Кануло в море вечности несколько лет, и счастливых и несчастных, — прошумело и зло и добро над моей головою, и я весело неслась в горы, на волю. Я чуть не кричала от радости, садясь в вагон, а когда поезд двинулся, когда мои обычные невзгоды остались за мною, мне казалось, что поезд идет гораздо медленнее, чем бы следовало.

У Каменнаго Моста5 мне пришлось дожидаться другого поезда, который повез бы меня дальше, а чтобы мне не проскучать те два-три часа, что надо было убить, я отправилась в путь по узкой дороге, которая вела от вокзала в горы. Солнце припекало, громадные горы были окутаны сероватым туманом, горячий воздух слегка колыхался, а там глубоко внизу неслись зеленоватые волны Савы. Я прислонилась к ограде, загляделась вниз, на стремнину, и замечталась. Вдруг слышу шаги и какое-то звяканье. Оглянулась, и вижу: за поворотом дороги заблестели острия двух штыков, закачались жандармские султаны, и понемногу показались и они сами, приближаясь твердыми, мерными шагами.

Два жандарма, а между ними — мальчик лет четырнадцати со связанными накрест руками.

Картина неприятная, и я уже хотела отвернуться, чтобы не видеть ее, но что-то словно заставило меня устремить взор на мальчика. Мне так знакомы эти движения, этот твердый, спокойный шаг и то почти надменное спокойствие, с каким он держал голову... Мы уже почти рядом, и я вижу эту могучую, словно молотом и долотом высеченную голову, — вот и мальчик взглянул на меня — сначала равнодушным праздным взглядом, потом глаза его раскрылись, концы губ задрожали, и он стал, как вкопанный.

— Смольчич! — вырвалось у меня из уст.

— Марш! крикнул жандарм, и все трое направились дальше, а я стою и гляжу им вслед, без звука и мысли...

Не знаю, как я вернулась на вокзал. Брожу среди народа, обхожу совершенно механически всех этих людей, ищу Смольчича и боюсь найти его. Я грустна и чувствую себя словно придавленной. Он был чем-то вроде светлой точки в моей школьной жизни, чем-то таким, что меня утешало и возвышало в те часы, когда жизнь приносила мне огорчения. — А теперь! — Какое семя посеяла я в эту душу? Какое зло вырвала из нее? Чем я доказала, что я не ремесленница, которая учит только писать и читать, т. е. отлично писать и читать?!

Прихожу в себя и оглядываюсь, кто-то меня тронул — это был жандарм, один из тех, что вели Смольчича.

— Извините, сказал он, коснувшись пальцами каски, вы знаете мальчика, которого мы задержали?

— Знаю, он был моим учеником.

— Он просит вас к себе, — хочет вам что-то сказать.

— С удовольствием.

Жандарм повел меня в зал III класса. Он был темен и пуст. В дальнем углу его сидел другой жандарм, а около него Смольчич. Он быстро встал, довольно сильно дернул своими связанными руками и, словно почувствовав при этом, в каком он положении, опустил голову и глядел на меня изподлобья, как делал когда-то раньше.

Подхожу к нему.

— Разве ты узнал меня? спрашиваю я, не зная, что сказать.

— Я не за кражу!

Его голос отозвался громким эхо в пустой комнате, и в нем звучало нечто вроде заглушенного рыдания и какого-то довольства.

Мне легче стало на душе.

— Что же ты сделал?

— Поджег корчму, отвечал он почти с гордостью.

— Ах, Боже мой!

Видя, как я испугалась, он опустил голову и затем тихо и спокойно начал рассказывать, перемешивая чисто-хорватские слова, которые еще помнил, со словенскими,6 что отец его с некоторого времени совсем спился, что он все пропил в корчме у Франца. Мать теперь больна и лежит в постели, а отец их бил — и нас и мать, — говорит он. — Нас выгнали из нашей хатки, вчера мы ночевали в поле, на траве, а мать больная! Отец продал Францу и кровать, на которой она спала, и запил...

— А я, закончил он, глядя на меня расширенными глазами, — поджег корчму. И в голосе его звучало еще что-то, чего он не высказывал, но мне казалось, что он говорит: я бы и еще раз сделал то же.

— И все сгорело?

— Все!

— А из людей?

— Нет, было еще не поздно...

— А если бы?...

— Гм! Франц? А зачем он спаивал отца?

И снова Смольчич вырос в моих глазах много старше своих лет, выше окружающих, могучий, решительный, своеобразный, каким он был когда-то, материал для вождя или — разбойника или безумца.

Тут раздался звонок. Жандармы встали, выпрямились, поправили свои ружья, а Смольчич дрогнул и словно застыл.

— Бедный парень, сказал мне один из жандармов. Он недавно признался, что поджег корчму. Но этот Франц действительно сделал их нищими. Все село его проклинает. И, обернувшись к Смольчичу, продолжал: теперь тебя, дурня, будут судить, потому что ты признался!

Он только пожал плечами и бодро взглянул на меня, а я, почти не сознавая, что делаю, коснулась его связанных рук.

— Не следовало так делать, мы сами не имеем права чинить расправы. Это Божье дело, говорю.

Раздался второй звонок. Смольчич поклонился, совсем как школьник, и спокойным, уверенным шагом вышел из комнаты...

Я провожала его взглядом, пока он не вошел в вагон и поезд не тронулся.

На этот раз я не нашла настоящего покоя на своих горах. Об одном только думала и передумывала все время.