– Выпьем же за это! – сказал де Керадель.

Он отпустил слуг, открыл шкафчик и достал оттуда графин, прочно закупоренный пробкой. Графин был наполовину полон какой-то зеленой жидкости. Де Керадель налил три рюмки и быстро закрыл графин. Я поднял рюмку.

– Подождите! – одернул он меня.

Со дна рюмки поднимались пузырьки – и, глядя на них, я представил себе крошечные бриллианты в бокале или кристаллы на дне моря у самого берега, кристаллы, преломляющие солнечный свет. Они всплывали все быстрее и быстрее, от зеленого напитка вдруг повалил пар, затем жидкость посветлела, стала прозрачной.

Де Керадель поднял рюмку.

– Каранак, добровольно ли вы присоединяетесь к нам?

– Добровольно ли ты присоединяешься к нам, Ален де Карнак? – вторила ему мадемуазель.

– Добровольно, – ответил я.

Мы чокнулись и выпили.

Это был странный напиток. Он проник в мой мозг и нервы и подарил мне невероятное ощущение свободы, сбросил с меня оковы ограничений, обратил мои старые представления о мире в прах и вытряхнул этот прах из моей головы. Я чувствовал себя змеей, сбросившей старую кожу. Воспоминания тускнели, таяли, изменялись. Неописуемое чувство свободы… Мне было дозволено все, ибо я был по ту сторону добра и зла, подобно богу. Я мог делать все, что хотел, ибо нет ни добра, ни зла, а лишь воля моя…

– Теперь вы с нами, – сказал де Керадель.

– Теперь ты с нами, Ален, – прошептала мадемуазель.

Ее глаза, казалось, были закрыты, но мне помнилось, будто я вижу в них пурпурное пламя. Де Керадель заслонил глаза ладонями, но мне почудилось, что между его пальцев льется свет.

– Каранак… – сказал он. – Ты не спросил меня, что это за Собиратель… Что это за сущность, которую я хочу призвать. Это оттого, что ты уже знаешь?

– Нет, – ответил я и хотел было сказать, что для меня это не имеет значения, но тут же понял, что это имело значение для меня, что мне было важно знать это.

– Один гениальный англичанин, – продолжал де Керадель, – однажды идеально сформулировал материалистическое кредо. Он сказал, что само существование человека – случайность, лишь миг в истории планеты. Он указал, что наука все еще ничего не знает о той цепочке причин и следствий, которая повлекла за собой превращение мертвой органики в предков человека. А если бы наука и знала, это было бы не важно. Голод, болезни, войны – сиделки человечества, именно они привели к постепенному развитию существ, наделенных сознанием. И эти существа были достаточно умны, чтобы понимать свою ничтожность. История прошедших времен состоит из крови и слез, молчаливого согласия, нелепых ошибок, слепых бунтов и пустых надежд. В конечном итоге энергия нашей Солнечной системы иссякнет, Солнце погаснет, наша планета будет опустошена. Человечество исчезнет, а все человеческие достижения будут забыты. Материя перестанет осознавать себя. Все вернется на круги своя. И весь человеческий труд, вся увлеченность, все сострадание, любовь или все муки человеческие этого не изменят.

– Это не так, – сказал я, чувствуя, как нарастает во мне ощущение божественной силы.

– Это так лишь отчасти, – ответил де Керадель. – Неправда то, что жизнь – это случайность. То, что мы зовем случайностью, является лишь проявлением неизвестных нам законов. Жизнь происходит из жизни. Не обязательно от жизни в нашем понимании, но от чего-то, чья сущность являлась – и является – жизнью. Правда то, что боль, страдания, скорбь и ненависть являются основой человечности. Правда, что наша раса была взращена голодом, болезнями и войной. Но также правда и то, что существуют мир, счастье, сострадание, чувство прекрасного, мудрость… Хотя возможно, что мир, счастье, сострадание, красота, мудрость – это лишь отражение чего-то иного, как в водной глади лесного пруда отражаются цветы на берегу. Но все эти вещи существуют… Мир, красота, счастье и мудрость. Существуют. А значит… – Де Керадель все еще закрывал глаза руками, но я чувствовал его взгляд на себе, будто он пытался заглянуть мне в душу. – То, что вдохнуло жизнь в первичный бульон, должно содержать все это в себе. Потому что создание не может обладать тем, чем не обладает создатель.

Конечно, я знал это. Зачем тратить силы, убеждая меня в таких банальностях?

– Это самоочевидно, – сказал я.

– И также должно быть самоочевидно, – продолжал де Керадель, – что, поскольку у этой сущности, создавшей нас, есть и темная, зловещая, жестокая сторона, наш путь к ней, наш единственный путь к ее иной стороне должен проходить сквозь боль, страдания, жестокость и зло. – Он прервался, а затем продолжил с напором: – Разве не об этом говорит любая религия? Человек может приблизиться к Создателю лишь посредством страданий и скорби. Жертвоприношения… Распятия!

– Это правда, – ответил я. – Крещение кровью. Очищение в боли. Перерождение в скорби.

– Струны, которых мы должны коснуться, прежде чем возникнет совершенная гармония, – прошептала мадемуазель.

Мне показалось, что в ее голосе прозвучала насмешка. Я обернулся. Дахут не открыла глаз, но уголки ее губ были приподняты в усмешке.

– Жертвы готовы, – сказал де Керадель.

– Так давайте же жертвовать! – откликнулся я.

Де Керадель отнял руки от лица. Зрачки его светились, и казалось, что его лицо, кроме пылающих глаз, скрывает тень. Мадемуазель подняла взгляд, и я увидел ее глаза – два озера фиолетового пламени.

Это не показалось мне странным – тогда.

С задней стороны буфета было зеркало. Я взглянул туда и увидел, что мои глаза тоже горели – в них полыхал дикий огонь золотистого цвета, и мое собственное лицо, казалось, утопало в тени.

И вновь это не показалось мне странным – тогда.

– Жертвы готовы, – повторил де Керадель.

– Воспользуемся же этим! – воскликнул я, вставая.

Мы вышли из столовой и поднялись по ступенькам. Моя странное состояние не проходило – наоборот, оно лишь усиливалось, и с ним во мне росла безжалостность. Я должен был отнять жизнь, но что такое одна жизнь или множество жизней, если из них будут построены ступени лестницы, по которой я выйду из пещеры на солнечный свет? Если я призову то, что жило до начала самой жизни… Смогу управлять им… Повелевать Создателем…

Де Керадель взял меня за руку, и я вошел в свою комнату. Он сказал, чтобы я разделся и вымылся, и вышел. Я разделся, и моя рука коснулась чего-то у левой подмышки. Кобура с пистолетом. Я забыл, откуда она у меня, кто дал ее мне, но этот кто-то говорил, что важно… очень важно, чтобы я не потерял и не отдал ее… жизненно необходимо. Я рассмеялся. Эта игрушка необходима для призыва Создателя Жизни? Я отбросил кобуру в угол комнаты…

Де Керадель был рядом, и я подумал: «Как я не заметил, что он вошел сюда?» Я вымылся и сейчас был обнажен. Де Керадель обернул повязку вокруг моих бедер. Он надел сандалии мне на ноги и продел руки в рукава хлопковой мантии. Затем он отошел, и я увидел, что и он облачился в такую же мантию, перехваченную поясом из металла или дерева.

Таким же поясом была перехвачена его грудь.

На них были какие-то серебристые символы… но разве серебро может меняться, перетекать из одной руны в другую? На голове у де Кераделя был венец из листьев дуба, а на поясе висели длинный черный нож, черная булава, черная овальная чаша и черный кувшин…

Дахут смотрела на меня, и я подумал: «Почему я не увидел, как она вошла сюда?» На ней тоже была хлопковая мантия, но пояс был золотым, а символы на нем – красными, и из красного золота была лента, что удерживала ее волосы, и браслеты на руках. В руке она держала острый как бритва золотой серп.

Они надели на меня черный пояс с серебряными символами и возложили на мою голову венок из листьев дуба. Де Керадель снял булаву с пояса и передал ее мне. Я вздрогнул и уронил ее. Он подобрал булаву, вложил ее мне в руку и сжал мои пальцы на рукояти. Я хотел разжать их и не мог, хотя прикосновение к этой булаве и было ненавистно мне. Я поднял ее к лицу и осмотрел. Она была тяжелая… почерневшая от возраста… как и пояс… как и венец. Она выглядела так, будто ее вырезали из цельного куска дуба, и заканчивалась тяжелым навершием.

Mael bennique! Дробящая Грудь! Разбивающая Сердце! Я понял, что почернела она не от времени, а от крови.

Мое чувство божественности ослабело. Что-то внутри меня будто пришло в сознание, принялось нашептывать мне… Что-то шептало мне: именно для того, чтобы остановить эту булаву, я давным-давно проделал весь путь из Карнака, убил Дахут… Что я ни в коем случае не должен использовать эту булаву… Но я обязан продолжать свой путь… Как и раньше, в древнем Исе, продолжать, окунуться в это древнее зло, чтобы… чтобы…

Де Керадель смотрел на меня, его глаза пылали адским пламенем.

– Ты один из нас, Носящий Булаву! – прорычал он.

Рука Дахут коснулась моей, ее щека коснулась моей. Меня вновь охватил восторг, затмив сомнения, – но будто эхо этого сомнения все еще оставалось во мне.

– Я с вами – но я не подниму булаву, – сказал я.

Моя рука вырвалась из руки Дахут, пальцы разжались, и я отбросил mael bennique прочь.

– Ты сделаешь так, как я велю, – мрачно заявил де Керадель. – Возьми булаву.

– Терпение, отец. – Голос Дахут был милым, нежным, но в нем слышалась угроза, как и в голосе ее отца. – Он понесет чашу и кувшин и поступит, как предписано. Он будет кормить пламя. Ничего не выйдет, если он не поднимет булаву по собственной воле. Имей терпение.

– Однажды ты уже предала отца ради любовника, – яростно ответил он.

– И я могу поступить так снова… – твердо заявила она. – И что ты можешь сделать с этим, отец?

Его лицо исказилось. Де Керадель поднял руку, будто собирался ударить дочь. Но затем в его глазах я увидел тот же ужас, что и тем вечером, когда мы встретились впервые. Тем вечером, когда он говорил о силах, коими можно повелевать. Тем вечером, когда Дахут добавила: «Или чтобы они властвовали над нами».

Его рука опустилась. Де Керадель поднял дубину, передал мне чашу и кувшин и тихо сказал:

– Идемте.

Мы вышли из комнаты, и де Керадель шел по одну сторону от меня, а Дахут – по другую. Мы спустились по ступеням. В коридоре нас ждало два десятка слуг. Все они были в белых мантиях и держали в руках незажженные факелы. Едва мы подошли, слуги опустились на колени. Де Керадель нажал на камень в стене, и часть ее отъехала в сторону, а за нею открылся проход, и широкие каменные ступени вели вниз, вниз, вниз. Держась за руки, Дахут, де Керадель и я проследовали вперед, а за нами шли слуги. Путь нам преградила каменная стена. Де Керадель вновь нажал на потайную панель, и часть стены поднялась, медленно и беззвучно, будто занавес. Она скрывала проход в комнату, вытесанную в камне. Из нее исходил едкий смрад, и впереди слышался гул множества голосов. Свет, что заливал комнату, был тускл, но кристально чист – будто сумерки в лесу. Сотня или более мужчин и женщин стояли в ней, лицом к нам, и глаза их были пусты, будто глядели в иной мир. Но они увидели нас. В стенах пещеры располагались ниши, и другие люди вышли из них, женщины, которые несли детей на руках, женщины, которые несли детей в подоле. Глаза детей тоже были широко распахнуты и пусты, будто те спали. Мужчины и женщины носили древние одеяния.

Де Керадель поднял булаву и закричал. Они закричали в ответ и ринулись вперед, они падали ниц перед нами, ползли к нам, целовали мне ноги, и ноги де Кераделя, и тонкие ножки Дахут, обутые в сандалии. Де Керадель принялся петь на древнем языке, его низкий голос вибрировал. Дахут присоединилась к нему, а затем и из моего собственного горла полились звуки языка, которого я не знал. Мужчины и женщины поднялись на колени и присоединились к песнопению. Затем они встали на ноги, покачиваясь в такт ритму. Я смотрел на них. Их лица были изможденными и старыми. Одеяние их походило на одежды, которые носили в древнем Карнаке, но это были не лица карнакцев. В их груди, у сердца, светился огонек, но у очень многих этот огонек был тускл, он мерцал, готовый угаснуть. Только у детей он пылал ярко и ровно.

– Тут слишком много старых духом, – произнес я. – В них тускла искра жизни. Эссенция жизни, питающая пламенеющий в них огонь, иссякла. Нам нужны молодые жертвы – те, в ком это пламя горит ярко.

– Но имеет ли это значение – ведь жизнь все равно пожирается? – спросил де Керадель.

– Это важно! – раздраженно ответил я. – Нам нужны молодые. А не те, чья кровь стара.

Он впервые обратил на меня свой взгляд с тех пор, как я отказался поднять булаву. В его светящихся глазах я увидел задумчивость, и удовлетворение, и одобрение. Он взглянул на Дахут, и та кивнула, пробормотав:

– Я права, отец. Он с нами, но… терпение.

– Молодые будут – позже. Столько, сколько потребуется. Но пока придется иметь дело с тем, что у нас есть.

Дахут дотронулась до моей руки и указала на проход в дальнем конце помещения. Там, над ступенями лестницы, была еще одна дверь.

– Время идет. Нужно иметь дело с тем, что у нас есть сейчас.

Де Керадель возобновил пение. Мы двинулись вперед среди этих поющих мужчин и женщин. Слуги с факелами следовали за нами, за ними же маршировали поющие жертвы. Мы поднялись по ступеням, дверь распахнулась, и мы вышли на свежий воздух.

Де Керадель пел все громче, словно бросая вызов кому-то. Небо затянули тучи, клубился туман. Мы прошли по широкой лужайке и ступили под сень высоких дубов. Листва шелестела, шептала, ветки подрагивали, листья словно впитывали эту песню, вбирали ее в себя. Де Керадель поднял булаву и отсалютовал им.

На мгновение прошлое и будущее, все времена вихрем закружили вокруг меня. Я прекратил петь.

– Карнак… – приглушенно прошептал я. – Но это невозможно! Карнак был тогда… а мы сейчас!

Дахут обняла меня за плечи, прижалась ко мне с поцелуем.

– Нет никакого «тогда» и нет «сейчас» для нас, возлюбленный мой. А ты – один из нас.

И все же я застыл на месте, не мог отвести взгляда, а песнь за моей спиной становилась все тише, все неуверенней.

Передо мной раскинулась плоская равнина, уставленная колоссальными монолитами, не разрушенными и покосившимися, как в современном Карнаке, а новыми. Проходы между каменными глыбами – как спицы в колесе, сходившиеся к центру, к пирамиде. К храму более величественному, чем тот, что возвышался в древнем Карнаке. И между глыбами клубился туман, накрывая пирамиду и монолиты. Вокруг камней плясали тени… тени людей.

Ладони Дахут закрыли мне глаза. И вдруг все это перестало казаться мне странным, я больше не сравнивал то, что видел сейчас, с моими воспоминаниями.

Де Керадель повернулся к жертвам: его песня звенит в воздухе, черная булава вскинута к небесам, символы на черном поясе и ремне на груди переливаются, как ртуть. Я поднял чашу и кувшин, выкрикивая слова песни.

Голоса вновь обрели силу, подхватили наше пение.

Дахут опять приникла ко мне с поцелуем.

– Возлюбленный, ты с нами.

Дубы склонили кроны, их ветви дрожали, листва вторила нашей песне.

Слуги зажгли факелы, глядя на жертв, точно сторожевые псы.

Мы вышли на поле с монолитами. Де Керадель шествовал передо мной. Его булава указывала на пирамиду, как жрец указывает на алтарь своего бога. Рядом со мной – Дахут, она поет… поет… Ее золотой серп тоже воздет к небесам.

Туман уплотнялся, он накрывал нас, точно перевернутый купол, и стены купола становились прочнее, а клубы тумана меж камнями обретали форму. Темнее стали тени, охранявшие каменные глыбы.

В рядах между монолитами рука об руку с сотканными из тумана существами плясали жертвы – и танец их был древним, как древний Карнак.

Слуги опустили факелы – над каменными глыбами пробежали разряды. Ведьмино пламя. Огонь мертвых. Вначале слабые, разряды становились все сильнее, огоньки плыли над монолитами, серые, круглые, фосфоресцирующие – гнилостное пламя, тухлое, могильное.

Я стою перед пирамидой, смотрю в крипту храма, пустую – пока еще пустую. Все громче пение, все быстрее танец жертв в рядах вокруг монолитов. Жертвы все ближе. Все ярче серые огни, освещающие путь Собирателя.

Пение затихло, сменилось молитвой, призывом… Жертвы сгрудились вокруг пирамиды, раскачивались из стороны в сторону, бормотали, не сводя глаз с крипты. Что они видели там?

Три каменных глыбы стояли ближе всего ко входу в крипту. Камень в центре – гранитная плита длиной в человеческий рост, с одной стороны на ней – округлый выступ, как подушка, как раз в том месте, где были бы плечи лежащего на плите человека. Плита была покрыта пятнами, и такие же пятна виднелись и в основании плиты. Слева от нее – другая каменная глыба, пониже, приземистая, чуть выдолбленная, с желобком, похожим на водосток. Справа – длинный камень, вогнутый, почерневший от пламени.

Во мне нарастало странное оцепенение, чувство отстранения, словно часть моего сознания, самая главная часть, наблюдала со стороны за происходящим на сцене, где другая часть меня играла чью-то роль. И эта другая часть меня в точности знала, что делать. Двое слуг в белых одеяниях вручили мне охапку хвороста, связку листьев и две черных чаши: одну с какими-то желтыми кристаллами, другую – с комковатым веществом, похожим на смолу. Я сложил из хвороста костер на почерневшем алтаре, как предписывал древний ритуал… ибо я хорошо помнил, как жрецы Иса разводили такой костер перед Алькаразом в Карнаке.

Я поджег хворост, и сухие ветки вспыхнули, когда я посыпал их листьями, и кристаллами, и комьями смолы. Над костром взвился дым, источающий странный запах, клубы дыма изогнулись и потянулись к пирамиде, будто их подхватил сильный ветер.

Ко мне подошла Дахут. За ней следовала женщина с ребенком на руках. Дахут забрала у нее дитя – та не сопротивлялась – и поднесла ребенка к низкому алтарю. Сквозь клубы дыма я разглядел блеск золотого серпа, и тогда де Керадель забрал у меня черную чашу и кувшин. Он поставил их в основании низкого камня, а потом передал мне – уже наполненными.

Я сунул пальцы в чашу и окропил порог пирамиды. Взял кувшин и вылил его содержимое перед входом. Затем я вернулся к огненному алтарю и подбросил ветки в огонь. Мои руки были красными, красными…

Де Керадель уже стоял у низкого алтаря. Он поднял над головой крошечное тельце и швырнул в крипту. Дахут стояла рядом с ним, недвижимая, золотой серп вздернут к небу – только он уже не казался золотым. Он был багровым. Как мои руки.

Дым священного огня кружил, кружил над нами.

Де Керадель что-то крикнул – и молитва оборвалась. Из рядов жертв вышел какой-то мужчина – глаза широко распахнуты, не мигают, лицо застыло.

Де Керадель схватил его за плечи, и тут же двое слуг набросились на жертву, сорвали с него одежду, уложили на гранитную плиту. Его голова запрокинулась – грудь лежала на возвышении. Де Керадель нажал на какие-то точки на его теле – на шее, над сердцем, на бедре. Тело жертвы обмякло… и де Керадель ударил черной булавой по обнаженной груди. Раз, другой, третий… Вначале он бил медленно, потом все быстрее и быстрее… следуя предписанному древним ритуалом ритму.

Мужчина на алтаре завопил в предсмертной муке. Словно подпитываясь его болью, гнилостные огоньки вспыхнули ярче, пульсируя. Крик оборвался – я знал, что де Керадель надавил мужчине на горло. Агония жертвы должна проходить в тишине, так она наиболее мучительна – и потому лучше всего подходит Собирателю.

Булава обрушилась на грудь жертвы в последнем ударе, дробя ребра и сминая сердце. Дым от костра тянулся в пирамиду. Де Керадель стащил тело с алтаря, поднял над головой, швырнул в крипту… А сразу вслед за этой жертвой в пирамиду полетело и другое тело. Его бросила Дахут! С ее рук стекала кровь – как и с моих.

В пирамиде поднялось жужжание, точно в крипте взлетела вверх сотня трупных мух. Туман над храмом почернел, бесформенная тень проступила в этом тумане, тень, которой не было места в пространстве. Она сделала туман еще чернее, нависла над пирамидой. И в то же время я знал, что эта тень – часть того Нечто, которое протянулось до края Галактики, Нечто, для которого наш мир – лишь песчинка, наше Солнце – лишь искра. До края Галактики – и дальше, дальше, по всей Вселенной, за грань самого пространства.

Оно раскинулось над пирамидой, но не вошло в нее.

И вновь золотой серп сверкнул в руке Дахут, и вновь де Керадель наполнил чашу и кувшин и передал их мне. И вновь я молча прошел в клубах дыма от костра на алтаре, сунул пальцы в чашу и окропил порог пирамиды, вылив алое содержимое кувшина перед входом.

Де Керадель вскинул черную булаву и опять издал тот же вопль. Из рядов жертв вышла женщина, старуха – морщинистая, дрожащая. Аколиты де Кераделя раздели ее и бросили на камень… Черная булава обрушилась на ее обвисшую грудь… снова… и снова…

Ее тело полетело в крипту пирамиды, а к де Кераделю уже подходили новые жертвы… Он убивал их черной булавой – покрытой алой кровью. Убивал – а тела сбрасывал в пирамиду.

Тени, объявшей храм, уже не было, она просочилась сквозь камни, но ее вкрапления еще виднелись в тумане, черной колонной протянувшемся к небесам прямо над пирамидой.

В крипте сгустилась тьма. Дым от костра на алтаре больше не скрывал Дахут, де Кераделя и меня, он сразу исчезал в крипте.

Жужжание оборвалось, воцарилась тишина – тишина пространств до рождения солнц. Движение прекратилось, даже сотканные из тумана призраки застыли. Но я чувствовал, что бесформенная тьма в пирамиде сознает мое присутствие, тысячи ее глаз взирают на меня. Я чувствовал ее сознание, исполненное жестокости более изощренной, чем даже человеческая. Оно тянулось ко мне сотнями крошечных щупалец… точно бабочки дотрагивались до меня усиками, ощупывая, познавая.

Но я не испытывал страха.

В пирамиде вновь началось жужжание, оно поднималось над храмом – все выше и выше, пока не превратилось в слабый далекий шепот.

Де Керадель стоял на коленях у порога крипты, слушая. Рядом с ним – Дахут, тоже слушает… ее серп в руке… уже не золотой, а багряный.

Дитя на алтаре захлебывается плачем. Еще не принесенная жертва.

И вдруг пирамида опустела… Туман очистился от тени… Собиратель ушел.

Я направился прочь по рядам между каменными глыбами, Дахут и де Керадель следовали за мной. Серые огни над монолитами исчезли, факелы горели в руках слуг.

За нами, напевая и раскачиваясь из стороны в сторону, шли выжившие. Мы миновали вековые дубы – их листья молчали. Странное оцепенение все не проходило. Я не испытывал ужаса от того, что увидел и сделал.

Впереди вздымалась темная громада дома, казалось, его очертания подрагивают, расплываются в тумане.

Я очутился в своей комнате. Оцепенение, приглушавшее все эмоциональные реакции при призыве Собирателя, постепенно отступало, сменяясь чем-то другим, еще неопределенным, но достаточно мощным. Сила, подаренная мне тем странным зеленым напитком, тоже развеялась, словно вытекла из моего тела. Меня объяло ощущение нереальности происходящего – я, нереальный, действовал в нереальном мире.

Что стало с моей белой мантией? Я помнил, что де Керадель снял ее с меня, но где и когда – я не помнил. И мои руки оказались чистыми – не обагренными кровью… кровью…

Дахут была со мной, босоногая, белая кожа просвечивала сквозь шелковую сорочку – ткань ничего не скрывала. Фиолетовые огоньки плясали в ее глазах. Девушка обвила руками мою шею, притянула меня к себе, впилась в губы поцелуем.

– Алан… – шептала она. – Я позабыла Алена де Карнака… Он заплатил за то, что сделал, он умирает… Тебя я люблю, Алан…

Я сжимал ее в объятиях, чувствуя, как во мне умирает владыка Карнака. Но я, Алан Каранак, еще не пришел в себя.

Я сжал ее еще крепче… Ее аромат – загадочный морской цветок… сладость ее поцелуев, приправленная новообретенным или давно позабытым злом…