— Не боись, невеста. Жених твой пригожий нас нанял, сказал, что твой старший брат откуп большой требует, и замуж не отдаёт. Так что привезём тебя в целости и сохранности, сдадим с рук на руки, и сразу в церкву на венчание. Ушлый он у тебя, всё уж обговорил и справил! Радуйся, не кажный хахаль на такое ради невесты пойдёт.

Перегарное амбре и новость, какой меня огорошил похититель, сидящий рядом, разозлили и напугали. Я бы начала дёргаться, сопротивляться, но с этой морды станется и ударить, это только в фильмах удары ничего не стоят, кулак крепкого мужика может мне очень дорого обойтись. Да он и не отпустит, даже если умолять или сопротивляться, ему заплатили.

Решила притихнуть и не дёргаться. Стало холодать, а я почти босиком в мокрых носках, галоши где-то потерялись, пока меня тащили в карету. Тонкое изношенное платье порвано, а шаль перекрутилась под верёвкой и не согревает.

Через полчаса езды я начала дрожать от переохлаждения, как припадочная, только похитителям это показалось забавным. Кляп всё так же во рту, руки-ноги связаны. Очень странно, что везут возлюбленному, но не развязывают. Это была моя последняя мысль…

— Вера, милая моя. Очнись. Боже мой, поручи дуракам дело, они всё угробят, изверги, ещё и связали и не укрыли хоть бы шубой, Верочка, очнись…

Сквозь дурноту, жуткий озноб, а может быть, и жар до моего сознания донеслись испуганные стенания Бориса. Он сам холодной тряпочкой протирает мой лоб, руки его трясутся или это меня трясёт. Я бы отмахнулась, но сил нет.

— Оставь меня, — отворачиваюсь, но от него, как от назойливой мухи не отмахнуться.

— Верочка, мы семья! Мы должны быть вместе, я всё обдумал и должен позаботиться о тебе, как о самой ближайшей родственнице. Какая же неприятность, что у тебя жар! Нам бы пора ехать!

— Верни меня Керну в имение… — шиплю на него, а сама даже руку из-под одеяла вытащить не могу. Озноб усилился, теперь потряхивает так, что зуб на зуб не попадает.

— Об этом не может быть и речи. Скоро ты согреешься, и мы поедем в столицу на паровозе, а там приведём наши семейные дела в порядок, тебе только сделать несколько подписей, и потом будешь жить со мной в одном доме, как принцесса. Это ли не счастье для женщины? — он не говорит, а воркует как голубь. И не собирался жениться официально, просто хочет заставить меня написать отказную, а потом выкинуть на улицу, или сделать своей содержанкой. Поумнел, всё просчитал, и сделал правильные выводы, потому и украл, а не уговаривал, и не стал заморачиваться с женитьбой.

Убила б, будь у меня сейчас хоть какая-то сила.

Сквозь болезненный дурман мелькнула спасительная мысль:

— У меня нет документов, они все остались в имении, меня даже на паровоз не пустят, да и вообще, без документов я — никто.

— Они не нужны. Я скажу, что бумаги сгорели, а у меня есть заверенные нотариусом копии. Из пансионата отец забирал, чтобы утрясти кое-какие дела. И доверенность есть, чтобы действовать от твоего имени. Ты моя, и твои деньги мои. Будь покойна, стерпится слюбиться, ты не жила с мужчиной-то, да с молодым, поживёшь и полюбишь меня.

— Это ты-то мужчина? Ну-ну! Выйди, видеть тебя не могу, сынок!

— Не смей меня так называть. Я глава рода, — противный голос Бори приобрёл ноты настойчивости и даже злости. Но он встал не потому, что я его прогнала, а потому что ему надоело со мной возиться. — За тобой присмотрит служанка. Мы сейчас в надёжном месте. В твоих же интересах поправиться как можно скорее.

Проворчал и вышел, оставив меня одну в довольно милой спальне, неужели мы уже в столице? Да не должны бы. Сколько времени я вот так лежу?

И как там дядя Фёдор?

Обрадовался, что я пропала, как свалилась ему на голову обузой, так и исчезла.

Всё я понимаю, он сейчас или в панике, или в ярости. И не отступит, почему-то я уверена в нём больше, чем в себе. Простыла так сильно, что могу и не выжить.

Плавали — знаем…

Вошла служанка, принесла тёплое питьё с мёдом и малиной, терпкое, ароматное, приподняла мою голову и помогла выпить.

— Ох, плоха барышня, совсем плоха. И лекаря к вам не зовут…

— Где я?

— Приказано не говорить, иначе не заплатят, — отрезала женщина и собралась было выйти.

Но я из последних сил делаю ей убедительное и пугающее замечание.

— Вас всех отправят на каторгу. Этот урод — бывший родственник из-за денег украл меня у настоящего жениха. А мой жених юрист, законник, он с вас всех по сем шкур спустит. Так что не хочешь не говори, но я тебя тоже найду, так же как тех, кто меня украл. А если умру, то станешь соучастницей, вот и думай, говорить или нет…

И начинаю надрывно кашлять, ох не нравится мне этот кашель, совсем не нравится.

Женщина вытянулась, сжалась вся, и голову задрала, как-то странно, словно хочет заглянуть через невидимый высокий забор. Я почти её не вижу из-за толстого одеяла, но чую страх.

Напугать её до оторопи у меня, кажется, получилось.

— Ты либо сообщница похитителей, либо спасительница несчастной похищенной, тебе решать, на чьей стороне и на какой лавке в суде сидеть.

— Вы в городе. Во флигеле семейства Гоголевых. Они все уверены, что вы мечтаете выйти замуж за Бориса Львовича, и они думают, что помогают вам, как влюблённой паре пожениться. Я здесь вообще невиноватая, и моё дело — сторона, что приказали, то и исполняю.

— А Гоголев, это отец Натальи Ивановны? Он же у вас глава городской?

— Так точно-с! — служанка ещё сильнее понизила голос, но ближе не подошла.

А я начинаю согреваться от лечебного чая, дрожь отпустила, но теперь я мокрая как мышь, упавшая в лужу.

— Есть ли какой-то способ сообщить в усадьбу, что я здесь? Пойми, сейчас Борис, своей дурью, подставляет под суд всех.

— Я шепну хозяйке, больше ничего не могу для вас сделать. Если они поверят вам, а не вашему жениху, то пусть сами решают, как поступить. Я в такие дела не ввязываюсь. Так и на суде скажу.

Она оказалась намного умнее, чем думалось. Всё понимает, ну хотя бы так, может, до Гоголевых дойдёт, что они не на той стороне. Служанка бесшумно вышла, а я снова зашлась очень тяжёлым кашлем. Как бы не воспаление лёгких, меня в нашем мире от него не спасли, а тут и подавно без антибиотиков мне конец…

В любом случае я намерена болеть долго, и дядя Фёдор меня отыщет. Должен отыскать, или хозяева сами поймут, что дело опасное.

Через некоторое время в комнату вернулся Боря, и вид у него довольно сердитый. И без слов понятно, служанка донесла, а хозяева начали задавать неудобные вопросы.

— Что ты сказала этой женщине? Думаешь, мне сложно доказать свою правоту? Я на законных основаниях возвращаю Веру Меркулову в лоно семьи Меркуловых. Ты наша, ты — моя! По твоей глупости, Верочка, нам отказано в приюте. Возвращаемся в столицу, а как ты переживёшь дорогу, меня вообще не волнует. Кончай свои игры, я уже победил! У Керна нет ни единого основания забрать тебя у меня, ни единого!

Он, теперь не стесняясь рычит и тычет мне в лицо пальцем, ещё немного и глаз выбьет.

— Рабство отменили, я не ваша рабыня…

— Ошибаешься, ты наша мачеха, и это навсегда… Сейчас тебя соберут, оденут, Наташа добрая душа, предоставила свои старые вещи. Я вот уже решился жениться на ней, а ты будешь вечно нам прислуживать, и рта раскрыть не посмеешь. Пожизненная приживалка, нянька и грелка в моей постели. Нет у тебя прав, не было и не будет! Так что лучше смирись, и делай так, как велено.

— Подавишься первым же чаем, что я тебе подам, тварь. Лучше на каторгу за убийство, чем терпеть твою рожу!

От простуды мой голос охрип, и эти слова я прорычала так, словно во мне сейчас сидит демоническая и очень злая сущность, вот-вот вырвется на волю, и тогда Боре точно несдобровать. Он это почувствовал, чертыхнулся и вышел, громко хлопнув дверью, понял, что я уже не та забитая девочка, и теперь ему проще убить меня, но за это тоже каторга.

И Керн просто так, это дело не оставит…