей по глазам! — крикнул он, замахиваясь на уцелевший глаз своей головы, но промахнулся. Змей снова бросился в атаку, отчаянно пытаясь его сожрать.

— Опасайся клыков! — предупредила я. — Яд превратит твою кожу в камень!

— Ну, меня-то он не убьет! — отозвался он, но, к счастью, уклонился от щелкнувших пастей.

— Может и нет, но кто, по-твоему, будет вытаскивать твою золотую задницу из этой пасти?

— Ну, надеюсь, ты!

— Это сработает, только если я смогу его убить!

Келис метнулся вперед, вонзив меч под челюсть змея. Клинок прошел насквозь и вышел через нос — это лишь сильнее разозлило тварь.

— Это не глаз…

— Да ну? Что-то я не вижу вклада с твоей стороны, о темнейшая!

Моя змеиная голова замерла, жадно изучая меня; в ее взгляде читался острый интеллект. Она что-то коротко прошипела второй голове.

— Кажется, он нас понимает… — пробормотала я.

— Что?!

— Смотри. Они общаются.

Невероятно, но головы зашипели в унисон, дергаясь то в нашу сторону, то обратно. Я не знала, о чем они «говорят», но предчувствие было паршивым.

— Новый план. Твои силы здесь работают? — тихо спросила я.

— Да. А твои нет? — Он многозначительно вскинул белую бровь.

Я демонстративно проигнорировала вопрос.

— Бей по голове, — прошептала я. — Сейчас!

— Не так-то просто попасть в движущуюся мишень!

— О боги, неужели у принца проблемы с меткостью? — поддела я его.

Келис нахмурился.

В воздухе затрещало статическое электричество, на кончиках его пальцев заплясали искры. Я усмехнулась — моя провокация сработала. Теперь главное, чтобы его желание доказать свою крутизну помогло ему попасть в цель.

Я заставила меч сжаться, превратив его в нечто меньшее, что можно было метнуть. Через секунду в моей правой руке был зажат черный кинжал.

— Ловко, — ухмыльнулся Келис.

— Полезный навык. Ставлю десять серебряных драхм, что прикончу свою голову раньше, чем ты свою.

— Ставлю десять золотых, что нет, — подмигнул он и выбросил правую руку вперед, выпуская ослепительную молнию в раненую голову змея.

И промахнулся.

— Ах, вот мы как? Решил схитрить? — Я начала обходить змея сбоку, не сводя глаз со своей головы.

— На войне все средства хороши! — крикнул Келис, смеясь и уворачиваясь от очередного выпада.

— Никогда не понимала этих идиотских присказок смертных! — проорала я в ответ. — И это ни черта не война!

— Пока нет, — он оскалился, глядя на меня через чешуйчатую тушу монстра.

Я подавила желание рассмеяться. Подавила само осознание того, насколько мне нравится эта опасная игра слов.

Затем Келис нанес прямой удар. Молния ударила ровно в то место, где я нанесла рану, и его половина змеи безжизненно рухнула. Он самодовольно подбоченился, пока я уворачивалась от конвульсий оставшейся головы.

Тварь шипела от боли, атакуя вслепую. Когда она клацнула зубами по пустоте, зажмурившись, я ударила сверху вниз — быстро и сильно, прекращая мучения монстра.

Мой кинжал растаял. Больше он был не нужен.

Амфисбена затихла, ее массивное тело бесформенной грудой лежало в песчаной долине.

— Полагаю, я задолжала тебе десять монет.

— Полагаю, что да, — он хитро улыбнулся, подходя ближе. — Золотых. Зайду за ними как-нибудь позже. — Он подмигнул, наклоняясь слишком близко.

Я отступила на пару шагов, вытирая багровую кровь с рук, и сердито посмотрела на бога грозы. Брови Келиса на миг дрогнули, но улыбка осталась приклеенной к его невыносимо смазливому лицу.

— Не утруждайся. Я распоряжусь, чтобы их отправили в твой дворец, когда вернусь домой.

Отвернувшись, я зашагала вверх по следующей дюне, надеясь, что в гаснущем свете их осталось не так много. К моему бесконечному разочарованию, длинные ноги Келиса, обтянутые кожей, легко догнали меня. Он пошел рядом, будто это была прогулка в саду, а не марш-бросок через ад.

— Дай угадаю, ты тоже идешь на запад? — спросила я с явным пренебрежением. Он был сыном убийцы. Жертвой которого стала моя мать. Я не собиралась забывать, чей он сын.

— Именно. Туда я и шел, пока ты меня так бесцеремонно не сбила, — съязвил он.

— Я не… — Я возмущенно всплеснула руками. С каждым шагом сапоги всё глубже зарывались в песок.

— А ты милая, когда злишься, — сказал он, плотно сжав губы в жалкой попытке скрыть смех.

— Я милая всегда. Просто ты заметил это только сейчас, — отрезала я. Из всех участников мне обязательно было столкнуться именно с ним. Наглый сын Зевса с чересчур обаятельной улыбкой. У него была другая броня, но всё же броня.

Келис коротко хохотнул.

Наконец я взобралась на гребень, щурясь от яркого солнца. Прикрыв глаза ладонью, я попыталась оценить расстояние.

Далеко впереди я различила нечто, похожее на огромный желтый столб, поднимающийся над красными песками. Трудно было разобрать: Здание? Дерево? Мираж?

Был только один способ узнать.

Я нехотя начала спускаться, во рту пересохло до костей.

— Пить хочешь? — Келис слизнул каплю воды со своих губ и протянул кожаный бурдюк — оливковую ветвь с дерева, к которому ему не стоило и прикасаться.

Я вздохнула. В конце концов, он ни в чем не виноват. Не он вонзил кинжал в сердце моей матери — тогда ему было года два? Неважно.

Но это не значило, что я ему доверяю. Я не могла.

Я подозрительно прищурилась на подношение и медленно взяла бурдюк. Брала осторожно, стараясь не коснуться его пальцев своими. Поднесла к носу, принюхиваясь.

Он снова хохотнул, на этот раз раздраженно. — Я не собираюсь тебя травить.

— Именно это отравитель бы и сказал, — я вскинула бровь.

— Разве я только что не пил из него сам? — Он в точности повторил мое движение бровью.

Я поджала губы, колеблясь. Посторонних запахов не было, и он действительно пил первым. Конечно, у него в крови могли быть любые антидоты, но жажда победила.

Я сделала один большой глоток и вернула бурдюк с коротким «спасибо». Этого было мало, но должно было хватить, пока я не выберусь из этой проклятой пустыни.

— Ну что, идем? — Келис указал на горизонт, где солнце устроилось прямо у него на ладони.

— Ладно. Но только потому, что глупо делать крюк в милю только ради того, чтобы избежать твоего общества, если мы всё равно идем в одно место, — бросила я.

Жара и ослепительный свет окончательно лишили меня остатков терпения. Мое желание терпеть самовлюбленных богов и вести светские беседы было на нуле.

***

Спустя мили дюн и часы тишины земля наконец начала выравниваться.

Из-за слепящего солнца это было трудно заметить, но по мере приближения стало ясно: Аполлон стоит в самом центре столпа золотого света. Солнце касалось горизонта прямо у него за спиной, и казалось, будто он — само его сердце. От бога исходили сияющие волны мощи и жара, которые мы чувствовали даже за милю.

Солнце отбрасывало длинные тени на раскаленный песок, но ни одна из них не смела коснуться Аполлона.

— Похоже, мы не ошиблись с направлением, — ляпнул Келис. Я закатила глаза и потащилась вперед со всей грацией онокентавра³.

Левое предплечье горело — сувенир на память от амфисбены. Я изо всех сил старалась скрыть рану от Келиса, но чем дольше мы шли, тем хуже слушалась кисть.

К тому времени как мы достигли столпа, конечность стала бесполезной. Яд змея лишь слегка обрызгал кожу, но и этого хватило. Просочившись в поры, он мучительно медленно полз вверх, превращая плоть в камень.

Нужно вернуться домой прежде, чем я полностью окажусь в коконе. Харон разберется, что делать и где раздобыть противоядие. Но время работало против меня.

Мы остановились прямо перед колонной света. Она казалась неприступной, если бы не цепочки следов, уходящие внутрь. Аполлон замер с закрытыми глазами и сдвинутыми бровями — будто сосредоточил на чем-то все свои силы… или будто это усилие его убивало.

Значит, в этом и заключалось его испытание? Удерживать собственную мощь столько времени, сколько нам потребуется, чтобы его найти?

Вина кольнула загривок.

Жаль, что мы не поторопились, что потратили время на дуэль с мифической тварью, с которой я больше никогда не желала встретиться. Жар, исходящий от столпа, напоминал открытый огонь — я даже боялась представить, какова температура внутри.

Я обернулась и заглянула в серебристые глаза повелителя штормов; в его зрачках отражалось сияние Аполлона. Келис ответил мне таким же полным вины взглядом.

— Вместе? — тихо спросил он. Его дыхание коснулось моей щеки.

— Вместе. — Я кивнула, проигнорировав его протянутую руку.

Мы одновременно шагнули вперед и прошли сквозь сопротивляющуюся стену света… прямиком в агонию.

ГЛАВА 8

Келис

Ее крик так остро полоснул по ушам, что я всерьез испугался: оглохну и стану как Аполлон, навеки отрезанный от звуков мира.

А жаль, ведь я только-только осознал, как мне нравится ее смех. Пусть он и был короткий, вымученный, хриплый, низкий, будто она почти не задействовала эту часть связок.

Я собирался это исправить.

Но звук, сорвавшийся с ее губ сейчас, наполнил меня ужасом. Моя собственная боль померкла перед тем, как всё скрутило внутри от её криков.

Едва мы переступили вязкую, похожую на деготь оболочку личной тюрьмы Аполлона, тело охватил огонь. Я вспыхнул с головы до ног, пожираемый невидимым пламенем. Мы шли по следам тех, кто был здесь до нас, и стоило сделать шаг, как в венах закипала боль.

Золотые глаза Аполлона распахнулись. Его взгляд метнулся от моего лица к ее — если он и удивился, увидев нас вместе, то не подал виду. Наконец он решительно остановился на мне. Пока невидимое пламя терзало тело, я стиснул зубы. Хорошо, что Нисса проигнорировала мою руку — уверен, к этому моменту я бы переломал ей все пальцы.

«Дыши», — прогудел глубокий голос в голове. — «Прими пламя».

По лицу Аполлона катился пот, гримаса была неподвижна, но я каким-то образом понял: голос принадлежит богу солнца. Я никогда не слышал, чтобы он говорил, и не встречал богов-телепатов, но спокойствие в его тоне стало моим якорем.

Первый вдох был самым мучительным. Легкие обожгло, будто я глотнул огня. Кто знает? Может, так оно и было. В конце концов, я его не видел.

Второй вдох дался легче. Третий уже почти не обжигал.

С каждым разом муки стихали. И вместе с тем росло чувство тревоги, ведь Нисса всё еще вела свою битву.

Она зажмурилась, сжалась и кричала в раскаленный воздух. Это был отчаянный звук; так кричит враг, которого сразили наповал и который знает, что умирает.

— Нисса, дыши! — крикнул я. Аполлон не мог сказать ей этого вслух, а я подозревал, что его телепатия работает только при прямом зрительном контакте.

Ее крик сорвался. Она судорожно хватала ртом воздух, быстро и тяжело. Это лишь усилило боль, и ее крики снова впились в мои перепонки.

Я посмотрел на бога солнца, моля о помощи. «Скажи ей открыть глаза».

Я присел перед ней, стараясь поймать взгляд, пока она раскачивалась от агонии.

— Перестань сопротивляться, Нисса. Открой глаза! — почти проорал я.

Веки, всё еще покрытые пылью, дрогнули. Те самые ярко-зеленые глаза пронзили меня — точь-в-точь как две недели назад, когда я увидел её в переполненном зале.

— Смотри на Аполлона.

Она едва приподняла голову, из горла всё еще вырывался сдавленный стон. Когда она наконец полностью открыла глаза, её тело дернулось, и я понял: Аполлон заговорил с ней, как и со мной.

Крик постепенно затих, дыхание выровнялось, и мне показалось, что я тоже наконец-то могу вздохнуть.

Нисса выпрямилась и быстро расшнуровала левый наруч, швырнув его на землю. Она закатала рукав туники, обнажив серую пятнистую кожу, жутко похожую на статуи, которыми усеян Этерион. Мы вместе смотрели, как серость медленно отступает, а кожа снова становится ослепительно белой, цвета лунного света.

— Что произошло?! — прорычал я.

— Змеиный яд, — она одарила меня резким взглядом. — Всё в порядке. Я снова чувствую пальцы. Сила Аполлона — это пламя — исцеляет меня.

— Ты хочешь сказать… — я едва не задохнулся от возмущения, — что ты тащилась через пустыню и молчала, пока твоя рука каменела?!

Она вскинула ту самую раздражающую черную бровь. — Да. Пока мы жарились под солнцем, мою руку тоже жгло, изнутри. Когда мы дошли, яд был уже почти у ключицы. — Она поджала губы. — Я собиралась заняться этим дома.

— Заняться этим?! Почему ты просто не сказала мне? — я сорвался на крик, в ярости от собственной слепоты. Она явно страдала от дикой боли, но скрывала ее так умело, что я, как идиот, ничего не замечал, пока не стало слишком поздно.

— Сказать тебе? И что бы ты сделал, золотой мальчик? — Она огрызнулась, и маска спокойствия дрогнула, обнажив ярость. — У тебя нет ни лекарства, ни сил, чтобы помочь. Да я бы тебе и не доверилась, будь они у тебя!

И вот оно. Она мне не доверяла. Не могла. И я понимал почему. Так почему же это так больно задело?

Меня никогда так не выбивала из колеи чужая боль. Я никогда не жаждал уничтожить её источник с такой яростью. Конечно, она была красива, но неужели дело только в этом?

У нее были все причины в трех мирах ненавидеть меня. Все причины опасаться и держать на расстоянии вытянутой руки. Но я страстно желал, чтобы всё было иначе. Я хотел, чтобы она рассказала мне о своей ране.

Почему? С какой стати дочь Аида застряла у меня в голове с той самой секунды, как я заявился на совет неделю назад?

Я не знал ответа. И не уверен, что он мне был нужен. Меня просто тянуло к ней — возможно, на погибель, — но я больше не собирался играть роль, отведенную мне при рождении, и соответствовать чужим ожиданиям. Короли так не поступают, а разве не королем я намерен стать?

Я поднял голову и встретился с взглядом Аполлона. Интересно, как глубоко он умеет заглядывать в мысли? Я нахмурился, но выражение его лица не изменилось — всё та же печать стойкой боли.

«Позови Гермеса».

Я сделал, как велел Аполлон. Через мгновение в раскаленном воздухе раздался громкий щелчок.

— Не скажу, что удивлен видеть тебя здесь, сын Зевса, — произнес бог путешествий, переводя взгляд на Ниссу. Уголки его губ опустились. — А вот тебя…

— Ой, да пошел ты на хер, — выплюнула Нисса. Ее дыхание всё еще было слишком частым на мой вкус. Она стиснула зубы и призвала, как я подозревал, последние крохи сил. Тени упали на песок, растекаясь, как масляное пятно, пока не образовали идеальный круг.

— Спасибо, Аполлон, — сказала она. Бог солнца слегка склонил голову, капли пота падали на песок у его ног. Нам пора было убираться отсюда и надеяться, что мы последние, кто успел пройти.

Нисса бросила на меня прощальный нечитаемый взгляд, шагнула во тьму и исчезла. Портал закрылся через мгновение. Гермес издал брезгливый звук, глядя на песок так, будто тот был осквернен.

— Мы пришли последними? — резко спросил я. Его взгляд метнулся к моему лицу, на скользкой физиономии промелькнуло удивление.

— Нет. Твоя мать — последняя. Если она не явится до заката, испытание Аполлона закончится, и она выбывает.

Аполлон пристально наблюдал за моей реакцией. Я просто пожал плечами и небрежно ответил: — Что ж, да благословят её Мойры.

Гермес на секунду замялся, прищурившись, а затем коротко кивнул.

— Хватайся за предплечье. После этого может стать нехорошо, — предупредил он. Гермес поднял вторую руку и сделал щепотку пальцами. В то же мгновение мир схлопнулся, и мы оказались в атриуме Парфенона. Одни.

— А где все остальные?

— О, все уже разошлись по домам. Тебе будет приятно узнать, что некоторым пришлось куда хуже, чем вам, — ухмыльнулся он. Было видно: его радует, что другие страдали, пока он просиживал свою наглую задницу, попивая вино.

Я развернулся на каблуках, игнорируя бога воров, и решительно зашагал к выходу.

— Сын Зевса? — сладко окликнул он. — Тебе может это понадобиться.

Я обернулся как раз вовремя, чтобы поймать летящий в меня до боли знакомый серебряный кинжал.

— Как ты…

— Бог воров. Тебе стоит помнить, насколько скрытным я могу быть.

В его словах звучала плохо скрытая угроза. Но я понятия не имел, что этот первородный имел в виду. Время покажет.

ГЛАВА 9

Нисса

Всю следующую неделю я тренировалась так, словно от этого зависела жизнь — и, вполне возможно, так оно и было. Тренировки с оружием, уроки танцев, отработка движений и каждая свободная секунда в дворцовой библиотеке за исследованиями. Мне нужно было понять противников, а для этого — изучить их богов-покровителей. Чтобы надеяться на успех в остальных испытаниях, следовало выяснить, кто они такие, как стали теми, кто они есть, и как их разум воспринимает свое место в этом мире.

К примеру, Арес — первородный бог войны и насилия — склонен к ярости и полагается на грубую силу. Его испытание наверняка будет физическим, я в этом не сомневалась.

В оставшиеся часы меня вызывали выносить приговоры душам на Острове Суда. Там проходила пестрая толпа: младшие олимпийцы и полубоги, застрявшие между смертностью и бессмертием. Осуждать кого-то всегда непросто. Но мой долг требовал гарантировать им загробную жизнь, достойную того пути, который они прошли, каким бы коротким он ни был.

Возможности поговорить с Хароном почти не выпадало: божественные обязанности разбрасывали нас в разные стороны. Поэтому, когда пришло время готовиться ко второму испытанию, меня захлестнули сомнения и тревога перед грядущим днем.

Зачем я вообще это делаю? Ради короны? Она мне не нужна. Ради блага миров? Я и так твердо решила их не разрушать. Чтобы доказать им всем, что они ошибались? Что дочь Аида может возвыситься над ними? Определенно. Отец будет в восторге, когда узнает, что я обставила всех этих лощеных олимпийцев.

Рука полностью зажила благодаря божественным силам и тому златоглазому богу, который шептал загадочные предостережения в мои мысли: «Что-то живет внутри тебя. Пока оно спит, ты держишься. Когда оно проснется, проснется и всё остальное».

Туманно и совершенно бесполезно. Я отпихнула его слова в самый дальний угол сознания и начала собираться. До появления в Парфеноне оставался час, и я намеревалась использовать каждую минуту с умом.

Черный каменный потолок надо мной был украшен резьбой в виде созвездий, сияющих в небе Подземного мира. Я часами смотрела на них, не в силах уснуть, и пересчитывала каждую звезду. Всю одну тысячу девятьсот девяносто четыре.

Сердце всю ночь неслось галопом, как табун пегасов, и к началу дня я чувствовала себя измотанной и взвинченной.

Пальцы сжали шелковые простыни. Ненавижу это. Ненавижу тяжесть в груди и покалывание в пальцах. Ненавижу беспокойство, когтями скребущее под кожей, и то, как мысли скачут с одного паршивого сценария на другой, не давая сосредоточиться.

Нужно было как-то успокоиться.

Я прижала кончики пальцев к вискам, мягко массируя их в надежде унять подступающую головную боль. Холод рук помог прийти в себя, и ладони почти сами собой скользнули ниже.

Ледяные пальцы правой руки погладили шею и ключицы, вычерчивая успокаивающие линии. Левая рука опустилась ниже, коснулась напряженного соска, вырвав из моих губ резкий вдох.

Да. Именно это и нужно, чтобы унять тревогу.

Я сжала грудь через тонкий лен сорочки, ведя одним пальцем по животу, едва касаясь невидимой границы в самом низу. Сдавив сосок пальцами левой руки, я позволила правой скользнуть еще ниже. Она ласкала чувствительную кожу внутренней стороны бедра; предвкушение нарастало, заставляя пальцы ног поджиматься. Дыхание перехватило, когда палец задел сплетение нервов. Я дразнила себя, двигаясь по кругу, изучая складки и возвращаясь обратно. Изводила себя, подбираясь всё ближе к эйфории разрядки.

Я ввела средний палец внутрь, крепко прижимая ладонь к ноющему центру. Трение было божественным. Тело молило об этом, и я больше не могла ни о чем думать. Движения становились всё быстрее, я выгибалась навстречу руке.

И в тот момент, когда я уже была готова сорваться в сладкую бездну, перед глазами вспыхнул образ.

К черту фурий.

Пара глаз. Серебряные глаза. Его зрачки вращались, как жидкая ртуть.

Я попыталась отогнать это видение, но оно впечаталось в обратную сторону век. Казалось, Келис здесь, наблюдает за мной — смотрит, как бледные пальцы трут нежную плоть всё быстрее, несясь к краю метафорического обрыва.

Из горла вырвался стон. Я ненавидела себя за то, что позволила ему осквернить это необходимое удовольствие. Ненавидела его за то, что он был здесь, хотя на самом деле его не было.

И всё же я не остановилась. Не смогла. Было уже поздно. Я сделала этот шаг с обрыва, кувыркаясь в волнах восхитительного освобождения.

Спина выгнулась над матрасом, я вскрикнула в темноту. Всё тело дрожало, дыхание сбилось.

Резкий стук в дверь заставил кровь в жилах заледенеть.

— Нисса? Ты опоздаешь! — крикнул Харон через толстую обсидиановую дверь.

— Блядь, — выдохнула я, сползая с кровати на ватных ногах.

— Я иду! — крикнула я в ответ.

— Оно и слышно— отозвался он с явным смешком в голосе.

— Ой, кто бы говорил!

Его смех эхом раскатился по лестнице. Я заметалась по комнате, спешно натягивая кожаный костюм и заплетая волосы в небрежную косу.

Тени соткали в воздухе проход, ведущий прямиком в Парфенон — навстречу тому, что уготовило сегодняшнее испытание. Я замерла на секунду, чтобы прийти в себя, дотягиваясь до той холодной тьмы внутри, где жила моя маска безразличия.

Глубоко вдохнув, я шагнула в портал — навстречу неизвестности второго испытания.

***

Как и ожидалось, я явилась последней. Зато в голове наконец-то воцарился покой.

Гермес тяжело вздохнул, нетерпеливо постукивая носком сандалии по безупречному мрамору.

— Какая жалость. А я-то надеялся, что одним претендентом станет меньше, — процедил он.

Я вздернула подбородок, не поддаваясь на провокацию, и тут же заметила отсутствие одной важной фигуры.

— Похоже, ряды уже поредели, — заметила я, вскинув бровь в ожидании объяснений, которые, очевидно, уже успели раздать остальным олимпийцам.

Гермес лишь поджал губы, не желая снисходить до ответа. Вместо него пояснение пришло слева.

— Гера выбыла. Ей не удалось пройти через пустыню Аполлона, — глубокий, рокочущий голос Келиса звучал ровно, не выдавая ни капли его чувств по этому поводу.

Когда наши взгляды встретились, я почувствовала, как к щекам приливает жар — мысли предательски швырнули меня назад, в ту минуту, когда я была одна в постели. Стоило мне об этом подумать, как его ноздри дрогнули. Серебристые глаза чуть расширились: он глубоко вдохнул, буквально учуяв запах моего недавнего возбуждения и вины.

Блядь.

Я оборвала контакт, заставив себя сосредоточиться на Гермесе и Деметре, которая теперь стояла в центре зала.

— Сегодняшнее испытание потребует от вас в равной мере остроты ума и стойкости духа, — начала Деметра. — Вы окажетесь в саду, который я создала — признаться, невольно. На Костяном Поле.

Звучит зловеще.

Будто услышав мою мысль, богиня плодородия посмотрела прямо на меня. Ее золотистые брови едва заметно сдвинулись, прорезав складку на безупречном лице. Я невольно задумалась: сколько ее черт когда-то отражалось в моей матери, а сколько теперь проглядывает во мне?

— Когда нить моей дочери была перерезана, — сказала Деметра, мельком взглянув на Келиса, — горе мое было так велико, что едва не убило меня и тех, кто был под моей опекой. Посевы смертных гибли, скот падал, целые земли сковал вечный лед. Но они продолжали молиться. Их просьбы были полны муки и отчаяния. Они умоляли меня вернуть времена года, пока всё живое не погибло.

Она повернулась к балкону, глядя на розовое небо и погружаясь в память тридцатилетней давности.

— Только когда начали умирать их дети, я осознала, что моя боль не может длиться вечно. Я заставляла тех матерей чувствовать то же самое горе, которое разрушало меня. И всё же… как можно просто перестать чувствовать такую невыносимую скорбь? Побочный эффект того, что любил кого-то слишком сильно. Как? Персефона так прочно засела в моем изнывающем сердце, что я едва не перехватила руку самой смерти.

Она снова повернулась к безмолвной аудитории. Ее взгляд на мгновение задержался на мне, признавая ту пустоту, которую мы обе ощущали. Ту дыру, что оставила после себя богиня весны.

— Моя дочь вросла в мое сердце так глубоко, что я не могла избавиться ни от нее, ни от боли утраты, не удалив сам орган. И именно это я и сделала.

По атриуму пронесся приглушенный гул. Об этом никто не знал. Скорбь Деметры была тайной, не рассказанной до этого момента.

— Я прошла босиком через весь Олимп, — продолжала она. — Мои ступни были изрезаны в кровь, и везде, где я ступала, оставались золотые следы ихора. Я шла, пока поля не встретились с морем, и там, глядя на спокойную синюю гладь, я вырезала сердце из собственной груди. Прямо посреди бесплодного поля я голыми руками вырыла глубокую яму и похоронила еще бьющийся орган.

Ужас ледяной волной накрыл меня. Я никогда не слышала, чтобы бог добровольно причинял себе такую агонию.

— Новое сердце, конечно, выросло — уже без имени Персефоны на нем. А там, где я зарыла первое, за одну ночь выросло дерево, становясь выше с каждым часом. Будто мое сердце было семенем, ждавшим своего часа. Ваша задача на сегодня: отыскать Древо Треноса в самом сердце Костяного Поля. Сорвите плод с его ветвей и съешьте его.

— И это всё? Звучит довольно просто, — хмыкнул кто-то из претендентов в углу. Кажется это был, Леандр.

Деметра резко повернула голову к наглецу, ее карие глаза сузились.

— Да благословят тебя Мойры, чтобы тебе никогда не пришлось понять ту боль, которую вынесла я.

С этими словами богиня подошла к арке портала, положила руку на мраморную колонну и призвала место своего испытания.

***

В отличие от первого испытания, сегодня всех претендентов высадили в одном и том же месте: на окраине темного, пугающего леса. Туман льнул к бесплодным деревьям, словно ласка любовника; их бледные гладкие стволы были испещрены серым лишайником. Хрупкие, голые ветви не знали ни плодов, ни птичьего пения.

Лишь когда я замерла, чтобы рассмотреть эти скелетообразные деревья — подошла ближе и коснулась странной коры — я поняла, насколько точной была моя первая оценка. Коры не было. Только твердая, ровная поверхность.

Каждое дерево в этом лесу было целиком соткано из костей. Настоящих, иссушенных временем, крошащихся костей.

Одни стволы торчали, как гигантские пальцы, тянущиеся к небу. Другие низко склонялись к пепельной земле. Были и такие, что росли в форме грудных клеток, выгибаясь над тропами бледными клетками.

— Пожалуйста, скажи, что это не то, о чем я думаю? — прошептала Афродита слева от меня.

— Она не может, потому что это именно оно и есть, — мрачно отозвался Арос. Его тон был непривычно серьезным.

Я коротко кивнула: — Кости.

Шаги мягким эхом разносились по лесу: претенденты расходились, каждый искал свой путь к Древу Треноса. Лес не давал подсказок — тропы ветвились во всех направлениях, и оставалось только гадать, какая из них приведет к цели и как вообще выглядит это дерево.

Я снова столкнулась взглядом с парой серебристых глаз. Выражение лица Келиса было нечитаемым, но он сделал шаг вперед, явно намереваясь подойти.

Ну уж нет. Только этого ходячего искушения мне сейчас не хватало.

Я резко отвернулась и выбрала случайную тропу. Мои сапоги бесшумно ступали по серой земле. К несчастью, я была не одна. Затылок покалывало от чужого присутствия; я надеялась, что повелитель бурь поймет намек.

Я резко остановилась и ухмыльнулась, услышав сдавленное ругательство бога, который едва не впечатался мне в спину. Арос повалился вправо с тихим «уф… блядь», приземлившись на покрытую сажей землю. Я поджала губы, пытаясь сдержать смех. К счастью, Келиса нигде не было видно.

— Уже падаешь к моим ногам, Арос? — поддразнила я его, пока он поднимался, отряхиваясь.

Бог выпрямился. К сожалению, это означало, что он стал на добрую голову выше меня. Его янтарные глаза вспыхнули внутренним светом, когда он наклонился так близко, что я почувствовала жар его дыхания у своего уха.

— Хмм, — промурлыкал он. — Я бы сказал, что это не «падение», а скорее «капитуляция перед тобой, как и подобает доброму солдату».

Прежде чем я успела ответить, в воздухе зазвенел легкий, мелодичный смешок. Он сорвался не с моих губ, а с уст той, для кого флирт был родной стихией.

Афродита.

Она прикрыла рот изящной ладонью, переводя взгляд синих глаз с меня на Ароса. Она подошла к нам непринужденной походкой, но я слишком хорошо ее знала, чтобы не заметить дрожь в ее пальцах. Она была напугана. И она была одна — два состояния, в которых богиня любви оказывалась крайне редко.

— Идем с нами, — предложила я.

На ее лице мелькнуло облегчение, прежде чем маска соблазнительницы снова вернулась на место. — Только если этот «капитулировавший солдат» увяжется следом, — она широко улыбнулась.

К моему удивлению, Арос разделил ее веселье и пожал плечами. — Если леди позволит. — Он отвесил шутливый поклон и отступил, пропуская нас.

— До тех пор, пока он молчит, — вздохнула я, понимая, что сегодня эти двое от меня не отстанут.

Он изобразил, будто застегивает рот на замок, к полному восторгу Афродиты. Она многозначительно поиграла бровями. — Леса — не единственное место, где кляп может пригодиться, — подмигнула она.

Я пошла впереди по нехоженой тропе между костяными деревьями. Арос замыкал шествие, зажав Афродиту между нами. Некоторое время мы двигались медленно, но чувство надвигающейся беды тяжким грузом легло мне на плечи — казалось, в любой момент из-за деревьев на нас может кто-то выскочить. Я озиралась, и пульс подскакивал каждый раз, когда мне мерещилось движение в тенях.

Когда Афродита нарушила тишину, я вздрогнула и резко развернулась к ней, выхватив теневой кинжал.

— Тут так тихо, — сказала она, округлив глаза при виде лезвия в паре сантиметров от своего лица.

Я поморщилась и тут же убрала оружие, беззвучно шепнув «извини». Щеки горели, а сердце колотилось так сильно, что я слышала его в ушах.

— Я бы сказал… мертвая тишина? — сострил Арос, разряжая обстановку и сияя от гордости за свою плоскую шутку.

Афродита застонала, я закатила глаза. — Что? И никакой награды за такой каламбур? — воскликнул он. Мое сердце продолжало глухо стучать, хотя ритм и замедлился. — Хорошо же было! — попытался он снова.

Погодите-ка секунду, клянусь фуриями.

— Тш-ш! — шикнула я.

Ритм, который я слышала, был слишком медленным для моего сердца. Я прижала пальцы к запястью. Мой пульс был частым и прерывистым — и совершенно бесшумным.

Так что же тогда издавало этот звук?

Очередной слабый удар эхом отозвался в лесу, затем еще один, спустя пять секунд.

Тук-тук. Тук-тук.

Я попыталась определить источник, но стук отражался от каждой бледной поверхности. Афродита открыла рот, чтобы что-то сказать…

Тук-тук.

— Тихо! — повторила я, рыская взглядом по лесу.

Арос прокрался вперед, тоже осматривая чащу. Я бросила на него взгляд, который, надеюсь, означал: «Ты тоже это слышишь?» Он коротко кивнул.

С оружием наготове мы двинулись по тропе, готовые к нападению. Но в Костяном Поле ничего не шевелилось. Это было место почти безмолвной смерти. Здесь ничто не могло жить. Ничто — кроме источника этого усталого сердцебиения.

Костяные деревья расступились, открывая сумрачную поляну. И она была далеко не пуста. Прямо в центре возвышалось огромное черное дерево. Его ствол и ветви были сплетены из искривленных костей — чудовищная, жуткая имитация дуба.

Древо Треноса.

Золотая смола стекала с его ветвей, струясь по желобкам между костями, словно крошечные реки сияющей крови. На нем зрели золоченые плоды в ужасающей форме анатомических сердец. Каждое — размером с дыню, и каждое билось в такт пульсу дерева.

️

На одной из высоких ветвей сидел сын Деметры, Талло. Почему-то казалось правильным, что именно он первым нашел дерево матери.

Мы замерли на краю поляны и наблюдали, как Талло тянется загорелыми пальцами к плоду-сердцу. Резким рывком он сорвал его с костяной ветки и издал победный клич, хотя тут же опасно покачнулся. Не замечая нас, он осторожно отполз назад к стволу и устроился поудобнее, свесив ноги по обе стороны ветви.

Он поднес плод к губам и откусил крошечный кусочек.

Сначала ничего не происходило. Затем его лицо исказилось от отвращения, будто вкус причинял ему физическую боль. А потом он закричал, потерял равновесие и рухнул вниз, на покрытое пеплом поле.

Арос и Афродита бросились к нему. Талло лежал на земле, его тело билось в конвульсиях, он продолжал кричать, хотя видимых травм не было. Я осталась на месте, опасаясь и дерева, и того, что с него упало. Движение на другом краю поляны привлекло мое внимание. Блеск стали: к месту суматохи бежал крупный бог.

Архимед. А за ним по пятам — Аполлон.

Сын Гефеста замахнулся мечом на беззащитного Ароса, но траекторию удара сбил мой черный кинжал, брошенный со всей божественной силой. Архимед резко повернул голову в мою сторону. Я стояла на поляне в оборонительной стойке. Мне не было дела до безопасности бога, которого я едва знала, но я не могла позволить Архимеду случайно разрубить Афродиту пополам из-за недоразумения.

— Это плод! — крикнула я. — Они его не трогали. Он съел плод!

Я указала на всё еще бьющееся сердце, лежавшее в пепле в паре шагов от Талло — его бок был разорван укусом.

Арос вскочил на ноги в ту же секунду, как мой кинжал столкнулся с мечом Архимеда. Теперь он сделал угрожающий шаг вперед, из его горла вырвалось низкое рычание. Архимед замер, а затем убрал меч в ножны и поднял руки в знак мира.

— Прости. Это выглядело как… — начал он.

— Я знаю, как это выглядело. И это единственная причина, по которой ты еще стоишь, малец, — прорычал Арос, оборачиваясь, чтобы помочь Афродите подняться.

Тихие рыдания Талло нарушили напряжение. Он корчился в пепле, его лицо, залитое слезами, исказилось от муки. — Нет, нет, нет, — заклинал он. — Она не может быть мертвой!

Аполлон подошел ближе и осторожно положил руку на плечо Талло, закрыв свои золотые глаза. Спустя мгновение он открыл их и жестом обратился к нам: «Это не то, что я могу исцелить. Он должен пройти через это сам. То, что он чувствует — лишь в его разуме. Его тело цело».

Знакомое чувство ужаса подняло голову, внутри всё похолодело. Я поняла, что имел в виду Аполлон: эта боль, эти видения — часть испытания. Тест. И мы все должны пройти через это, когда съедим плод. Либо мы выбываем из Обряда. Для меня это не было вариантом.

Талло вдруг начал колотить кулаками по земле, словно избивая невидимого врага. — Я не позволю тебе забрать ее, Зевс!

Мои глаза инстинктивно рыскали по поляне в поисках серебристых радужек. Но Келиса нигде не было.

— Пожалуйста, Аид, — простонал Талло, поднявшись на колени. Он смотрел в бесцветное небо, моля того, кто, я знала, не соизволит ответить. — Пожалуйста, верни ее мне. Я сделаю что угодно. Всё, что попросишь!

Скорбь Деметры привела ее к моему отцу тридцать лет назад; она умоляла повелителя смерти о милости. Неужели она не знала, что он отдал бы что угодно, лишь бы оставить Персефону себе? Что даже Король Подземного мира был бессилен помешать смерти забрать избранные души? Это Персефона обладала редким даром возрождения, а не Аид. И она не смогла вернуть собственную душу, верно?

Талло замолчал. Он сидел так неподвижно, что я засомневалась, дышит ли он вообще.

Наконец Талло выпрямился и моргнул, будто проснувшись после долгого сна. Он склонил голову, что-то тихо шепча. Я не разобрала слов, но снова уловила имя матери. Нахмурившись, я смотрела, как он встает и медленно идет к лесу. Никто не пытался его остановить.

С резким щелчком перед Талло появился Гермес. Бог путешествий оглядел поляну, скривился от отвращения, схватил Талло за руку и исчез вместе с ним.

Я тяжело вздохнула. Значит: плод, боль, печаль. И тогда я смогу вернуться домой. Покончим с этим дерьмом.

— Временное перемирие? — предложил Архимед.

Арос нехотя согласился, и Архимед полез на огромное костяное дерево. Добравшись до ветки в пятидесяти футах над землей, усыпанной плодами, он сорвал золотое сердце. — Эй, Арос, как у тебя с ловкостью рук? — крикнул он. — Зависит от того, как у тебя с меткостью! — ухмыльнулся Арос.

Архимед бросил золотой плод прямо в руки Аросу. Тот поймал его неуклюже, пошатнувшись под весом сердца. Сверху раздался хохот, Арос покраснел от досады. Он осторожно передал плод Афродите, которая смотрела на пульсирующее сердце с ужасом.

Следующий снаряд приземлился в его руки секундой позже. На этот раз бог войны был готов к весу. Он бросил плод Аполлону, затем мне. Архимед скинул еще два сердца, прежде чем спрыгнуть с дерева, подняв облако пепла.

Золотой плод был теплым, он мягко пульсировал и слабо светился. Я поморщилась. Афродита всё еще держала его на расстоянии, словно бездомную кошку, которая может укусить. Но сегодня кусать будем мы — эти сердцевидные уродства в наших руках.

Я встретилась взглядом с каждым из претендентов; на всех лицах было одинаковое выражение брезгливого опасения. Решив, что это похоже на стопку противного лекарства, я поняла: лучше сделать это быстро.

И всё же я замерла на мгновение, прежде чем вонзить зубы в мягкую плоть. Вкус был резким и горьким, на языке мгновенно возникла кислинка. Сначала ничего не происходило. А потом мир раскололся, как костяные деревья за моей спиной.

Лес растворился в сером тумане. Претенденты исчезли. Мои колени с силой ударились оземь. Пепел кружился в воздухе, лип к коже, проникал в легкие и жег глаза. Небо над головой пылало багровым, будто солнце Гелиоса испепелило небеса.

Я попыталась встать, но на плечи легла тяжесть, словно на меня набросили свинцовое одеяло. Женский крик разорвал тишину, острый, как боевой клич. Когда я прижала ладони к ушам, звук не прекратился. Потому что он рождался где-то внутри меня.

Это была скорбь, чистая и сокрушительная. Вечная и удушающая. Скорбь Деметры.

Это была та самая боль, которую она похоронила, вырвав истерзанное сердце из груди. Это то, что она несла в себе каждое мгновение между смертью дочери и своим отчаянным поступком.

Я чувствовала, как скорбь рвет меня на части, вонзая ледяные когти в каждую вену. Перед глазами замелькали видения. Пустые колыбели, оборвавшийся детский смех… девушка с волосами цвета пшеницы. Моя мать. Дочь Деметры.

Картины хлынули потоком: увядающие в трауре посевы, пересыхающие реки, снег, который не тает, и бури, смывающие целые деревни. Смертные заплатили цену за горе богини, и я чувствовала, как это тоже выжигало ее сердце.

По щекам потекли слезы. Сердце начало замедляться, подстраиваясь под сломленный ритм мертвого сада. Такой темп несовместим с жизнью. Это убивало меня.

И тут я поняла то, на осознание чего у Деметры ушли месяцы. Я не могла бороться с ее горем, и она не могла. Я не могла исцелить ее разбитое сердце, и Аид не мог. Я не могла отменить то, что привело нас всех к этому моменту, и Зевс не мог.

Я могла лишь выдержать тяжесть ее скорби и предложить нести ее вместе. И я склонила голову, впервые в своей бессмертной жизни обращаясь с молитвой к богине урожая.

«Я вижу тебя, Деметра. Я чувствую то, что ты вынесла. Я вижу то, что ты посеяла. Я видела, как сильно ты любила ее — так сильно, что земли смертных раскололись вместе с твоим сердцем. Но я также вижу, как ты растерзала себя, чтобы исправить это для них. Ты сама сказала: скорбь — это цена, которую платишь, открывая сердце любви. И ты любила мою мать неистово, не так ли?»

Прошло три мучительно долгих удара сердца, прежде чем ветер донес шепот: «И до сих пор люблю».

И в одно мгновение мука прекратилась. Ее слова запечатлелись в моей очерствевшей душе.

Ее боль была эхом моей собственной, хотя, пожалуй, ее рана была глубже. Она выносила ее. Вырастила. Знала ее. Она теряла ее дважды. А я никогда не видела мать — по крайней мере, я этого не помнила. Всё, что я знала — это ее отсутствие и вечную тень отцовской печали.

Я открыла глаза. Другие претенденты были в разных стадиях боли и горя, неуверенно поднимаясь на ноги. Я не могла заставить себя встретиться с ними взглядом, а уж тем более — смотреть на злорадствующего бога воров. Не сейчас, когда они все думали о той, о ком я почти не могла говорить. И особенно не после того, как узнала правду о ее жертве от того, кто лишил её жизни.

Сдерживая рыдания, я бросилась в наспех созданную арку тени и рухнула прямо в радужную гостиную — комнату моей матери — в ожидающие объятия Харона.

Он ничего не сказал, просто крепче сжал меня и ждал, пока печаль пройдет.

Похоже, я уже усвоила урок, который Деметра уготовила будущему правителю Олимпа: Скорбь — это тоже время года. И все времена года в конце концов должны закончиться, чтобы уступить место тому, что придет следом. В какой бы форме оно ни явилось.