Сидни Кларк умерла холодным мартовским днем.

Это случилось перед самым ланчем – и все из-за Серены.

Сестры Кларк казались одинаковыми, хотя Серена была на семь лет старше и на двадцать сантиметров выше. Сходство было вызвано отчасти наследственностью, а отчасти тем, что Сидни обожала старшую сестру. Она одевалась, как Серена, держалась, как Серена, и была почти во всем миниатюрной копией своей сестры. Тенью, которую искажало не солнце, а возраст. У них были одинаковые голубые глаза, одинаковые светлые волосы, но Серена заставляла Сидни коротко их стричь, чтобы люди меньше косились. Сходство было просто сверхъестественным.

И при всей внешней похожести друг с другом они очень мало напоминали своих родителей (не то чтобы те часто были рядом, чтобы можно было сравнить). Серена когда-то говорила Сидни, что эти люди им вовсе не родители – что девочек вынесло на берег в синей лодочке, приплывшей из каких-то дальних краев, или что их нашли в купе вагона первого класса, или контрабандой пронесли шпионы. Если Сидни начинала сомневаться в истории, то Серена просто заявляла, что сестра была слишком мала, чтобы это запомнить. Сидни все равно подозревала, что это просто фантазии, но полной уверенности у нее никогда не было: Серена была очень хорошей рассказчицей. Она всегда говорила убедительно (сестра предпочитала употреблять это слово вместо «вранье»).

Именно Серена придумала выйти на замерзшее озеро и устроить пикник. Раньше они делали это каждый год, примерно в Новый год, когда озеро в центре Брайтон-Коммонз было сплошным куском льда, но теперь Серена уехала в колледж и такой возможности у них не осталось. Только в мартовский уик-энд, ближе к концу весенних каникул и за несколько дней до двенадцатого дня рождения Сидни, у них появился шанс уложить ланч в корзинку и отправиться на лед. Серена надела подстилку для пикника наподобие плаща и развлекала младшую сестру новым рассказом о том, почему они стали называться Кларками. Там фигурировали пираты или супергерои. Сидни не вслушивалась: в мыслях она увлеченно делала снимки сестры – кадры, за которые она будет цепляться, когда Серена снова уедет. Они добрались до места, которое Серена сочла подходящим, сестра стянула подстилку с плеч, развернула на льду и начала раскладывать странный набор продуктов, найденных в кладовке.

Но дело в том, что в марте (в отличие от января или февраля) даже в сильный холод лед уже был не тот – рыхлый, неравномерный. Из-за редких, но теплых солнечных дней озеро возле их дома начало потихоньку таять. Заметить это было практически невозможно – до тех пор, пока лед не проламывался у тебя под ногами.

Так и вышло.

Пока они раскладывали угощение, под тонким слоем снега почти бесшумно расходились трещины. И к тому моменту, когда звук ломающегося льда стал достаточно громким, было уже поздно. Серена как раз начала очередную историю, когда лед проломился, и обе сестры провалились в темную полузамерзшую воду.

Холод выбил у Сидни из легких весь воздух; и хотя Серена научила ее плавать, ноги запутались в тонущей подстилке, которая потащила ее с собой. Ледяная вода жалила кожу, глаза. Сидни рвалась к поверхности и дергающимся ногам Серены, но ничего не получалось. Сидни погружалась все глубже, все тянулась и тянулась вверх; идя ко дну и все сильнее отдаляясь от сестры, она думала лишь об одном: «Вернись, вернись, вернись». А потом мир вокруг начал замерзать, и холода стало столько, что он тоже начал исчезать, оставляя только темноту.

Сидни потом узнала, что Серена все-таки вернулась, вытащила ее из ледяной воды на подтаивающий лед и рухнула рядом.

Кто-то заметил тела на льду.

Когда к ним добрались спасатели, Серена уже еле дышала. Ее сердце с невероятным трудом сокращалось, а потом все же остановилось – а Сидни была словно кусок холодного голубовато-белого мрамора, и такая же неподвижная. Обе погибли на месте происшествия, но, поскольку они к тому же были замерзшими, их нельзя было официально признать мертвыми, так что парамедики притащили сестер Кларк в больницу, чтобы отогреть.

Дальше произошло чудо. Они ожили. У обеих появился пульс, они сделали вдох, потом еще один (а по сути, это и есть жизнь), очнулись, сели и заговорили. По всем показателям они были живы.

Осталась только одна беда.

Сидни никак не могла согреться. Она чувствовала себя хорошо (более или менее), но пульс у нее был слишком медленным, а температура – слишком низкой. Сидни подслушала, как два врача говорили, что с такими показателями она должна была бы находиться в коме. Состояние сочли недостаточно стабильным, и ее не выписали из больницы.

С Сереной все было совершенно иначе. Сидни решила, что сестра странно себя ведет и стала еще угрюмее обычного, но больше никто – ни врачи и медсестры, ни психотерапевты, ни даже их родители (которые прервали деловую поездку, узнав о несчастном случае) – вроде бы не замечал никаких перемен. Серена жаловалась на головные боли, так что ей прописали болеутоляющее. Она жаловалась на больницу, так что ее выписали. Раз – и все. Сидни слышала, как врачи обсуждают здоровье ее сестры, но стоило той подойти и сказать, что она хочет уйти, все тут же пошли на уступки. Серена всегда добивалась своего, но вот так – никогда. Без борьбы – ни разу.

– Ты уходишь? Вот так просто?

Сидни сидела на кровати. Серена стояла в дверях в уличной одежде. В руках у нее была коробка.

– Я пропускаю занятия. И я ненавижу больницы, Сид, – сказала она. – Ты ведь знаешь.

Конечно, Сидни знала. Она тоже ненавидела больницы.

– Но я не понимаю. Тебя отпускают?

– Похоже, да.

– Тогда скажи, чтобы меня тоже отпустили.

Стоя рядом с больничной койкой, Серена провела ладонью по волосам Сидни.

– Тебе надо немного побыть здесь.

Сидни утратила боевой настрой и поняла, что кивает, хотя по щекам у нее бежали слезы. Серена стерла их подушечкой большого пальца и сказала:

– Я не пропала.

Это напомнило Сидни, как она уходила на дно и так отчаянно хотела, чтобы сестра вернулась.

– А ты помнишь, – спросила она свою старшую сестренку, – о чем думала в озере? Когда лед треснул?

Серена наморщила лоб.

– То есть кроме «блин, как холодно!»? – спросила она. Сидни почти улыбнулась. Серена – нет. Ее рука упала со щеки сестры. – Помню только, что думала: «Нет. Нет, только не так». – Она поставила принесенную коробку на тумбочку. – С днем рождения, Сид.

А потом Серена ушла. А Сидни – нет. Она попросилась домой, но ей отказали. Она ныла и умоляла, и заверяла, что с ней все хорошо, но ей отказали. Это был ее день рождения, и Сидни не хотелось провести его одной в таком месте. Она не могла провести его здесь! А ей все равно сказали «нет».

Родители работали, оба. Им надо было уехать.

Неделя, обещали они ей. Останься на неделю.

У Сидни выбора не было. Она осталась.

Сидни ненавидела вечера в больнице.

Весь этаж был слишком тихим, слишком спокойным. Только в это время суток на нее накатывала сильная паника – страх, что она никогда не выйдет отсюда, никогда не вернется домой. Ее забудут тут; в такой же бесцветной одежде, как у всех, она сольется с пациентами, сестрами и стенами. Ее семья будет снаружи, в реальном мире, а она поблекнет, как воспоминание, как цветастая рубашка, которую слишком часто стирали. Казалось, Серена точно знала, что ей необходимо: в коробке рядом с кроватью Сидни оказался пурпурный шарф. Он был ярче, чем все остальные вещи в ее чемоданчике.

Сидни вцепилась в эту полоску цвета, завязала шарф на шее, хотя ей было не слишком холодно (то есть, по мнению врачей, было, но сама она не сильно мерзла), и начала ходить. Она шагала по больничному крылу, наслаждаясь теми моментами, когда взгляды медсестер скользили по ней. Они видели ее и не останавливали, и благодаря этому Сидни чувствовала себя сиреной из греческих мифов, перед которой расступаются воды морские. Пройдя по всему этажу три раза, Сидни поднялась по лестнице на другой. Стены здесь покрывала бежевая краска другого оттенка. Разница была такой слабой, что посетители ничего не заметили бы, но Сидни так долго пялилась на стены своего этажа, что выбрала бы нужный образчик краски из десяти тысяч цветов, двухсот вариантов белесого.

На этом этаже лежали пациенты в более тяжелом состоянии. Сидни почуяла это еще до того, как услышала кашель и увидела, как из какой-то палаты вывозят каталку, накрытую большой простыней. Здесь сильнее пахло дезинфицирующими средствами. Кто-то дальше по коридору закричал, и медсестра, которая везла каталку, остановилась, оставила ее в коридоре и побежала в палату. Сидни последовала за ней, чтобы посмотреть, из-за чего такой шум.

Мужчина в палате в конце коридора был недоволен, но Сидни не могла понять, чем именно. Она стояла в коридоре и пыталась заглянуть внутрь, но ширма, что делила комнату пополам, скрывала кричавшего, а дорогу Сидни перегородила каталка. Сидни наклонилась над каталкой – совсем немного – и вздрогнула.

Простыня, которой она касалась, что-то накрывала. Этим чем-то был труп. И когда она прикоснулась к трупу, тот дернулся. Сидни отскочила и прижала ладонь к губам, чтобы не заорать. Прислонившись к бежевой стене, она переводила взгляд с медсестер в палате на труп под простыней на каталке. Он дернулся во второй раз. Сидни обмотала кисти рук концами пурпурного шарфа. Она снова чувствовала себя окоченевшей, но по-другому. Не от ледяной воды. От страха.

– Что ты здесь делаешь? – спросила медсестра в некрасивой бежево-зеленой форме.

Сидни понятия не имела, что говорить, и потому молча указала рукой. Сестра взяла ее за запястье и повела прочь по коридору.

– Нет, – наконец выдавила из себя Сидни, – смотрите!

Женщина вздохнула и оглянулась на простыню, которая снова дернулась.

Медсестра завизжала.

Сидни назначили психотерапию.

Врачи сказали, что это поможет справиться с травмой, которую она получила, увидев мертвеца (хотя, на самом деле, она его и не видела). Сидни протестовала бы, но после несанкционированного визита на соседний этаж ее перестали выпускать из палаты, и ей стало совершенно нечем занять время, так что она согласилась. Однако Сидни не стала упоминать, что прикоснулась к телу и что именно в тот момент оно вернулось к жизни.

Возвращение того человека назвали чудом.

Сидни смеялась – ведь ее собственное возвращение тоже так называли.

Она задумалась: может, и к ней тоже кто-то прикоснулся?

Спустя неделю температура тела у Сидни по-прежнему не поднялась, но в остальном ее состояние казалось стабильным, поэтому врачи наконец согласились ее отпустить. В ночь перед выпиской Сидни улизнула из палаты и спустилась в морг, чтобы точно выяснить, было ли случившееся в коридоре действительно чудом, счастливым совпадением, капризом судьбы – или же она имеет к этому какое-то отношение.

Через полчаса она в глубоком отвращении убежала из морга, забрызганная застоявшейся кровью, но получила подтверждение своей гипотезе.

Сидни Кларк могла воскрешать мертвых.