Какая бы тайна ни была связана с этой чашей, приглашение Дахут стало удачей, на которую я и не надеялся. Я быстро переоделся в костюм для верховой езды. Я предполагал, что ее разговор с отцом не пройдет в дружеской обстановке, и не хотел, чтобы она передумала. Может, до деревни у меня добраться и не выйдет, но я могу попробовать залезть на скалу, неподалеку от которой ждали терпеливые рыбаки.

Я написал Макканну записку: «Будь сегодня у скалы с одиннадцати до четырех. Если я не появлюсь, будь там завтра ночью в то же время. То же самое послезавтра. Если и тогда обо мне не будет вестей, скажи Рикори, пусть поступает по своему усмотрению».

Рикори к тому времени должен был уже прилететь. И если до послезавтра я не смогу передать весточку Макканну, значит, меня зажали в угол – если я вообще буду существовать. Я ставил на то, что в уме и безжалостности Рикори может соперничать с де Кераделем. Он будет действовать быстро. Я написал две записки – одну я запечатал в бутылку, вторую положил в карман.

Насвистывая, чтобы на меня обратили внимание, я спустился вниз. В комнату я вошел с таким видом, будто вообще ни о чем не подозревал. Не то чтобы это было совсем не так – я пребывал в приподнятом настроении, как боец, который проигрывал раунд за раундом из-за того, что стиль боя противника был ему совершенно не знаком, но начал понимать, как может победить.

Мадемуазель стояла у камина, хлопая по голенищу сапога плетью. Де Керадель все еще сидел во главе стола, чуть съежившись, куда более напряженный, чем был, когда я оставил его. Жертвенной чаши нигде не было видно. Мадемуазель походила на осу, де Керадель – на медведя, отбивавшегося от ос, как в известной сказке. Я рассмеялся этому сравнению.

– Какое у тебя хорошее настроение, – заметила Дахут.

– Да, это правда, – сказал я. – Лучше, чем у… – Я покосился на де Кераделя. – Чем у меня было все эти годы.

От нее не укрылся ни взгляд, ни ответная слабая улыбка де Кераделя.

– Поехали, – сказала Дахут. – Ты уверен, что не хочешь присоединиться к нам, отец?

Де Керадель покачал головой.

– У меня еще много дел.

Мы отправились в конюшню. Она взяла того же гнедого, а я чалую. Какое-то время Дахут ехала чуть впереди меня молча, а затем осадила коня.

– Ты так весел, будто едешь на свидание с любимой, – сказала она.

– Я надеюсь на это свидание, – ответил я. – Но не в этот раз, Дахут.

– Это Хелена? – прошептала она.

– Нет, Дахут, хотя во многом Хелена похожа на нее.

– Тогда кто она?

– Ты не знаешь ее, Дахут. Она не носит одежд, лишь вуаль. Ее имя – Истина. Твой отец пообещал мне приподнять эту вуаль.

Девушка подъехала ближе и схватила меня за запястье.

– Он обещал это… тебе?

– Да, – ответил я так, будто речь шла о чем-то само собой разумеющимся. – И он упомянул, что ты ему для этого не нужна.

– Почему ты говоришь мне это? – Ее пальцы сжались на моей руке.

– Потому, Дахут, что я жажду встречи с этой обнаженной леди без вуали. И чувствую, что, если отныне не стану отвечать на все вопросы честно, эта встреча может быть отложена.

– Не играй со мной, – с угрозой в голосе сказала она. – Почему ты говоришь мне это?

– Я вовсе не играю с тобой, Дахут. Я честен с тобой. Настолько честен, что поведаю тебе и вторую причину.

– Какую же?

– Разделяй и властвуй, – ответил я.

Она непонимающе уставилась на меня.

– У индусов есть история, – сказал я. – Одна из «джатак», басен. Царица Тигров и Царь Львов не могли прийти к согласию, и от этого страдали джунгли. Они придумали разрешить спор следующим образом – сесть на разные чаши весов над прудом с крокодилами. Тот, кто тяжелее, упадет в воду – к радости крокодилов. Царица Тигров и Царь Львов сели на весы, и оказалось, что они весят одинаково. Но по центру спрятался муравей, держащий в лапках песчинку. «Хо! – закричал он. – Кто из вас сможет уговорить меня? И что вы мне предложите?» Так сказал ничтожный муравей Царице Тигров и Царю Львов. И песчинка в его лапках значила жизнь или смерть для одного из них.

– И кто из них выжил? – спросила Дахут затаив дыхание.

– Об этом история умалчивает, – рассмеялся я.

Она поняла, о чем я говорю, и я увидел, как ее щеки залила краска, а глаза вспыхнули. Отпустив мою руку, Дахут сказала:

– Мой отец весьма доволен тобой, Алан.

– Мне кажется, ты уже говорила мне об этом, Дахут. Но это не принесло тебе радости.

– А я помню, что ты уже разговаривал так со мной раньше, – прошептала она. – И это мне радости не принесло. – Она вновь вцепилась в мое запястье. – Я недовольна, Алан.

– Прости, Дахут.

– Пусть мой отец и мудр, но простодушен. А я – нет, – заявила она.

– Хорошо, – искренне ответил я. – Как и я. Я презираю простодушие. Но в твоем отце я не заметил наивности.

Ее пальцы сжались на моей руке сильнее.

– Эта Хелена… Насколько она похожа на ту обнаженную леди, чье лицо скрыто вуалью?

Мое сердце забилось чаще, и она заметила это.

– Ты не знаешь? – сладко спросила она. – У тебя не было возможности, скажем… сравнить? – Ее смех был безжалостен, и вновь в нем послышался шум морских волн. – Веселись дальше, мой Алан. Возможно, когда-нибудь я предоставлю тебе эту возможность.

Девушка ударила лошадь кнутом и поехала вперед. Мое хорошее настроение испарилось. Зачем, черт возьми, я вовлек в это Хелену? Зачем упомянул ее? Я ехал за Дахут, но она не оборачивалась и не говорила со мной. Так мы проскакали милю или две. В какой-то момент мы выехали на заросшую кустами лужайку – недоброе это было место, зловещее, и казалось, что в кустах словно притаилось что-то, поджидая нас. Здесь настроение Дахут улучшилось. Она осадила коня:

– Разделяй и властвуй. Мудро сказано. Кем, Алан?

– Насколько я помню, каким-то римлянином, – ответил я. – Его цитировал Наполеон.

– Римляне были мудры, очень мудры. А если я передам отцу, что ты подсказал мне это?

– Почему нет? – безразлично отозвался я. – Но если он еще сам этого не понял, зачем вступать в противостояние?

– А ты удивительно уверен в себе сегодня, – задумчиво сказала Дахут.

– Если и так, – ответил я, – то лишь потому, что сейчас для меня имеет значение только Истина. И если с твоих прекрасных уст могут сорваться вопросы, ответы на которые не желают слышать твои прелестные ушки, придержи их.

Она склонила голову и поскакала по лугу. Мы подъехали к скале, на которую я взбирался в нашу первую поездку. Я спешился, вскарабкался на вершину и, обернувшись, увидел, что Дахут тоже спрыгнула с коня и удивленно смотрит на меня. Я помахал ей рукой и уселся на скале. Лодка покачивалась на волнах в нескольких сотнях ярдов отсюда. Я бросил в воду пару камешков, а затем уронил вниз бутылку с запиской для Макканна. Один из мужчин в лодке встал, потянулся и принялся поднимать сети.

– Поймали что-нибудь? – крикнул ему я.

Дахут поднялась ко мне. Луч заходящего солнца вспыхнул на горлышке бутылки. Она посмотрела на нее, затем на рыбаков и на меня.

– Что это? – спросил я. – Рыба? – и бросил камешек, метя в отблеск.

Она не ответила, молча разглядывая людей в лодке. Они принялись грести и вскоре исчезли из виду за скалой. Бутылка так и осталась качаться на волнах.

Дахут вытянула руку, и мне показалось, что по воде прошла рябь. Течение подхватило бутылку, увлекая ее в нашу сторону.

Я встал, обнял мадемуазель за плечи и поцеловал. Она прижалась ко мне, подрагивая. Я взял ее за руки – они были холодны как лед – и помог спуститься со скалы. У подножия я поднял ее на руки и отнес к лошадям. Ее пальцы обвили меня за шею, чуть придушив, она прижалась к моим губам поцелуем, от которого у меня перехватило дух. Затем Дахут взобралась на своего гнедого, безжалостно стегнула его кнутом, отправляя в галоп, и помчалась через луг, стремительная, будто тень.

Некоторое время я, остолбенев, смотрел ей вслед. Затем взобрался на лошадь…

В голову пришла мысль вернуться на скалу и посмотреть, вернулись ли люди Макканна за бутылкой. Но я решил не рисковать и принялся нагонять Дахут.

Она неслась впереди, не оглядываясь. У дверей дома она соскочила с лошади, шлепнула ее по крупу и вошла внутрь. Гнедой направился в конюшню. Я повернул лошадь и направился к дубовой роще, откуда, как я помнил, вела дорога к монолитам.

Добравшись до края рощи, я увидел камни, более двух сотен, установленные на равнине в десять акров, укрытой от взглядов с моря гранитным кряжем. Они сейчас не казались серыми, как в тумане. В лучах предзакатного солнца они отливали багровым. В центре возвышалась пирамида – мрачная, загадочная, зловещая.

Лошадь отказалась ступать на эту землю – она подняла голову, понюхала воздух, заржала и отпрянула в страхе, метнулась обратно к роще. Я не стал ей препятствовать.

По словам Дахут, ее отец уплыл куда-то на яхте, и этой ночью, как она сказала мне ранее, его возвращения можно было не ждать. Я подумал тогда – не вслух, конечно, – не отправился ли он за нищими для жертвоприношений.

Когда я вернулся с прогулки, его все еще не было. Как и Дахут. Я поднялся в свою комнату и переоделся. Прижав ухо к драпировке, я снова попытался нащупать скрытую пружину, но ничего не обнаружил. Слуга, упав на колени, сообщил, что готов ужин. Меня удивило, что в этот раз он не обратился ко мне как к владыке Карнака.

Дахут была в черном платье – впервые с тех пор, как я увидел ее в первый раз. Платье было бесстыдно коротким и выгодно подчеркивало ее формы. Дахут выглядела изнуренной, даже увядшей, как морской цветок, что распустился во всей красе во время прилива, а сейчас, когда наступил отлив, его время истекло. Мне даже стало ее жаль.

Она подняла на меня утомленные глаза и сказала:

– Алан, если не возражаешь, я хотела бы просто поболтать сегодня.

Мысленно я улыбнулся. Ситуация становилась более чем пикантной. Кроме светской болтовни оставалось слишком мало тем для разговора, которые не были бы взрывоопасными. Я согласился, решив, что сегодня обойдусь без взрывов. К тому же с мадемуазель явно было что-то не так, иначе она не стала бы себя вести подобным образом. Возможно, она боялась, что я снова подниму вопрос о чаше для жертвоприношений – или же ее расстроил мой разговор с де Кераделем. Он ей явно не понравился.

– Что ж, давай болтать, – ответил я. – Если бы мысли были искрами, мои сейчас не могли бы и спичку зажечь. Пожалуй, лучшее, что я потяну, – разговор о погоде.

– Ну и как тебе погода, Алан? – рассмеялась она.

– Перемены погоды нужно запретить специальной поправкой к Конституции.

– Отчего же погода меняется?

– Сейчас погоду для меня меняешь ты.

– Хотелось бы мне, чтобы это было правдой. – Девушка грустно взглянула на меня. – Но мы отошли от темы.

– Прости, Дахут, – сказал я. – Вернемся к болтовне.

Она вздохнула, а затем улыбнулась – и в этот момент так сложно было воспринимать ее как ту Дахут, которую я знал – или думал, что знал, – в башнях Иса и Нью-Йорка… с окровавленным золотым серпом в руке…

Мы вели светскую беседу, хотя несколько раз нам пришлось обходить скользкие темы. Идеальные слуги подали нам идеальный ужин. Был ли де Керадель опальным ученым или колдуном, но он знал толк в винах. Однако мадемуазель ела мало и едва что-то выпила, а ее слабость становилась все заметнее. Я отставил кофе и сказал:

– Похоже, сейчас отлив, Дахут.

Она выпрямилась и резко спросила:

– Почему ты это сказал?

– Не знаю. Просто ты все время напоминаешь мне море, Дахут. Я говорил тебе об этом тем вечером, когда встретил тебя. Мне кажется, твое настроение меняется подобно тому, как меняются приливы и отливы.

Она поднялась. Ее лицо было бледным.

– Спокойной ночи, Алан. Я очень устала. Спи без сновидений.

Она вышла из комнаты прежде, чем я успел ответить. Почему мое упоминание приливов вызвало в ней такую перемену, даже вынудило ее сбежать – ведь ее поспешный уход был именно бегством? Я не мог ответить на этот вопрос. Часы пробили девять. Я посидел за столом еще с четверть часа, и все это время слуги с пустыми остекленевшими глазами стояли неподвижно. Я встал и потянулся. Улыбнувшись дворецкому, я сказал ему по-бретонски:

– Нынче я отойду ко сну.

Он был среди факельщиков, сгонявших толпу жертв. Дворецкий низко поклонился, на его лице не отразилось никакого понимания того, что я имел в виду. Он придержал для меня занавески на входе в гостиную, и, поднимаясь по лестнице к своей комнате, я спиной чувствовал на себе его взгляд. Я остановился в коридоре и выглянул в окно. Небо затянули облака, наполовину закрыв луну на ущербе. Ночь была темной и тихой. В широком старинном коридоре – никаких шепчущихся и шевелящихся теней. Я вошел в свою комнату, разделся и лег в кровать. Было почти десять часов.

Прошло около часа, пока я пытался уснуть. Затем произошло то, чего я ожидал. Кто-то был в комнате, и по странному тонкому аромату я заключил, что это Дахут и что она стоит у самой моей кровати. Я слышал, как она наклонилась, прислушиваясь к моему дыханию, а затем ее пальцы легко, будто порхающие мотыльки, коснулись шеи и запястья, прощупывая пульс. Я вздохнул и повернулся на другой бок, притворившись, что сплю. Ее аромат развеялся, но я знал, что Дахут стоит, прислушиваясь, у драпировки. Она стояла там несколько долгих минут, а затем я услышал едва уловимый щелчок: она ушла.

Тем не менее я подождал, пока стрелки часов не укажут одиннадцать и лишь после этого выскользнул из кровати и натянул штаны, рубашку, темный свитер и туфли.

Дорога от дома вела прямо к охраняемым воротам в полутора милях отсюда. Я не думал, что дорогу патрулируют, поэтому собирался пройти по ней до тех пор, пока до ворот не останется около полумили, затем свернуть влево, достичь стены и вдоль нее добраться до скалы, где меня должен ждать Макканн. Конечно, хозяин гостиницы говорил, что на этот скалистый уступ не попасть с моря, но я не сомневался, что Макканн найдет способ. Я легко мог провернуть все за полчаса.

Я вышел в коридор, прокрался к ступенькам и посмотрел вниз. Там горел тусклый свет, но слуг не было видно. Я спустился по лестнице и очутился у входной двери. Она была не заперта. Закрыв ее за собой, я спрятался в тени рододендронов и осмотрелся.

Здесь дорога делала поворот, и спрятаться вокруг было негде. Облака расступились, луна светила ярко, но дальше я мог бы укрыться за деревьями, растущими по краям дороги. Я метнулся в тень. Здесь я остановился и подождал около пяти минут, следя за домом. Окна оставались темными, из дома не доносилось ни звука. Я продолжил путь вдоль дороги.

Я шел не так долго, прежде чем наткнулся на узкую аллею, вильнувшую влево. Насколько я мог разглядеть в лунном свете, она была прямой и вела примерно в направлении той самой скалы. Если так, то пройти по ней было бы не только быстрее, но и безопаснее. Я повернул. Через несколько дюжин ярдов деревья закончились. Аллея продолжалась дальше, но по краям ее росли кусты, слишком высокие, чтобы смотреть поверх них, и слишком густые, чтобы смотреть сквозь.

Я прошел еще около полумили, прежде чем у меня возникло отчетливое чувство, что за мной кто-то идет. Это чувство было очень тревожным – будто что-то злобное следовало за мной по пятам. Казалось, оно было уже за моей спиной – тянуло ко мне руки! Я развернулся и выхватил пистолет из кобуры.

Позади никого не было – лишь тянулась темная аллея.

Мое сердце колотилось, будто я только что пробежал кросс, ладони и лоб вспотели, я почувствовал головокружение. Справившись со своим состоянием, я продолжил путь, сжимая в руке пистолет. Пройдя дюжину шагов, я почувствовал, как оно приближается снова – ближе, ближе, ближе… быстрее и быстрее… как прыгает на меня.

Я поборол приступ паники и обернулся вновь – и снова за мной лишь стелилась пустая аллея.

Я прижался спиной к кустам и продолжил идти боком, оглядывая тропу. Теперь я почувствовал движение вдоль кустарника, будто что-то пробиралось сквозь кусты в такт моим шагам, следя за мной, пожирая меня глазами. Я слышал перешептывания, хруст и шипение, будто они обсуждали меня, пока я шел, – ноги дрожали, голова кружилась, приходилось тратить усилия на каждый шаг, преодолевая паническое желание отбросить пистолет, закрыть глаза руками, чтобы не видеть этих тварей, – и бежать, бежать.

Аллея закончилась. Шаг за шагом я отдалялся от нее, пока наконец шорохи и шипение не прекратились. Но в кустах все еще что-то шевелилось, и я знал, что эти твари следят за мной. Обернувшись, я увидел, что нахожусь на краю луга.

Он и днем выглядел зловеще, но по сравнению с тем, каким он виделся сейчас, ночью, в свете временами скрывающейся за облаками луны, раньше это была солнечная пасторальная лужайка. Кусты, похожие на притаившихся людей, сейчас напоминали души, прикованные к этой пустоши навечно, пребывающие в вечном отчаянии.

Если не действовать быстро, мне не пересечь этого луга. И вернуться к тем шипящим тварям я тоже не мог. И я побежал прямо через луг, к стене.

Я пересек его примерно на треть, когда услышал лай собак. Он доносился со стороны дома, и я невольно остановился, прислушиваясь. Это не походило ни на одну собачью стаю, которые мне доводилось слышать. То был жалобный, невыразимо скорбный вой той же сверхъестественной природы, что и шипение в кустах. Будто то был голос самой этой пустоши.

Я замер. В горле пересохло, волосы на голове встали дыбом. Я не мог заставить себя пошевелиться. А вой слышался все ближе и ближе. Вот на аллее появились силуэты. В лунном свете они казались черными, напоминая тени людей, но людей деформированных, изуродованных, превращенных в мастерских ада в гротескных чудовищ. Они были отвратительны.

Тени растянулись цепью от аллеи и мчались через луг, подпрыгивая, скрываясь в кустах и появляясь снова, и они издавали мяуканье, щелчки и шипение. Тело одной из теней было раздуто и походило на огромную лягушку, которая прыгала, проносясь над моей головой. Другая коснулась меня своими длинными руками, похожими на обезьяньи, – у нее были короткие ножки и голова размером с апельсин на тонкой вытянутой шее. Я почувствовал это прикосновение, неуловимое, как касание мотылька, как туман, но осязаемое. Нечисть, скверна, ужас.

Лай собак все приближался, а с ним приближался топот несущейся галопом лошади.

С аллеи выехал большой черный жеребец – он мчался, вытянув шею, и его грива трепетала. На его спине восседала Дахут. Ее золотистые волосы трепал ветер, глаза горели колдовским фиолетовым огнем. Она увидела меня, занесла кнут и закричала, подняв жеребца на дыбы. Она снова крикнула и указала на меня. Из-за спины жеребца выскочила стая огромных псов, около дюжины… псы Дикой Охоты.

Они черной волной ринулись ко мне… и я увидел, что они тоже тени, но их глаза горят красным огнем преисподней, как у Дахут. А за ними сама Дахут гарцевала на своем жеребце – она больше не кричала, но ее рот был искажен гримасой ярости. Лицо не женщины, но демона. Они почти добрались до меня, когда я наконец смог сбросить оцепенение. Вскинув пистолет, я выстрелил. И, прежде чем я смог нажать на курок второй раз, стая теней накинулась на меня.

Гончие-тени Дахут, как и та тварь, что коснулась меня, были туманны – но материальны. Я боролся – будто мое тело окутала черная паутина. Я видел луну, но словно сквозь черную вуаль. И Дахут, и луг сокрыла тьма. Я бросил пистолет и дрался голыми руками. Прикосновения теней были холодными, их призрачные клыки впивались мне в горло, горели их глаза, и холод глубже и глубже проникал в мои вены. Я слабел. Мне становилось все сложнее дышать. Холод пропитал мои кости, и теперь я едва мог сопротивляться этой черной паутине. Я упал на колени, отчаянно пытаясь сделать вдох…

Дахут спешилась, и псы отпустили меня. Уставившись на нее, я попытался подняться на ноги. С ее лица исчезла гримаса ярости, но глаза все еще горели беспощадным фиолетовым огнем.

Она ударила меня хлыстом по лицу.

– Метка за твое первое предательство!

И снова.

– Метка за второе!

И снова.

– И за этот раз!

У меня кружилась голова. Я подумал: «Почему я не чувствую ударов?»

Я вообще ничего не чувствовал. Мое тело онемело, скованное холодом. Холод уже подбирался к моему мозгу, сжимая его ледяными пальцами, замораживая мои мысли.

– Встань, – сказала она.

Медленно я поднялся. Дахут вскочила в седло и сказала:

– Подними левую руку.

Я поднял руку, и она обернула конец плети вокруг моего запястья, будто веревку.

– Смотри, – сказала она. – Мои псы едят.

Я посмотрел. Собаки-тени носились по лугу, а другие создания-тени бежали от них, перепрыгивая от куста к кусту, визжа и пища в ужасе. Псы настигали их, валили на землю, разрывали клыками.

– Тебя тоже надо накормить, – сказала Дахут.

Она подозвала свою стаю, и те, оставив добычу, подбежали к ней.

Жеребец поскакал к аллее. Я бежал рядом с седлом, удерживаемый плетью Дахут, как пойманный раб. Лишь раз я обернулся. По пятам за мной следовала свора теней, красные глаза полыхали на черных мордах. Но это уже не казалось важным.

Я чувствовал все большую слабость, но бежал и бежал.

А потом мир вокруг померк.