Глава первая

Элара



Мы пеленаем мертвецов уверенными руками, плотно сомкнув губы, ведь живые стонут и кричат за всех нас.

С матушкой поднимаем старика с подстилки. Дарон держит сгибом локтя масляную лампу. Его каштановые волосы растрепаны после беспокойной ночи. Брат делает вид, что кончик безымянного пальца на месте. Притворяется… Нам вообще нравится лгать самим себе, ведь если не смотреть на гниль, она тебя не найдет.

Но она всегда находит.

— Легкий, — говорю я просто ради того, чтобы нарушить тишину, и плечом отбрасываю длинную темную прядь, прилипшую к потному виску. — То ли он голодал, то ли черви попались жадные.

— Помолчи, Элара, — бормочет матушка, но в ее темных глазах проскальзывает тень улыбки. Она поседела, осунулась, но в свете лампы все еще красива. Оранжевое сияние смягчает морщины. Матушка подставляет плечо под ребра трупа. — Ноги.

— Взяла.

Ноги старика покрыты лиловыми и черными пятнами, словно кусок испорченного мяса. Я перекладываю тело на стол, стараясь не трясти голову. Мы еще не подвязали челюсть, а мне совсем не хочется, чтобы язык вывалился наружу, как кусок протухшего угря.

Дарон сдавленно кашляет — тем тихим кашлем, за которым прячут боль. Младший брат никогда в ней не признается, хоть уже и вымахал с сосну, а ему нет и пятнадцати.

— Смотри не упади в обморок, — подначиваю я. — Опозоришь семейное дело.

— Прямо в сердце ранила, — он картинно бьет себя в грудь и ставит лампу. — Если я и отключусь, то только от скуки.

Брат наклоняется помочь мне стянуть рубаху через одеревеневшие руки покойника. Его пальцы проворны, несмотря на оторванный кончик. Вчера он лишился еще одного ногтя. Сам перевязал рану льном и лимонной мятой, потому что у матушки при взгляде на него дрожали руки, а у меня и того сильнее.

Гниль нашла моего брата.

Говорят, это потому, что мы каждый день касаемся мертвых. Руки в земле, лица у могил. И все же я видела, как она забирает младенца, едва вышедшего из чрева. Лорда, который ни разу не испачкал сапог. Дуб у реки, простоявший две сотни лет. Весь урожай Хеннеров, почерневший за одну ночь.

Никто не скажет нам «почему».

Никто не скажет «как».

Матушка раскладывает инструменты: бечевку, иглу, губку, медный крюк, ложечки для глаз и проводник для челюсти. Челюсть — это важно. Люди не любят, когда покойники пялятся на них с разинутым ртом. Родственники простят многое, но не это. Особенно если во время Посмертного Бдения из него что-нибудь вылезет.

Затем матушка берет крюк и осторожно вводит его в ноздрю, проламывая хрупкую кость, чтобы вытекла зловонная жидкость.

— Ведро, Дарон.

Брат подает его, морщась от тошнотворного запаха, и переводит взгляд на меня.

— У тебя что-то в волосах.

— А, это моя корона, — я вытягиваю из прядей то ли клочок паутины, то ли вдовью нить и отбрасываю в сторону. — Ну что, похожа на особу королевской крови?

— Похожа на кошку, которая проиграла битву с веником.

— Идеально, — я взъерошиваю его волосы. Дарон пытается увернуться, но я все равно хватаю его за вихор. — Значит, грабить меня никто не станет.

Брат лишь фыркает, а я хихикаю, ведь смерть не заставит меня замолчать. Не тогда, когда…

Я настораживаюсь.

Тихий звук, будто… ткань скользнула по дереву. Это не матушка. И не Дарон.

Я оборачиваюсь, но в углу, откуда донесся шорох, пусто. Только накрахмаленное полотно, сложенное аккуратно, как прихожане на скамье.

Ночь была долгой, вот и чудится всякое…

Я возвращаюсь к старику и набиваю его рот розмарином и полынью. Травы не помогут бедным душам, но люди в это верят, а вера приносит монету. Приносила, во всяком случае. Я заталкиваю часть трав под язык и стягиваю челюсть проволокой. Нить плотно сводит губы, скрывая мучительную гримасу, которую оставила смерть.

С улицы доносятся крики. Бьется стекло. Затем тишина. Настолько густая, что ясно: кто-то погиб из-за корки хлеба. Город Марроубрэй полон таких моментов.

Матушка прочищает горло.

— Глаза.

По ввалившимся глазам густым потоком ползают мухи. Дарон берет ложечки. С глазами он справляется лучше всех. Всегда бережно, всегда уверенно. Он подсовывает их под веки так мягко, что мне хочется плакать, и защелкивает зажимы.

— Хорошо у тебя выходит, — говорю я. — Если бы ты не разваливался на части, я бы продала твои руки королю.

— Жизнь во дворце, а? — он нагло ухмыляется. — Там все еще платят золотом? Или теперь уже костями?

— Зубами. Крашеными под золото. Укусишь такую монету, а она укусит тебя в ответ.

Дарон тихо смеется. Пальцы у него дрожат, но он прячет руки. Я делаю вид, что не заметила.

Мы обмываем тело кипяченой речной водой, пахнущей пеплом. Пол впитывает все, что стекает вниз. Кровь. Желчь. Он всегда хочет пить. Мы заворачиваем покойника в саван, закалываем лен, кладем в ногах бархатцы, чтобы мухи летели на них.

Цивилизованно.

Мы притворяемся, что мы все еще люди.

Закончив, Дарон наклоняется и моет руки в ведре. Он шипит сквозь зубы: серость, ползущая по кончикам пальцев, с каждым днем становится все заметнее. Сколько пройдет времени, прежде чем нам снова придется резать его по живому? А когда гниль доберется до сердца?

Грудь сдавливает тисками.

Я не хочу его терять.

— Все будет хорошо, — вру я, и судя по давлению в глазах, вру напропалую. Кожа у него истончилась, будто пергамент, натянутый на каркас. Знакомый вид. Я видела такое у умирающих, у мальчишек, которые приносили своих бабок, связанных как туши мяса. — Я не отдам тебя червям.

Брат усмехается и выпрямляется.

— Не тебе решать.

— Ошибаешься! Одно мое слово, и…

— Богохульство, — перебивает матушка. — Прояви уважение к смерти.

— Если смерть хочет моего уважения, пусть присылает еду, а не нравоучения. — Я целую повязку на пальце брата и плюю на нее. — На удачу.

Он смеется. Хорошо. Я буду собирать его смех по крупицам, пока смерть не забудет к нам дорогу.

— Следующий на Гаттер-лейн², — говорит матушка, когда работа окончена, и жестом велит собирать вещи, чтобы родные могли оплакать старика. — Хочу закончить с последним заказом прежде, чем личинки пригреются на солнце.

Мы выходим в городской переулок, и он выдыхает нам в лица свое зловоние. Спертый, приторный душок. Коктейль из сырого камня и вареных костей. Где-то женщина поет колыбельную ребенку, который не отвечает. Мы спешим, но не бежим. Смысла нет, гниль все равно быстрее.

В доме на Гаттер-лейн на ступенях сидит мальчишка, который прибежал за нами. Он обхватил колени руками. Углы рта в крови. Видимо, от крика.

— Где твой папа? — спрашиваю я.

Он качает головой. Его светлые кудри засалены многомесячной грязью.

— Сестра? Бабушка? Дядя?

Снова качает головой.

Я стискиваю зубы, но тут же останавливаю себя. Если я буду скрежетать зубами из-за каждого сироты в этом городе, мне нечем будет жевать.

— Заходим, — говорю я мягко. — Мы быстро.

Мальчик смотрит на маму, потом на меня. Глаза голубые, полные надежды. Говорят, раньше люди вздрагивали при виде могильщиков. Теперь на нас смотрят так, будто мы чаша холодной воды, только бы мы убрали мертвецов, которые копятся на улицах.

Его мама лежит прямо на полу. Умерла от истощения, судя по всему, и при падении гнойники на лице лопнули. Иначе откуда эти брызги на полу, окружившие голову, словно нимб?

Мы принимаемся за дело. Нос, челюсть, ложечки.

Я набиваю рот, проталкивая последние травы за распухший язык, глубже.

Ее горло содрогается.

Мы все трое замираем.

Мальчик всхлипывает.

Травы выпирают из-за зубов. Костяшка моего пальца все еще во рту женщины, когда из глубины горла доносится влажный, клокочущий звук, густой и пенистый, будто ребенок дует через соломинку в молоко.

Затем хлещет желчь.

Она течет из уголка рта, теплая, буро-зеленая. Медленно, намеренно ползет по моему суставу и капает между пальцами.

Дарон ахает и отшатывается, зажимая рот ладонью.

— Иногда тело вспоминает, как дышать, — напряженно выдыхает матушка.

Я смотрю на грудь женщины. Кожа идет рябью. Под ребрами лениво пульсирует воздух, словно легкие затеяли последнюю истерику.

Но это не воздух.

Слизкая бледная тварь протискивается между зубов. Одна личинка. Затем другая, жирная, белая, извивается под языком. Они с влажными звуками падают на тыльную сторону моей руки, точно жемчужины гнили, корчатся и сворачиваются.

Дарона рвет в ведро. Сильно, со всплесками. Плечи брата ходят ходуном, колени бьются о деревянный пол.

Матушка чертыхается сквозь зубы.

Меня это не останавливает.

Я лишь пожимаю плечами. Вытираю желчь тряпкой. Сдавливаю личинок до щелчка и отправляю их в камышовую подстилку. Одна лопается при ударе о землю, обдавая запахом прокисшего молока, к которому пора бы уже всем привыкнуть.

Закатив глаза на то, как матушка крестится, я вдеваю нить, прикладываю иглу к губам женщины и зашиваю рот. Стежки ложатся ровно. То, что шевелится внутри, — уже не моя забота.

— Такое бывает, — бормочу я, скорее для Дарона. — Личинки съедают человека изнутри раньше, чем смерть возьмет свое. Дважды такое видела.

Ответом мне служит лишь очередной рвотный позыв у ведра. Бедный мальчик.

Я затягиваю последний узел, обрезаю нить и вытираю руку о передник. Смотрю на матушку. Она бледная, но отвечает твердым взглядом.

Закончив, я смываю слизь с рук и поворачиваюсь к худому пареньку.

— Плата?

Его нижняя губа дрожит. Он достает из кармана две блестящие пуговицы и крошечную горсть риса, протягивая мне на ладони.

— Пойдет, — я сжимаю его пальцы в кулак вокруг этого сокровища и наклоняюсь к нему. — Отнеси это в приют у реки. Не тот, что у часовни, там тебя прогонят. Тот, что у реки. Отдашь им это, и они тебя накормят.

Хотя бы месяц или два. Все же лучше голодать в окружении монахинь, которые подержат тебя за руку, чем одному в этой лачуге. Или, что еще хуже, там, снаружи, где свора бродячих псов оторвет его тощие ноги.

Закончив, я до боли тру запястья. Треснувшее зеркало над тазом отражает трех Элар. Все тощие. Бледные. Гнили пока не видно, но кто знает, отчего крутит живот — от голода или от червей.

Мы оставляем завернутое тело Бдящим, что заберут его позже, и выходим на улицу. Там под навесом у хлипкой лестницы стоит мужчина. Стоит так уверенно, будто он здесь хозяин. Короткие черные кудри слишком блестят, кожаные сапоги, небрежно закинутые один на другой, слишком чистые.

Матушка в изнеможении проходит мимо.

Дарон даже не смотрит в его сторону.

Но я хмурюсь, глядя на эти слишком румяные для таких трущоб щеки. Его серебряные пуговицы начищены так, будто он до сих пор ест жареное мясо. Одной такой хватило бы мальчишке на неделю в приюте.

— Ты с этой семьей?

Он скользит оливковыми глазами по моим изгибам, словно шелковая удавка.

— Думаю, ты сойдешь.

Кожа покрывается мурашками, и не только от отвращения.

— Я не по этой части, — бросаю я, проходя мимо и оборачиваясь. — Но я бы взяла твой нарядный жилет в качестве платы за то, чтобы набить тебе рот травой и зашить его.

Его челюсть напрягается.

— Корону нужно кормить.

Я прищуриваюсь.

Корону нужно… Что?

— Э-э… ну да… — Значит, пьяница. Или дурак. В любом случае, кто сейчас может себе такое позволить? — Тогда иди домой и покорми ее.

Стоит мне повернуться к матушке и Дарону, которые уже скрылись в темноте, как мужчина наклоняется, щекоча дыханием мое ухо.

— Думаю, корона с удовольствием пожрет тебя.

Пульс подпрыгивает, но я заставляю сердце биться ровно. Может, он просто самовлюбленный индюк из благородных? Чистый. Явно важная птица. А может, под короной он имеет в виду дворец, и ему приказали найти молодую служанку на ночь, чтобы развлечь нашего никчемного короля?

Я демонстрирую его смазливому лицу средний палец и спрыгиваю с лестницы.

— Твоя «корона» мной подавится.

Он смеется. Тихо. С интересом.

Доволен?

Вглядываясь в сумерки города, я оборачиваюсь еще раз. Там уже никого. Тишина. Только личинки шуршат где-то у моих ног. И на мгновение мне чудится, что они тоже смеются.