Что-то плясало, трепетало передо мной. Оно не имело формы, зато у него был голос. И я слышал шепот, вновь и вновь:

– Дахут… остерегайся Дахут, Алан… остерегайся Дахут, Алан… освободи меня, Алан… остерегайся Дахут, Алан… спаси меня… от Собирателя… от Тьмы…

Я попытался сосредоточиться на этом танце, но что-то вспыхнуло впереди, и бесформенная тень растаяла, исчезла, а свечение осталось, и только отворачиваясь, я мог увидеть танец тени. Она подергивалась в этом свечении, как муха, попавшая в паутину.

Но этот голос… Мне был знаком этот голос.

Тень плясала и трепетала, становилась больше – но так и не принимала форму, становилась меньше – но была все так же аморфна… вырывающаяся тень, попавшая в паутину света…

Тень!

– Собиратель, Алан, Собиратель в пирамиде, не позволь ему сожрать меня… Остерегайся, остерегайся Дахут, Алан… Освободи меня, спаси… спаси…

Это был голос Ральстона!

Я поднялся на колени, переполз на пол на четвереньках, не сводя глаз со свечения – стараясь сосредоточиться на подрагивавшей тени, тени с голосом Ральстона.

Огонек сузился – как зрачок того капитана на судне «Бриттис». Сузился, а потом сменил форму, превратился в ручку двери. Медную ручку, светившуюся в предрассветных сумерках.

На ручке сидела муха. Трупная муха. Она ползала по ручке и жужжала. А сквозь это жужжание прорывался голос Дика, сливался с ним. Затем жужжание слилось с голосом, заглушило его. Муха взлетела с дверной ручки, покружила надо мной и улетела.

Я встал.

«Что бы ты ни сотворила со мной на той яхте, Дахут, то была первоклассная работа», – подумал я.

Я посмотрел на часы. Начало седьмого. Осторожно открыл дверь. В коридоре царил покой. Никаких теней. Ни звука в доме. Все, казалось, спали. Но такая тишина показалась мне подозрительной.

Тихо прикрыв дверь, я увидел на ней задвижки – сверху и снизу. Я запер ее.

В голове у меня было пусто, перед глазами все плыло. Я подобрался к окну, глубоко вдохнул свежий утренний воздух, чувствуя ароматы моря. Мне сразу стало легче. Оглянувшись, я осмотрел комнату. Она была огромна, обшита старым деревом и увешана древними гобеленами – их цвета поблекли за прошедшие столетия. Кровать тоже казалась очень старой – с резными узорами, балдахином и колоннами. Такую комнату скорее ожидаешь увидеть в каком-то замке в Бретани, чем в доме в Америке. Слева стоял изысканно украшенный шкаф, такой же старинный, как и кровать. Я выдвинул один из ящиков. На стопке носовых платков лежал мой пистолет, «кольт», который я все же взял с собой. Я открыл его. Ни одного патрона.

Я потрясенно уставился на оружие. Я знал, что зарядил его, прежде чем собирать сумки. Отсутствие патронов объединилось в моем сознании со странной сонливостью, бесполезным фонариком, сломанным выключателем. Я сразу проснулся. Положив пистолет обратно в ящик, я лег на кровать. У меня не было ни малейших подозрений в том, что мою сонливость вызвали какие-то сверхъестественные причины. Возможно, я задремал на палубе, и Дахут погрузила меня в гипнотический транс. Или подмешала мне в еду какое-то снотворное. В сущности, не было никакой разницы. Моя сонливость не возникла сама по себе. Наркотик? Я вспомнил о веществе, которое применяют ламы Тибета, – они называют его «покоритель воли». Оно ослабляет устойчивость к гипнозу, снижает сопротивление командам и вызывает галлюцинации. И сразу же поведение людей на яхте и слуг в этом доме стало мне понятно. Что, если им всем давали такой наркотик – и потому они делали и думали только то, что им приказывали мадемуазель Дахут и ее отец? Что, если меня окружали люди-роботы, отражения воли де Кераделя?

И я сам подвергался риску оказаться в таком же рабстве? Убежденность в том, что так все и было, крепла во мне с каждой минутой. Я попытался вспомнить разговор с де Кераделем – и не смог. Но мне все еще казалось, что я выдержал это испытание с честью, и та, другая часть меня, которая взяла на себя эту задачу, не предала меня. Моя вера в это была крепка.

И вдруг я почувствовал на себе чей-то взгляд, и понял, что за мной наблюдают.

Я вдруг осознал, что лежу на кровати лицом к окну. Глубоко вздохнув, как бывает, когда крепко спишь, я перевернулся набок, прикрыв рукой лицо. Так я смог приоткрыть веки и посмотреть, что происходит в комнате.

Белоснежная рука отдернула гобелен, и Дахут вошла в комнату. Ее косы доходили ей до пояса. На девушке была тонкая шелковая ночная сорочка на бретельках – и в этом одеянии Дахут казалась бесподобной красавицей. Тихая как тень, она скользнула к изножью кровати и посмотрела на меня. Я заставлял себя дышать ровно, будто крепко спал. Но девушка была так красива, что мне было нелегко управлять своим телом. Она подошла к изголовью кровати, склонилась надо мной, и ее губы коснулись моей щеки. Легкий поцелуй, как касание мотылька.

И вдруг я понял, что ее уже нет в комнате.

Я открыл глаза. С запахом моря сливался какой-то другой аромат, приятный, бодрящий. Я ощутил, что следы летаргии развеялись.

Чувствуя себя настороже, я сел в кровати.

На прикроватном столике стояла плоская металлическая миска, в ней дымилась горка листьев, похожих на листья папоротника. Этот дым и был источником бодрящего запаха. Похоже, он представлял собой антидот к тому веществу, которым меня накачали. Очевидным казалось и то, что никто не подозревал, будто я просыпался ночью.

И возможно – только сейчас это пришло мне в голову, – наполненный тенями коридор и трупная муха, жужжавшая голосом Ральстона, были лишь побочным эффектом наркотика: мое бессознательное порождало эти образы под воздействием вещества, преобразовывая мысли в видения, как у спящего человека звуки мира яви вплетаются в канву мира сна.

Может быть, я проспал всю ночь.

Может быть, мне только снилось, что я вышел в этот наполненный тенями коридор, бежал оттуда, упал на край кровати… Мне только снилось это пение.

Но если они ничего не хотели скрыть от меня – то зачем вводить мне наркотик и погружать меня в сон?

Что ж, одно мне точно не приснилось: Дахут действительно вошла в эту комнату и оставила тут дымящиеся листья. А это означало, что я действовал не вполне так, как они ожидали, – иначе я не проснулся бы, не увидел бы ее здесь. Не знаю, почему так случилось. Наверное, стоит воспользоваться этими листьями позже, если мое состояние повторится.

Я подошел к гобелену и заглянул за него. Там не было ни следа проема – просто обшитая деревом стена. Конечно, тут имелся тайный ход, нужно было просто найти, как его открыть, но я решил заняться этим позже. Я отодвинул защелки на двери – они гарантировали уединение в той же степени, как одна стена в комнате, где трех других стен нет. Я погасил остаток листьев, собрал их в конверт и уложил в кобуру Макканна. Потом раскрошил табак из шести сигарет, добавил его в миску, сжег и смешал табачный пепел с пеплом, оставшимся от листьев. Разница была не особенно заметна, и пепла было приблизительно столько, сколько осталось бы от листьев. Может быть, никто и не станет проверять, но на всякий случай подстраховаться стоило.

К этому моменту было уже семь часов утра. Наверное, мне следовало встать и одеться. Как много времени должно пройти, прежде чем антидот начнет действовать? У меня не было никакого способа выяснить это и ни малейшего желания допустить хоть мельчайшую ошибку. Наверное, сделать вид, что я спал дольше, будет безопаснее, чем проснуться раньше. Я забрался в кровать – и действительно уснул. На этот раз мне ничего не снилось.

Когда я проснулся, слуга в моей комнате раскладывал одежду. Миска с пеплом исчезла. Была половина девятого. Сев в кровати, я зевнул. Слуга с удивительным благоговением сообщил мне, что ванная для владыки Карнака готова. Не знаю, что бы в такой ситуации подумал владыка Карнака, но меня подобное смешение раболепия древности и удобств современного мира насмешило. Но слуга не ответил мне улыбкой. Мужчина стоял, понурив голову, – заводная кукла, предназначенная для выполнения определенных действий. И улыбка в перечень этих действий не входила. Я взглянул в его равнодушное лицо, пустые глаза – он не видел ни меня, ни мира, в котором я жил. Он видел совсем другого человека в другом мире. И я догадывался, что это за мир.

Набросив на пижаму халат, я закрыл дверь ванной перед носом слуги, снял кобуру Макканна и спрятал ее, перед тем как выкупаться. Выйдя из ванной, я отпустил слугу. Он сказал мне, что завтрак будет готов в начале десятого, низко поклонился и вышел.

Подойдя к шкафу, я вытащил свой пистолет. Пули были на месте, более того, запасные обоймы лежали рядом с оружием. Может быть, мне приснилось, что патроны забрали? Меня охватило сомнение. Если я ошибался, то можно будет сказать, что все вышло случайно… Я направил пистолет на окно, прицелился в море и нажал на курок. Послышался щелчок. Мои патроны подменили на холостые – и положили в шкаф, пока я спал утром.

«Что ж, с таким предупреждением и трупных мух не надо», – подумал я, пряча бесполезный пистолет.

К завтраку я спустился, холодея от гнева. Я готов был на любую грубость.

Мадемуазель Дахут ждала меня, прозаично читая газету. Стол накрыли на двоих – вероятно, ее отец был занят. Взглянув на Дахут, я почувствовал, как к моему гневу и ненависти примешиваются восхищение и нежность. Я ведь уже писал о том, как она красива. Никогда она не была так красива, как этим утром: свежа, как заря, кожа – чудо, глаза ясные, скромные… Не убийца, не шлюха, не ведьма, пусть в глубине души я и знал, что она именно такова. Невинная, чистая девушка.

Опустив газету, она протянула мне руку. Я с ироничной улыбкой поцеловал ее пальцы.

– Надеюсь, ты хорошо спал, Алан.

Будто мы давно уже были женаты.

Это вызвало во мне еще большее раздражение. Я сел за стол, развернул салфетку на коленях.

– Отлично, Дахут. Только вот муха досаждала. Все шептала что-то, шептала.

Ее глаза сузились, я явственно увидел, как девушка вздрогнула.

Но затем она потупилась и улыбнулась.

– Ты шутишь, Алан.

– Вовсе нет. Огромная трупная муха, все жужжала и шептала, шептала и жужжала.

– И что же она шептала, Алан? – тихо спросила мадемуазель.

– Чтобы я остерегался тебя, Дахут.

– Ты спал? – столь же тихо осведомилась она.

Теперь ко мне вернулась былая осмотрительность.

– Неужели мухи могут шептать что-то наяву? Конечно, я спал, и мне это приснилось.

– Тот голос был тебе знаком? – Она вскинула на меня взгляд.

– Когда я услышал его во сне, он показался мне знакомым. Но теперь, проснувшись, я забыл.

Она помолчала. Слуги-манекены расставили перед нами еду.

– Спрячь меч в ножны, Алан, – устало сказала Дахут. – Сегодня он тебе не понадобится. Сегодня я безоружна. Клянусь тебе. Сегодня ты можешь доверять мне. Я хочу, чтобы ты воспринимал меня просто как девушку, которая очень любит тебя. Ты окажешь мне такую услугу, Алан?

Она произнесла эти слова так просто, так искренне, что мой гнев развеялся, мое недоверие улетучилось. Мне стало жаль ее.

– Я даже не стану просить тебя притворяться, будто ты любишь меня.

– Было бы нетрудно влюбиться в тебя, Дахут, – медленно произнес я.

– Как странно… – Ее глаза затуманились слезами.

– Я предложу тебе поступить так. Сделаем вид, будто мы впервые познакомились этим утром. Будто мне ничего не известно о тебе, Дахут. Сегодня ты будешь для меня лишь той, кем кажешься. И тогда, может быть, уже к вечеру я стану твоим рабом.

– Я же просила тебя, спрячь меч в ножны! – резко сказала она.

А я действительно произнес эти слова серьезно. Я ни на что не намекал. Но мне вспомнилось жужжание мухи: «Остерегайся… Остерегайся Дахут, Алан… остерегайся Дахут…» И мне вспомнились пустые глаза слуг, их равнодушные лица. Ее рабы. Или рабы ее отца.

Я не отброшу меч. Но спрячу его.

– Понятия не имею, о чем ты, Дахут, – настойчиво сказал я. – Правда. Я именно это и имел в виду.

Она, как мне показалось, поверила мне. И на таких условиях – довольно пикантных, учитывая, что происходило в Нью-Йорке и древнем Исе, – наш завтрак продолжился. В этом был даже своеобразный шарм. Несколько раз я ловил себя на мысли, что думаю о мадемуазель именно так, как она хочет, чтобы я о ней думал. Мы не спешили и закончили в одиннадцать. Она предложила мне проехаться по ранчо, и я с облегчением отправился переодеваться. Несколько раз мне приходилось касаться пистолета Макканна и листьев в кобуре, чтобы очистить разум от сомнений. Дахут умела очаровывать.

Когда я спустился, на ней были штаны для верховой езды, а ее волосы были убраны вверх и уложены вокруг головы, будто шлем – шлем, сотканный из кос. Мы пошли в конюшню, где стояло около дюжины первоклассных лошадей. Я осмотрелся в поисках черного жеребца. Его в конюшне не было, но одно стойло оставалось пустым. Я выбрал смирную чалую, а Дахут – длинноногого гнедого. В тот момент мне, конечно же, хотелось увидеть «сад камней» де Кераделя. Пока мне не довелось этого сделать. Мы ехали по ухоженной верховой тропе, которая иногда шла у самой воды, но на большей ее части скалы и деревья скрывали океан. Пейзаж был необычным и очень подходящим для одиноких прогулок. Наконец мы добрались до стены и двинулись вдоль нее. Наверху была натянута колючая проволока, и я подозревал, что сквозь нее пропущен ток. Видимо, когда Лиас перелезал через стену, ее здесь не было. Я подумал, что он не только получил урок, но и преподал его. То тут, то там мой взгляд натыкался на смуглых невысоких людей. Я видел, что они вооружены дубинками, но не заметил другого оружия. Когда мы проезжали мимо, эти люди падали на колени.

Наконец мы очутились у массивных ворот, охраняемых полудюжиной человек. Далее тянулись луга, поросшие низкими кустарниками, издалека похожими на притаившихся людей. Я подумал, что именно здесь бедняга Лиас повстречал псов, что не были псами. Сейчас, при свете солнца, на свежем воздухе во время скачки история растеряла все свое правдоподобие. Но все же было в этом месте что-то пугающее. Я будто ненароком упомянул об этом, и Дахут, скрывая удивление, ответила:

– Да, но тут хорошо охотиться.

Она поехала вперед, не уточнив, на кого она здесь охотилась. Я и не спрашивал, ибо этот ответ сразу же заставил меня поверить в историю Лиаса.

Мы подъехали к краю стены, и, как и говорил Макканн, она упиралась в скалу, заслонявшую океан.

– Я хотел бы взглянуть на море оттуда, – сказал я и, прежде чем она успела ответить, слез с лошади и забрался наверх.

С вершины скалы открывался вид на океан. В паре сотен ярдов от берега на воде покачивалась рыбацкая лодка с двумя людьми. Увидев меня, один из них забросил в воду сеть. Что ж, похоже, Макканн уже занимался делом.

Я спустился вниз и вернулся к Дахут.

– Как насчет того, чтобы выехать за ворота? – спросил я. – Хочу посмотреть окрестности.

Она поколебалась, затем кивнула. Мы вернулись и, миновав охранников на воротах, выехали на дорогу. Вскоре мы заметили старый дом, полускрытый высокими деревьями. От дороги его отделяла каменная стена, а у ворот околачивался Макканн, невозмутимо смотревший, как мы приближаемся. Дахут проехала мимо, не взглянув на него. Я чуть отстал и выронил записку, проезжая мимо Макканна. Вот что я ухитрился написать тайком, в надежде на эту встречу: «Что-то явно не так, но нет конкретных доказательств. Где-то тридцать человек, все, похоже, вооружены. С внутренней стороны стены проволока под напряжением».

Я догнал мадемуазель, и мы проскакали еще около мили.

– Насмотрелся? – спросила она.

Я кивнул, и мы двинулись в обратный путь, вновь проехав мимо Макканна, который так и стоял у ворот, будто и не пошевелился. Но записки на дороге уже не было.

Охранники увидели нас и открыли ворота. Тем же путем, которым уехали, мы вернулись в дом. Я так и не увидел камней.

Дахут повеселела и раскраснелась после прогулки.

– Я пойду купаться, – сказала она. – А затем устроим ланч на яхте и небольшой круиз.

– Хорошо, – сказал я. – Надеюсь, я не усну опять, как вчера.

Ее глаза сузились, но выражение моего лица было совершенно невинным.

– Не уснешь, – улыбнулась она. – Уверена, что ты уже акклиматизировался.

– Надеюсь, – ответил я угрюмо. – Вчера за ужином я, наверное, был плохим собеседником.

– Вовсе нет. – Она снова улыбнулась. – Моему отцу ты понравился.

Рассмеявшись, она пошла в дом.

Тот факт, что я понравился ее отцу, меня обрадовал.

Это было прекрасное морское путешествие в компании обворожительной девушки. Только когда один из членов ее команды упал на колени, в то время как я проходил мимо, я почувствовал, что здесь происходит нечто зловещее. И вот теперь я ужинал с де Кераделем и мадемуазель. Разговор с де Кераделем увлек меня, и я забыл, что являюсь пленником. Я сумел пообщаться с ним как ученый с ученым – у меня не было такой возможности в тот вечер, когда Билл уговорил меня вывести де Кераделя из себя. Пусть его манера разговора походила на манеру иерофанта, объясняющего неофиту элементарные мистические практики, пусть для него были фактами многие допущения, не принятые современной наукой, будто он на собственном опыте убедился в их истинности, – это не имело для меня значения. Этот человек был удивительно хорошо образован и отличался блестящим умом – меня изумляло, как можно было узнать столь многое за одну человеческую жизнь. Он рассказывал о ритуалах Осириса, о поклонении Тифону, которого египтяне также зовут Сетом Рыжеволосым, об элевсинских и дельфийских мистериях так, будто видел их воочию. Он описывал их в мельчайших подробностях – и не только их, а и другие, куда более древние и темные ритуалы, ныне похороненные во тьме веков. Ему были ведомы темные секреты шабашей, а как-то он заговорил о поклонении Коре, богине-дочери, которая была также известна под именем Персефоны, или Гекаты, или, в древние времена, – как жена Аида, королева теней, дочерьми которой были фурии.

Тогда я и рассказал ему о том, что мне довелось увидеть в пещере в Дельфах, где греческий священник с душой язычника призвал Кору… И я видел, как величественная – и пугающая – фигура проступает в дыму, курящемся над древним алтарем…

Он внимательно выслушал меня, не перебивая, будто моя история вовсе не показалась ему удивительной, а затем спросил:

– А являлась ли она ему раньше?

– Я не знаю, – ответил я.

– Но если и так, – теперь он обратился к мадемуазель, – то, что она явилась доктору Каранаку, весьма значимо. Это доказывает, что он…

Дахут перебила его, и мне показалось, она одарила отца предостерегающим взглядом.

– Что он подходит. Да, отец.

– Воистину это интересный опыт. В свете этого и других вещей, которые вы мне рассказали, удивительно, что в первую нашу встречу вы были настроены так… враждебно по отношению к подобным идеям.

– О! – ответил я. – Я был пьян и враждебно относился ко всему.

Он обнажил зубы в улыбке и рассмеялся.

– Вы не боитесь говорить правду.

– Ни пьяным, ни трезвым, – ответил на это я.

Какое-то время он молча изучал меня, а затем сказал скорее сам себе:

– Не знаю… возможно, она права… Если бы я мог ему доверять, это бы так много для нас значило… Он любознателен… Его не пугает темная мудрость… Но достаточно ли он храбр?

– Если бы не был – что бы я здесь делал? – ответил я, рассмеявшись.

– И правда, отец, – сказала, зловеще улыбаясь, Дахут.

Де Керадель хлопнул рукой по столу, будто пришел к какому-то решению.

– Каранак, я говорил вам об эксперименте, который меня очень интересует. Вместо того чтобы быть вольным или невольным наблюдателем… или не наблюдателем, это мне решать… – Он сделал многозначительную паузу, давая мне почувствовать скрытую в этих словах угрозу. – Я предлагаю вам поучаствовать в этом эксперименте. У меня есть причины считать, что в случае удачи награда будет неизмерима. Я делаю это не без умысла. Признаюсь, что пока мой эксперимент не увенчался полным успехом. Определенных результатов я достиг – но не тех, на которые надеялся. Но то, что вы рассказали мне о Коре, доказывает, что вы – не преграда для материализации этих существ… сил или сущностей, если вам так угодно, неведомых энергий, которые могут принимать форму и облекаться в материю, повинуясь неким законам. Законам, которые можно познать. И которые уже познаны. К тому же в вас течет кровь древнего Карнака, и в вас живет память этой древней культуры. Возможно, она подскажет мне что-то, что я упустил. Возможно, с вашей помощью сущность, которую я хочу призвать, проявится во всей своей силе – и дарует силу нам.

– Что это за сущность? – спросил я.

– Вы сами назвали ее, – ответил он. – Та, что пробуждалась в Алькаразе в древнем Карнаке. Сущность, которую призывал в свои храмы мой народ задолго до того, как были возведены стены Иса или камни Карнака… Собиратель в пирамиде… Тьма…

По моей коже пробежал мороз, но де Керадель этого не заметил. Я ожидал этих слов и был к ним готов.

Я посмотрел на Дахут и долго не отводил взгляда. Я надеялся, что хотя бы де Керадель поверит в эту мою уловку. Наконец я тоже хлопнул рукой по столу.

– Де Керадель, я с вами.

В конце концов, разве не для этого я сюда прибыл?