Я не ощущал своего тела, но находился в сознании. Казалось, что тела у меня не было вовсе. Я подумал, что это из-за того холодного яда с клыков псов-теней. Но, по крайней мере, мой мозг был в порядке. Я мог видеть и слышать.

Но все, что я видел, – это зеленоватую мглу, будто лежал где-то на дне океана и смотрел вверх сквозь толщу кристально чистой воды. Я плыл в этих неподвижных водах и слышал, как высоко надо мной шепчут и поют волны.

Я начал подниматься, всплывая к этим шепчущим, поющим волнам. Их голоса стали слышны лучше. Они пели какую-то странную древнюю песнь, возникшую раньше самого человечества… Они пели ее под мерный перезвон маленьких колокольчиков, доносившийся из морских глубин… под бой барабанов из алых морских кораллов… под аккомпанемент арф – арф со струнами лиловыми, фиолетовыми и шафранно-желтыми.

Я поднимался и поднимался, пока песня и бой барабанов, перезвон и пение арф не слились в один голос… голос Дахут.

Она была близко, я слышал ее пение, но не видел ее. Я не видел ничего, кроме зеленой мглы, и она быстро темнела.

Ее голос был сладок, он не ведал жалости… в ее песне не было слов, но я понимал, о чем она поет…

«Ползи, тень! Жажди, тень! Алкай, тень! Ползи, тень, ползи!»

Я попытался что-то сказать и не смог, попытался шевельнуться – и не смог. А песнь все звучала и звучала…

«Ползи, тень! Алкай, тень, питайся лишь тогда и там, где я укажу! Жажди, тень, пей лишь тогда и там, где я укажу! Ползи, тень, ползи!»

Внезапно я почувствовал свое тело. Сперва покалывание, затем тяжесть, а потом мучительную боль. Но я пребывал вне собственного тела. Оно лежало на широкой кровати в комнате, чьи стены закрывали гобелены. В комнате, залитой розовым светом. Свет не достигал меня, свернувшегося у ног собственного тела. На лице у меня были три алых отметины от кнута, а в изголовье кровати стояла сама Дахут, обнаженная, и ее золотистые волосы, собранные в две косы, спускались меж ее грудей. Я знал, что мое тело не мертво, но Дахут не смотрела на него. Она смотрела на меня… чем бы я сейчас ни был… скрючившегося у собственных ног…

«Ползи, тень… ползи… ползи… Ползи, тень… ползи…»

Комната, мое тело, Дахут – все растаяло. Я полз, полз сквозь тьму – будто пребывал в тоннеле, ибо со всех сторон меня окружало нечто твердое, – и наконец темнота передо мной сменилась серым сумраком. Я выполз из тьмы и очутился на краю поляны камней, у подножия монолитов. Луна уже садилась, и камни чернели в предрассветных сумерках.

Подул ветер, и, будто лист, я полетел среди каменных глыб.

«Что же со мной случилось, почему я парю, как лист на ветру?» – подумал я.

Я почувствовал негодование, ярость.

«Ярость тени!» – мелькнула мысль.

И вот я оказался у одного из камней. Он был черен, но тень, что была еще чернее, выделялась на его фоне. Судя по этой тени, человека, – которого, впрочем, нигде не было, – закопали в землю по колени. Рядом стояли другие монолиты, рядом с каждым из них трепетали такие же тени… тени вкопанных в землю людей.

Тень, что была ближе всех ко мне, дрогнула, будто тень от огонька свечи, колышущегося на ветру. Она склонилась ко мне и прошептала:

– В тебе есть жизнь! Живи, тень, и спаси нас!

– Я тень… Лишь тень, как и вы… – прошептал я. – Как я могу вас спасти?

Тень, лежавшая у камня, изогнулась, вздрогнула.

– В тебе есть жизнь… убей… убей ее… убей его…

– Убей… сперва… ее… – прошептала тень за мной.

– Убей… убей… убей… – пронесся шепот среди монолитов.

Налетел еще один порыв ветра, и, увлекаемый им, я подлетел почти к самому порогу пирамиды. Шепот прикованных к монолитам теней зазвучал громче, он словно погасил ветер, что гнал меня к пирамиде… встал барьером между пирамидой и мной… отбросил меня назад, вышвырнул прочь с поляны камней…

Пирамида и монолиты исчезли. Исчезли луна и земля. Я был тенью… в краю теней… без звезд, без луны, без солнца. Лишь сумерки, окутывающие серый, блеклый мир. Я стоял посреди широкой равнины, где не было горизонта. Все виделось мне плоским, как на гигантском холсте художника. Но я знал, что в этом мире существуют пространство и расстояние, существуют формы. Я был тенью, смутной, бестелесной. Но в то же время мог видеть и слышать, чувствовать вкус и прикосновения, и я знал об этом, потому что хлопнул в ладоши и почувствовал это, а на языке и в горле у меня ощущался горьковатый привкус пепла.

Впереди виднелись силуэты гор, будто огромные куски черного нефрита, кажущиеся плоскими, отличающиеся друг от друга лишь оттенком черноты. Казалось, что можно коснуться их, лишь вытянув руку, но я знал, что они находятся очень и очень далеко. Мои глаза – мое зрение, как бы оно сейчас ни работало, стало острее. Я стоял по щиколотку в темной призрачной траве. Кое-где я заметил вкрапления цветов – я знал, что они должны быть нежно-голубыми, но мне виделись скорбно-серыми. А призрачные лилии – они казались мне не золотистыми, не алыми, но серыми – покачивались на ветру, дуновения которого я не ощущал.

В вышине послышались тонкие бархатистые трели. Стайка призрачных птиц пролетела надо мной, устремившись к далеким горам. Они скрылись во мгле, но их трель не умолкла, обратившись голосом Дахут.

«Ползи, тень! Алкай! Жажди!»

Мой путь лежал к горам – его указали мне призрачные птицы. На мгновение мое сознание взбунтовалось, и я подумал: не бывать тому. Это лишь иллюзия. Я останусь здесь…

Но затем вновь послышался безжалостный голос Дахут: «Ползи, тень! Узнай, морок ли это!»

И я пошел вперед к черным горам, ступая по темной траве.

Позади я услышал приглушенный стук копыт. Я обернулся. Там ехал всадник на огромном боевом коне, закованном в броню. Тень, восседавшая на нем, тоже была в доспехах, крупная и широкоплечая, без шлема, но с головы до пят облаченная в кольчугу. На поясе у нее висел боевой топор, а на спине – обоюдоострый меч. Скакун был близко, но стук его копыт оставался едва слышен, будто далекий гром. Я видел, что за этим призрачным всадником мчались другие, пригибаясь к шеям своих лошадей. Человек в доспехах остановил коня рядом со мной и взглянул на меня, опустив тусклые карие глаза.

– Незнакомец! Девой Марией клянусь, я не оставлю одинокого путника на растерзание волкам, что следуют за мной. Давай, тень… Забирайся!

Он схватил меня и затащил на лошадь, перекинув через ее круп позади себя.

– Держись крепче! – вскричал всадник и пришпорил серую лошадь.

Она помчала вперед, и вскоре плоские горы уже казались значительно ближе, и меж ними виднелось ущелье. У входа в ущелье всадник остановился, оглянулся и расхохотался.

– Теперь они нас не настигнут… – сказал он, а затем добавил: – Но я не понимаю, почему так устала лошадь. – Затем его призрачное лицо обратилось ко мне. – Не знаю… Похоже, в тебе осталось слишком много жизни, тень. Тот, что отбрасывает тебя, еще не мертв. Но тогда что ты здесь делаешь?

Он поднял меня и осторожно поставил на землю.

– Видишь! – Палец всадника указал на мою грудь.

Из нее выходила тонкая мерцающая серебристая нить. Она тянулась в ущелье, будто указывая мне путь… Казалось, она исходила из моего сердца. Серебристая нить, а мое сердце – клубок, и этот клубок разматывается, разматывается…

– Ты не мертв! – В голосе призрака слышалась жалость. – Значит, ты должен быть голоден… и испытывать жажду… Пока не утолишь их там, куда ведет тебя нить. Полутень, меня отправила сюда ведьма Беренис д'Азле из Лангедока. Но мое тело обратилось в прах, и я давно питаюсь пищей теней. Оно уже давно стало прахом, полагаю я… но в этом месте не существует времени. Это случилось в год Господень тысяча триста сорок шестой. Из какого года ты?

– Я родился почти шесть столетий спустя, – ответил я.

– Так долго… – прошептал он. – Так долго… Кто отправил тебя сюда?

– Дахут из Иса.

– Королева Теней! Она отправила сюда многих. Прости, полутень, но дальше я не повезу тебя.

Внезапно всадник хлопнул себя по бокам и рассмеялся.

– Шесть сотен лет прошло, а я все еще разжигаю страсть в сердцах прелестниц. Конечно, мои зазнобушки призрачны – но ведь и я теперь таков. И я все еще могу сражаться. Беренис – моя тебе благодарность. Святой Франциск, позаботься о том, чтобы Беренис было не так жарко в аду, где она, без сомнения, сейчас находится. – Он склонился ко мне и хлопнул по плечу. – Но свою ведьму ты убей, мой наполовину собрат. Если сможешь!

Он поскакал в ущелье. Я пошел следом. Вскоре всадник скрылся из виду. Я не мог сказать, как долго шел, – в этих краях воистину не существовало времени – но в итоге очутился с другой стороны ущелья.

По ту сторону черных нефритовых гор раскинулся сад, где росли бледные лилии. В его центре темнели воды пруда, и я увидел, что его дно и берега выложены черным янтарем. В пруду тоже плавали лилии – черные, ржаво-красные и серебристые.

В этот момент я почувствовал первый позыв ужасающего голода, первый приступ ужасающей жажды…

На широком янтарном берегу нежились семь обнаженных девушек, семь красивых… призрачных серебристых девушек. Одна лежала, уперев подбородок в ладони, в ее сапфировых глазах застыла печаль. Другая сидела, опустив стройные ножки в черную воду пруда, и ее волосы были темнее, чем вода в нем, они ниспадали ей на плечи, изумрудные глаза сулили усладу…

Они встали, все семеро, и подошли ко мне.

– В нем слишком много жизни, – сказала одна.

– Слишком много, – согласилась другая. – Но недостаточно.

– Он должен есть и пить, – добавила третья. – После – пусть вернется, и поглядим.

Девушка, чьи глаза были сапфировыми, спросила меня:

– Кто послал тебя сюда, тень?

– Дахут Белая, – ответил я. – Дахут из Иса.

Они отпрянули.

– Тебя прислала Дахут? Тень, ты не уготована для нас. Тень… уходи.

«Ползи, тень!»

– Я устал, – ответил я. – Позвольте мне отдохнуть здесь.

– В тебе слишком много жизни, – сказала зеленоглазая. – Если бы ее в тебе не оставалось, ты бы не устал. Только живым ведома усталость.

– Только жизнь и приносит усталость, – прошептала синеглазая.

– Все же я хочу отдохнуть. Я голоден и хочу пить.

– Тень, в которой слишком много жизни… Здесь нет ничего, чем ты мог бы утолить голод. Ничего, чем ты мог бы утолить жажду.

– Я выпью отсюда. – Я указал на пруд.

– Попробуй, тень, – рассмеялись девушки.

Я лег на живот и склонился к черной воде. Вода в пруду опустилась, ускользая от моих губ… Это была лишь тень воды… Я не мог ее пить…

«Жажди, тень… пей лишь там и тогда, когда я скажу…»

Голос Дахут!

– Позвольте мне отдохнуть, – сказал я девушкам.

– Отдыхай, – ответили они.

Я присел у черной стены. Серебристые девушки отпрянули от меня, сгрудились вместе, переплетя призрачные руки, и принялись перешептываться. Отдых шел мне на пользу, хотя в сон меня не клонило. Я сидел там, обхватив руками колени, склонив голову на грудь. Меня объяло одиночество, обрушилось на меня, довлело надо мною. Девушка, чьи глаза были голубыми, присела рядом. Она обвила рукой мои плечи, прижалась ко мне.

– Когда ты насытишься и утолишь жажду… возвращайся ко мне.

Я не знаю, сколько пролежал на янтарном берегу черного пруда, но, когда наконец поднялся, серебристых девушек там уже не было. Человек в доспехах сказал, что в этих краях не течет время. Ах, если бы его лошадь оказалась достаточно выносливой, чтобы отвезти меня туда, куда он направлялся! Мои голод и жажда усилились. Я вновь попытался сделать глоток из пруда, но тень воды не предназначалась для меня.

Что-то тянуло меня прочь – серебряная нить, сияющая, как луч живого света. Я покинул берег, следуя за ней.

Горы остались позади. Я пробирался сквозь обширное болото. По краям опасной тропы росли призрачные камыши, и тени, невидимые, но угрожающие, затаились в них. Они следили за мной, и я знал, что должен идти осторожнее, ибо они только и ждут одного моего неверного шага. Болото окутывал туман, мертвый серый туман, сгущавшийся там, где тени выглядывали из-за зарослей… или бежали вперед, чтобы подкараулить меня. Я чувствовал на себе их взгляды – холодные, мертвые, зловещие.

Впереди возвышался поросший призрачными папоротниками кряж, за которым притаились тени, толпясь и толкаясь, следя за мной, пока я пробирался сквозь камыши.

С каждым шагом все сильнее я ощущал одиночество, все сильнее мучили меня голод и жажда.

Я прошел сквозь болото и очутился на слабо освещенной тропе, которая быстро превратилась в широкую дорогу, что тянулась сквозь казавшуюся бесконечной степь. По дороге шли тени – тени мужчин и женщин, молодых и старых, тени детей и животных… Но гротескных искаженных теней здесь не было. Казалось, они состояли из тумана… из застывшего тумана. Они шли быстро и медленно, бежали или отставали, шли поодиночке, небольшими группами или толпами. И когда они проходили мимо или когда я обгонял их, я чувствовал на себе их взгляды. Тени, казалось, пришли со всех краев и из всех времен. Среди них был худой египетский жрец, на плече которого сидел кот, он беззвучно шипел на меня, выгибая спину… Были трое римских легионеров, на чьих круглых шлемах виднелись черные пятна. Они вскинули руки в древнем приветствии, проходя мимо… Были греческие воины, на чьих шлемах развевались плюмажи, и женщины в паланкинах, влекомых призрачными рабами… Мимо бесшумно проехали люди верхом на пони, в руках у воинов были луки. Всадники одарили меня свирепыми взглядами… Была тень ребенка, какое-то время шедшая со мной рядом, тянувшаяся руками к сверкающей нити, которая вела меня… влекла… куда?

Дорога все продолжалась. Людей на ней становилось все больше, и я заметил, что многие идут в ту же сторону, что и я. Затем справа от меня в степи возник тусклый фосфоресцирующий свет – как те серые гнилостные огни над верхушками монолитов… Свет источал нависший над равниной полумесяц, напоминавший колоссальную арку. По равнине протянулась тропа пепельно-серого света, и люди-тени устремились с широкой дороги на эту тропу – но не все. Один из них замешкался подле меня – высокий, широкоплечий, с плюмажем на остроконечной шляпе. Ветер трепал его плащ, словно пытался разорвать грузное бесплотное тело тени в клочья, – ветер, дуновения которого я не ощущал.

– Пожиратель Теней пирует, его стол ломится от яств, – прошептал незнакомец.

– Пожиратель Теней? – слабо переспросил я.

Он присмотрелся ко мне, и с его губ сорвался смех – похожий на шелест подгнивших листьев какого-то ядовитого растения.

– Хе-хе-хе… Ты новичок! Только пришел в этот восхитительный мир! Так тебе ничего не известно о Пожирателе Теней? Хе-хе-хе… Он для нас – единственная форма смерти в этом мире, и многие, кто устал от жизни здесь, устремляются к Нему. Ты еще не вполне осознаешь это, ибо Он не проявился. Глупцы… – злорадно прошептал он. – Им следует научиться находить пищу в том мире, откуда они пришли. Как научился я. Не пищу, сотканную из тени, нет-нет, славную пищу из плоти, крови и душ… душ, хе-хе-хе!

Призрачная рука потянулась к сверкающей нити и отдернулась, точно обжегшись. Грузная тень скорчилась от боли, вскрикнула. Шелестящий смех сменился омерзительным воем:

– Ты идешь на свадебный пир… возлечь на свадебном ложе… Твой стол уже ломится от яств… Тебе преподнесут плоть, и кровь, и душу… и жизнь. Возьми меня с собой, жених… Возьми меня с собой к твоей невесте. Я столь многому могу научить тебя! И взамен прошу лишь пару крошек с твоего стола… лишь мельчайшую часть от плоти, крови, души твоей невесты…

Что-то сгущалось под аркой луны на ущербе, что-то нависло над сияющим полумесяцем… Смутные черные тени слетались туда, образуя колоссальное лицо – лицо без черт. Но нет, там были черты – в ткани теней образовались две прорехи, и из них лился свет. Прорехи глаз. Зиял рот – и мертвый свет струился из него, обретая очертания извивающегося языка. Язык слизнул тени, затянул их в рот, и губы сомкнулись. Потом рот открылся вновь – и новые тени влетели туда.

– О, мой голод! Моя жажда, мой голод! Возьми меня с собой, жених, возьми меня к твоей невесте… Я столь многому могу научить тебя – а взамен прошу так мало…

Я оттолкнул молившую меня тень и бросился бежать от этого жуткого шепота. Я мчался, закрывая глаза руками, чтобы не видеть размытый лик на полумесяце.

«Ползи, тень! Алкай, тень, питайся лишь тогда и там, где я укажу! Жажди, тень, пей лишь тогда и там, где я укажу! Ползи, тень, ползи!»

И теперь я понял. Я понял, куда влечет меня серебряная нить, и схватился за нее призрачными руками. Но мне было не разорвать ее. Я попытался бежать назад, сопротивляться, но нить обвила мое тело, она неумолимо тянула меня вперед.

Я понял то, что тень мужчины в плюмаже знала уже давно… Я шел есть и пить… шел на свадебный пир… к моей невесте… Хелене!

Ее тело, ее кровь, ее жизнь утолят мой голод, утолят мою жажду. Тело, кровь, жизнь Хелены!

В землях теней стало светлее, все вокруг словно истончалось, становилось прозрачным… Тени же стали глубже, чернее. А потом все развеялось, исчезло.

Я находился в какой-то комнате. Там были Хелена, и Билл, и Макканн, и незнакомый мне мужчина – худощавый, смуглый, с узким лицом аскета и серебристо-белыми волосами. Постойте-ка… Это, должно быть, Рикори? Как долго я пробыл в землях теней?

Их голоса доносились до меня мерным гулом, я не мог разобрать слов. И мне было все равно, о чем они говорят. Все мое естество сосредоточилось на Хелене. Меня снедали голод и жажда. Я должен был вкусить ее плоти, испить ее крови…

И я подумал: «Если так… то она умрет!»

И я подумал: «Пусть она умрет… Мне нужно есть и пить…»

Хелена резко подняла голову. Я понял, что она ощутила мое присутствие. Девушка оглянулась и посмотрела прямо на меня. Ее лицо побелело… на нем проступила жалость. Янтарно-золотистые глаза потемнели от гнева. Она все поняла. Затем гнев сменился нежностью.

Ее лицо – лицо древней красавицы – окаменело, алые губы изогнулись в загадочной улыбке. Хелена встала и что-то сказала остальным. Я увидел, как они вскочили и принялись изумленно осматривать комнату. Все, кроме Рикори. Тот не сводил глаз с Хелены, его суровое лицо смягчилось.

Теперь я уже мог различать слова в мерном гуле.

– Я сражусь с Дахут, – говорила Хелена. – Дайте мне час. Я знаю, что делаю. – Ее щеки залила краска. – Поверьте мне, я знаю.

Рикори поклонился и поцеловал ей руку. Он поднял голову, и я увидел непоколебимую решимость в его взгляде.

– И я знаю, что вы победите, мадонна… А если проиграете – то будьте уверены, я отомщу за вас.

Хелена вышла из комнаты, и тень, бывшая мною, поползла за ней.

Девушка поднялась на второй этаж, вошла в другую комнату, включила свет, затем, помедлив, заперла дверь. Подошла к окну, задернула занавески.

Протянула руки ко мне.

– Ты слышишь меня, Алан? Я вижу тебя… Еще смутно, неясно, но четче, чем там, внизу. Ты слышишь меня? Тогда иди ко мне…

Меня трясло от вожделения… от жажды, от голода… Но голос Дахут еще звучал в моих ушах: «Алкай, тень, питайся лишь тогда и там, где я укажу! Жажди, тень, пей лишь тогда и там, где я укажу!»

Я знал, что голод и жажда усилятся, что мне не превозмочь волю Дахут. Только жизнь Хелены утолит этот голод, эту жажду. И этим я убью ее.

– Я слышу тебя, – прошептал я.

– И я слышу тебя, дорогой. Иди ко мне.

– Я не могу приблизиться к тебе. Пока не могу. Мои голод и жажда возрастут. Тогда я наброшусь на тебя. И ты умрешь.

Она приглушила свет, подняла руки и распустила волосы. Золотисто-рыжеватые локоны разметались по плечам, ниспадая до талии.

– Что удерживает тебя? Я ведь люблю тебя… И ты любишь меня…

– Дахут… ты это знаешь.

– Возлюбленный мой, то неведомо мне. Это не истина. Ничто не сможет удержать тебя от меня, если я истинно люблю тебя, а ты истинно любишь меня. А это так… И я говорю тебе, приди ко мне, возлюбленный мой… Возьми меня…

Я не ответил – не мог. Не мог я и приблизиться к ней. Но все громче кричал во мне хищной птицей голод, все сильнее сводила с ума жажда.

– Алан, думай только об этом. Думай о нашей любви. Ничто не сможет разлучить нас. Думай только об этом. Ты понимаешь меня?

– Да… – прошептал я.

И я сосредоточился на мысли о любви к ней… А мои голод и жажда, точно дикие псы, пытались сорваться с поводка.

– Дорогой, ты видишь меня? Ты отчетливо видишь меня?

– Да…

– Тогда смотри на меня… И иди ко мне…

Она вновь подняла руки и сбросила платье, стянула чулки… Шелковая комбинация медленно сползла на пол.

Хелена стояла передо мной обнаженная, такая красивая, такая соблазнительная, такая… человечная. Она отбросила за спину пряди, скрывавшие ее белые груди… Ее глаза – золотые озерца любви… В них нет стыда…

– Возьми меня, возлюбленный мой! Ешь меня, пей меня!

Я дернулся вперед, пытаясь оборвать удерживавшую меня нить. Я рвался к Хелене, как рвется душа, которую ведут от врат ада к вратам рая.

– Нет ее власти над тобой. Ничто не разлучит нас… Иди ко мне, возлюбленный мой…

И нить оборвалась… Я оказался в ее объятиях.

И пусть я был тенью, я чувствовал, как ее нежные руки ласкают меня, чувствовал тепло ее груди, чувствовал поцелуи ее губ.

Я возлег с нею, ел ее, пил ее… ее жизнь…

И я ощутил, как ее жизнь струится во мне, растапливая лед призрачных псов… Освобождая меня от пут теней… Освобождая меня от Дахут!

Я стоял рядом с постелью и смотрел на Хелену.

Она лежала там, бледная, безжизненная, и только рыжевато-золотистые волосы прикрывали ее наготу. Была ли она мертва? Дахут победила?

Я склонил голову к ее груди и прислушался, но не различал биения ее сердца.

Любовь и нежность охватили меня, пульсировали во мне сильнее, чем когда бы то ни было. Они животворящим пологом легли на Хелену, и я подумал: «Такая любовь превозмогает смерть… Она вернет Хелене жизнь, которую я отнял…»

И все же – я не слышал биения ее сердца.

Любовь сменилась отчаянием, а с ним пришла и ненависть – холоднее, чем ледяной яд призрачных псов.

Ненависть к Дахут.

Ненависть к колдуну, называвшему себя ее отцом.

Ненависть неумолимая, неустанная, беспощадная.

И эта ненависть нарастала. Она слилась с жизнью, украденной у Хелены. Подняла меня, понесла на своих крыльях… Закружила… Увлекла прочь… прочь от Хелены… сквозь земли теней…

И я проснулся. Я уже не был тенью.