Сидни рассказала Серене про случай в морге, а та рассмеялась.

Вот только это не был счастливый или веселый смех. Сидни подозревала, что это даже не: «О господи, у моей сестры из-за утопления повредились мозги и начались галлюцинации». В этом смехе было нечто липкое, и Сидни он встревожил.

Затем Серена велела Сидни (очень спокойным и негромким голосом, что уже тогда должно было бы насторожить, ведь Серена никогда не вела себя особенно тихо или спокойно) больше никому не рассказывать про морг или про труп в коридоре, или про что-то хотя бы отдаленно связанное с воскрешением мертвых – и, к собственному глубочайшему изумлению, Сидни послушалась. С той поры у нее пропало желание делиться этой странной новостью с кем-то, кроме Серены, а Серена, похоже, не желала иметь к этому отношение.

И потому Сидни сделала единственное, что было в ее силах. Она вернулась в школу и постаралась не прикасаться ни к чему мертвому. Ей удалось доучиться до конца года. Ей удалось пережить лето, хотя Серена каким-то образом сумела убедить факультет отправить ее на стажировку в Амстердам и не приехала домой. Когда Сидни об этом услышала, то так разозлилась, что почти захотела рассказать или показать кому-нибудь, на что способна, просто назло сестре. Однако она сдержалась. Серене почему-то всегда удавалось позвонить как раз в тот момент, когда Сидни готова была сорваться. Они говорили ни о чем, просто заполняли тишину вопросами, как дела, как родители, как занятия… Сидни цеплялась за звуки голоса Серены, пусть слова и были пустыми. А потом, чувствуя, что разговор заканчивается, просила Серену вернуться домой, а Серена говорила: «Нет, пока нет», и Сидни чувствовала себя потерянной и одинокой, пока сестра не произносила: «Я не пропала», и Сидни почему-то ей верила.

Однако, хотя она и верила этим словам с глубокой, непоколебимой убежденностью, они ее отнюдь не радовали. Ближе к осени медленно бьющееся сердце Сидни начало ныть. А потом наступило Рождество, и Серена не появилась, причем их родители, которые всегда настаивали на одном – чтобы Рождество они встречали все вместе, словно один собравший всех праздник мог компенсировать остальные триста шестьдесят четыре дня в году, – почему-то не возражали. Они этого вроде даже и не заметили. А вот Сидни заметила и почувствовала себя при этом словно стекло, которое вот-вот треснет.

Так что неудивительно, что, когда Серена наконец позвонила и пригласила Сидни приехать, та сдалась.

– Приезжай ко мне погостить, – сказала Серена. – Будет весело!

Серена избегала младшую сестру почти год. Сидни не отращивала волосы из какого-то невнятного чувства почтения или, возможно, просто из-за ностальгии, но настроение у нее было далеко не веселое. Она была недовольна своей старшей сестрой – и ее совершенно не обрадовало странное трепетание в груди из-за этого предложения. Она ненавидела себя за то, что продолжает преклоняться перед Сереной.

– У меня школа, – возразила она.

– Приезжай на весенние каникулы, – настаивала Серена. – Сможешь остаться на свой день рождения. Мама с папой все равно не умеют праздновать. Все всегда планировала я. И ты ведь знаешь: мои подарки самые лучшие.

Сидни содрогнулась, вспомнив, как провела прошлый день рождения. Словно читая ее мысли, Серена добавила:

– В Мерите теплее. Посидим на улице, расслабимся. Тебе это будет полезно.

Голос у Серены звучал чересчур сладко. И как Сидни не догадалась? Теперь она знает – и будет знать всегда. Но не тогда. Не в тот миг, когда это было важно.

– Ладно, – согласилась она, стараясь не показать радости. – Это было бы неплохо.

– Отлично!

Серена казалась такой довольной. Сидни услышала в ее голосе улыбку и тоже улыбнулась.

– Когда приедешь, я тебя кое с кем познакомлю, – добавила Серена вроде как небрежно.

– С кем? – спросила Сидни.

– Просто с приятелем.