Глава одиннадцатая

Элара



Ночью кухня превращается в нечто иное.

Она становится похожа на часовню после мессы: все чисто, прибрано, стулья задвинуты, прихожане разошлись вместе со своими сплетнями. Очаг притушен и послушно светится углями. Рядом с ним тихо вздыхает остывающий котел.

— Днем я чуял запах капусты. — Забавно наблюдать, как Вейл одну за другой поднимает крышки кастрюль, то и дело поправляя накрахмаленные манжеты, и с недовольным видом заглядывает внутрь. — Где же они ее…

В дверях кладовой появляется девушка с полотенцем на руках и замирает как вкопанная. Она хороша той особой красотой, которую дарит женщинам голод: тонкие запястья, светлые кудри, обрамляющие худое лицо, и огромные глаза. Они становятся еще больше, когда она переводит взгляд с меня на Вейла и обратно, словно оценивая степень опасности.

— Будь добра, — произносит Вейл голосом тихим, как доверенный секрет, — принеси нам поесть. Из того, что осталось.

— Да, разумеется.

Девушка моргает и бросается выполнять приказ.

Она суетится у буфета и возвращается с горбушкой хлеба, куском сыра — белым, как лик страха, — ложкой крошечных луковиц, которых едва коснулась плесень, и горшочком с остатками бульона.

Она расставляет все это на столе и кланяется так низко, что полотенце едва не соскальзывает с ее руки.

— Это все, что есть.

— Этого предостаточно, — говорю я, чтобы она перестала извиняться всем своим видом. — Спасибо.

— Бери, что нужно, — бросает ей Вейл. В его словах нет жестокости, но нет и сочувствия. — А теперь иди и помалкивай.

Она с явным облегчением кивает, должно быть, рада, что он не потребовал того, чего она не может отдать, и исчезает за дверью, словно дым. Невозмутимое спокойствие Вейла ясно дает понять: его ничуть не беспокоит, что она видела нас вместе. Неужели она в курсе его интриг?

— Ты ее до смерти напугал, — замечаю я, когда мы усаживаемся за скобленый стол, испещренный следами тысячи ножей. — Что ты ей сделал, Вейл? — Я не поворачиваю головы, лишь игриво кошусь в его сторону. — Угрожал семье? Соблазнил и бросил в каком-нибудь темном коридоре?

— Не было нужды прилагать такие усилия, — отвечает он. — Страх часто становится побочным продуктом неудачи. Она была предыдущей, кого я подослал соблазнить короля. Достаточно миловидна, чтобы привлечь взор, достаточно долго прослужила здесь, чтобы не вызывать подозрений, но оказалась совершенно бездарна во всем остальном. Ее вывернуло прямо на пол, стоило гнойнику лопнуть у него на губе.

Аппетит на секунду пропал. Значит, она сразу поняла, почему я здесь, только что прибывшая, сижу на кухне рядом с коварным стюардом в час волка.

— А если она донесет?

— И добавит к своему провалу еще и знание о зреющем во дворце заговоре? — он качает головой. — Молчание для нее, Элара, — это не столько мой приказ, сколько способ сохранить голову на плечах.

— Кто еще знает?

— Как можно меньше людей.

— Мисс Хэмпшир?

— Святые угодники, нет! — Прежде чем я успеваю возразить, Вейл протягивает мне всю краюху хлеба. — Верность этой женщины Короне не подточит даже гниль. Я избегаю ее так же, как она меня.

— А ты разве не будешь? — спрашиваю я. — Тут хватит на двоих.

Покачав головой, он наливает воду из глиняного кувшина, который потеет, как камень в летний зной, и ставит кубок возле моей руки.

— Ешь, Элара.

Я ем в спокойной тишине. Лук безвкусный. Сыр твердый. Хлеб? Черствый, само собой.

— Почему ты не женат? — спрашиваю я через какое-то время, не выдержав. — Неужели никогда не хотелось?

Его челюсть едва заметно вздрагивает.

— Я желал жену дольше, чем живу под своим именем.

— Как драматично, — отрезаю я. Если он ждал от меня сочувствия к своим печалям, стоило пригласить на ужин кого-то другого. Мой взгляд скользит к едва заметным морщинкам в уголках его глаз — единственному, что выдает возраст на фоне исходящей от него мужской силы. — Ты ведь не намного старше короля.

— Он немного моложе, это верно.

Я взвешиваю следующие слова, словно монеты, которые жалко тратить, но все же решаюсь.

— Значит, ты еще молод. Здоров. И… — я раздраженно обвожу рукой его лицо, будто пытаясь стереть очевидную истину, — хорош собой.

Шею обдает жаром. Я делаю вид, что это от печки, а не от того, что он действительно привлекателен. Насколько неправильно замечать такое сейчас?

Вейл наклоняет голову, словно разглядывая подарок, доставленный не по адресу.

— Как поверхностно для такой прагматичной женщины.

Его невозмутимый отпор жалит сильнее, чем я готова признать.

— Ну конечно. Если дело не в обертке, значит, начинка подкачала.

Он делает глубокий вдох и медленно выдыхает.

— А что ты, Элара?

— А что я?

— Почему без мужа?

Я вскидываю плечи и скребу черствой коркой по дну горшка с бульоном.

— Как ты и сказал, смерть не оставляет мне свободного времени.

Его губы трогает тень улыбки.

— Да-да, это мы уже выяснили.

— Может, для тебя это и новость, но дочери могильщиков — не самый ходовой товар в разгар чумы. Да и вообще, — я откусываю еще кусок, потому что горькая правда лучше заходит с полным ртом. — Каждый вечер на моем платье следы болезней. Каждое утро от меня несет гнилью. Немногие мужчины находят это чем-то иным, кроме как мерзостью.

— Я нахожу это честным трудом, — его полные губы немного смягчаются. — Все еще голодна?

Я качаю головой, вылавливая последнюю ниточку разваренного овоща.

— Насколько кровавой была жертва королевы Офелии?

Вейл вскидывает брови.

— Прости, что?

— О-фе-ли-и, — я растягиваю имя, будто он тугодум. — Король звал ее во сне. Это его мать?

— Именно так.

— Очевидно, память о ней не дает ему покоя.

Он изучает мое лицо, словно ища в нем ответы на вопросы, которые боится задать вслух.

— Какое отношение это имеет к твоей цели — быть соблазненной, обрученной и убитой?

— Просто гадаю, не мать ли вложила ему в голову мысль о разрушении проклятия. — Если я найду начало нити, возможно, сумею размотать клубок, пока он не затянулся. — К тому же, легче завоевать сердце, если понимаешь, как оно бьется, не согласен?

— Хм… — он поджимает губы, раздумывая. — Он ее очень любил. Ее коронация была… тяжелой.

— Коронация?

— Так короли называют жертвоприношение, — его большой палец касается моего лба прежде, чем я успеваю отстраниться, и медленно ведет вдоль линии волос. От этого прикосновения дыхание перехватывает. — Каэль снимет свою корону, — почти нежно говорит Вейл, — и наденет ее на твою голову. Коронация королевы. А затем он перережет тебе горло.

Я с трудом сглатываю.

— Почему же коронация Офелии была «тяжелой»?

— Она не знала, что умрет, — он долго смотрит на сучок в столешнице, прежде чем пожать плечами. — Из того малого, что мне известно, я полагаю… ей не сообщили о ждущей ее участи. Ты говорила с ним о матери?

— Я с ним о погоде-то едва могу поговорить, чтобы он не обдал меня своим зловонным настроением. Тело его, может, и гниет вечно, но душа, кажется, уже мертва.

— Непростой человек, — в его голосе слышится резкая нотка.

— И давно ты у него в стюардах?

— Так устал, что, кажется, вечность, — он выдыхает. — И недостаточно долго, учитывая, до какого упадка довел королевство предыдущий стюард, прежде чем повеситься три года назад.

— А что, если бы проклятие перешло к кому-то менее «непростому»? — спрашиваю я, прикидываясь под дурочку. — К кому-то более… склонному прикончить королеву.

Он вскидывает бровь.

— Замышляешь убийство короля прямо при его стюарде?

— О, значит, обман, измена и конвоирование меня под нож твою совесть не беспокоят, а глотка короля — святыня? Очень удобно.

Он внезапно хохочет — звук резкий, как удар кремня о сталь. Для его обычного безразличия это нечто из ряда вон выходящее. Затем он качает головой.

— Для этого королю придется снять корону. А поверь мне, у него нет ни малейшего желания передавать проклятие, которое он намерен пресечь.

— Откуда ты все это знаешь?

— Из книг, — отвечает он, и это слово звучит почти как признание в чем-то постыдном. — Коронационные анналы. Книги учета, которые никто не читает, если только ему не платят за одиночество. Пометки на полях, сделанные священниками в годы рождения наследников. Письма, написанные королевами за год до смерти.

Письма.

Это слово отзывается где-то внутри. Может, там есть и дневники? Если кто-то и записал, как началось это безумие, откуда у короля взялась идея, что проклятие можно разрушить, то это спрятано там. Какая-нибудь проповедь или журнал. Что бы это ни было, оно куда разговорчивее короля и с ним куда проще договориться.

— Я могу их прочесть?

Вейл молча смотрит на меня, а затем отрезает:

— Доступно только для стюардов и членов королевской семьи.

— Хм, ну ты же стюард. Проведешь меня?

— И рискнуть моей должностью вместе с головой? — он на мгновение закусывает губу. — Правила строгие, так было всегда. В библиотеке слишком много тайн.

— Тайн?

— Тех, что, по мнению жрецов, могут положить конец монархии, — шепчет он с полуулыбкой. — Сама королевская родословная… — он качает головой, — уже не безупречна.

— В смысле?

— Как минимум однажды в прошлом проклятие перешло к тому, кто не должен был его нести. Случай замяли, истории переписали, книги рождений сожгли — да здравствует король и все такое, — он усмехается без тени веселья. — Даже шепот не из тех уст может превратить веру в сомнение, а сомнение рушит троны быстрее любой заразы. Так что мимо писца я тебя не проведу, да и не платят мне за то, чтобы я копался в этих записях о чьем-то королевском несварении снова.

Другими словами…

Никаких книг, анналов и писем.

Никакого способа вскрыть прошлое и понять, как мы влипли в это дерьмо. А короля не спросишь. Пфф… Заставить его выпить глоток воды уже все равно что босиком по терновнику гулять. Идея расспрашивать о вещах, которые могут взбесить его и без того взрывоопасный нрав, кажется самоубийством. Преждевременным самоубийством.

Что тогда? Что еще?

— Там есть величественные покои с занавешенным зеркалом, — бормочу я, хватаясь за соломинку. Какие у меня варианты? — Тяжелые шторы на кровати. Прокисшие духи.

— Королевские покои, — подтверждает он. — Да.

— Он там не спит.

— Нет.

— Потому что они ему о чем-то напоминают?

Вейл смотрит на мои руки, а не в лицо.

— Проклятие не оставило в этом месте ни дюйма, не оскверненного мрачными воспоминаниями.

— Что случилось в тех покоях?

Он скрежещет зубами, и в этот момент в очаге громко трещит уголь.

— Не могу сказать. Меня там не было.

Он встает и подается вперед. Поправляет полено, подгребает угли. Наводит порядок в тепле просто по привычке.

Он что… Он ускользает от ответа?

— Интересно получается, — замечаю я. — Ты, кажется, знаешь все… кроме этого.

— А мне кажется интересным твое желание знать жуткие подробности событий, которые ужасны сами по себе. Что бы ни произошло в тех покоях, это случилось давно, еще до Коронации Офелии, и потому не имеет значения. А теперь идем, — он жестом велит мне встать. — Поздно уже. Не стоит попадаться здесь на глаза поварам, когда они придут варить утреннюю овсянку.

Мы идем по темным коридорам, призраки смеха задыхаются в застывшем воздухе мимо холодных каминов, облезлых кресел и кадок, в которых не осталось ничего, кроме земли. Когда мы сворачиваем в длинную галерею со стеклянными стенами, ведущую в незнакомое мне помещение, я невольно выпрямляюсь.

— Оранжерея!

За стеклянной дверью лунный свет превращает железные переплеты крыши в ребра, красит стекла серебром и позволяет ночному небу во всей красе опуститься на это место. Внутри — геометрия столов и шпалер, хранившая былое изобилие: листья, похожие на уши голодных псов, почерневшие в суставах стебли, розовые кусты, срезанные до самых палок, просевшая земля там, где жизнь сдалась под покровом ночи.

— Она прекрасна, — шепчу я, ведь это правда. — Даже мертвым вещам это иногда удается. Можно мне войти?

— Запрещено, — слово падает коротко и сухо. — Приказ короля. Дворец под управлением мисс Хэмпшир. Она приводит сюда садовника на рассвете по нечетным дням.

— Хм.

Я прижимаюсь носом к стеклу так, что оно жалобно скрипит, пытаясь рассмотреть хоть что-то сквозь туман от собственного дыхания. Протираю стекло рукавом и замираю. На колонне тускло блестит бронзовая табличка — овальная, намертво вбитая, как закон.

ДАР КОРОЛЕВЕ

В ЧЕСТЬ РОЖДЕНИЯ

ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА ПРИНЦА,

СЫНА И НАСЛЕДНИКА КОРОЛЯ МЕРРИКА.

Четкие и гордые, несмотря на пятна коррозии, буквы ловят лунный свет. Дыхание снова затуманивает стекло. Если это принадлежало его матери, зачем запирать это место? Если он так сильно ее любил, зачем позволил саду, который ей нравился, сгнить до костей?

Может быть, именно потому, что любил.

Может, он не выносил мысли о том, что то, к чему она прикасалась, продолжает жить, когда ее самой уже нет. Розы, осмелившиеся расцвести, кровоточили бы красным, напоминая о ее последнем дне. Проще срубить все под корень, чем позволять им напоминать о потере. О том, что отняло у него проклятие.

— Это жестоко, — говорю я. — Не просто убить любимого человека, но еще и мать своего ребенка.

Вейл мгновение молчит.

— Полагаю, что так.

За табличкой открывается сад: дорожки, посеребренные светом, живые изгороди, подстриженные кем-то, кто ценит порядок даже в руинах. Вдалеке мерцает фонтан, статуя в капюшоне высится над тихим плеском воды.

Там красиво. Там… идеально.

В груди что-то шевелится. Если я приведу его сюда, дам королю подышать воздухом, почувствовать свет, может, его нрав смягчится? Может, он заговорит? Может, я смогу отследить нить его безумия до самого истока и обрубить ее?

— В следующую ясную ночь я приведу его сюда, — говорю я скорее себе, чем Вейлу. — Луна не такая яркая, глазам не будет больно.

Вейл резко выпрямляется.

— Не смей.

Я отрываю лицо от стекла и смотрю на него.

— Это еще почему? Он вялый, ворчливый, с ним невозможно договориться. Его характер было бы легче выносить, если бы хоть изредка его души касалось что-то простое, вроде лунного света.

— А что, если этот «улучшенный настрой» он использует лишь для того, чтобы еще больше укрепиться в своей решимости? Ты об этом подумала? — его голос становится холодным как камень. — К тому же, ты слишком торопишься, а это может окончательно погубить мой план.

— Без его откровений он и так загублен! — огрызаюсь я. — Мне нужно…

— Что тебе нужно, Элара, так это терпение.

— Терпение? — Это слово вырывается резче, чем я планировала. — Дарон гниет заживо с каждым днем, пока я трачу время, ходя на цыпочках вокруг королевских капризов! Ты хочешь, чтобы я сидела сложа руки, пока король своим унынием сводит моего брата в могилу?

Вейл медленно и расчетливо выдыхает через нос.

— Ты не понимаешь, как здесь все устроено. Ты знаешь короля несколько дней, я же — годы.

— И чего ты добился за эти годы? — бросаю я прежде, чем успеваю прикусить язык. — Провала. Вот почему ты оказался у моей двери, помнишь? — Воздух между нами искрит от ярости и вызова. И от чего-то более горячего, чему я не смею дать название, поэтому просто отворачиваюсь. — Я не собираюсь сидеть и ждать…

Его рука быстро, крепко цепляется в мое предплечье.

— Элара.

Мир кренится.

Я разворачиваюсь прямо к нему, ударяясь плечом в его грудь, у обоих вышибает дух. Холодное стекло целует позвоночник. Он так близко, что я снова чувствую его запах росы и гвоздики, а стекло оранжереи гудит в унисон с ночью. Между нами натягивается тугая, яркая нить, подожженная с двух концов.

Я упираюсь ладонью в его жилет, чтобы удержать равновесие и не признавать, что у меня подкашиваются ноги.

— Ты делаешь мне больно.

Его пальцы расслабляются, но не отпускают. Оливковые глаза скользят к моим губам, а затем снова возвращаются к глазам.

— Соблюдай правила, — шепчет он так тихо, что воздух начинает дрожать. — Делай, как я говорю.

Когда он отступает, освобождая мне путь и уходя из лунного пятна, я вырываю руку и, громко топая, возвращаюсь в знакомый коридор.

— Сам следуй своим идиотским правилам.

У меня будет свой план. Даже если он меня убьет.

Особенно если он меня убьет.