Тёплый майский день, один из тех, когда погода в наших краях переменчива, словно капризная девица. Ужин под открытым небом, данный в честь великосветского вдовца, посетившего наше провинциальное захолустье, в самом разгаре. Взрослые веселятся в саду, а нам, детям, положено уже спать. Всем, кроме Джодэка.

Именно из окна своей спальни я впервые вижу мальчика двенадцати лет, навсегда запавшего в моё сердце. Несмотря на столь юный возраст, он стоит среди взрослых с таким пресыщенным и отрешённым видом, что это невольно завораживает. Окажись я внизу, наверняка слонялась бы между гостями, подслушивая не предназначенные для детских ушей разговоры и рассматривая вычурные наряды. Но он стоит иначе. Он не ищет развлечений, не ловит взгляды — он словно непоколебимый маяк среди бушующего моря людских пороков, существо из другого мира, уставшее от этого.

Проходит около получаса моих разглядываний, и наконец русоволосый мальчик движется в сторону дома, предварительно подойдя к своему отцу, который в этот момент жадно пожирает глазами изысканную фигуру моей матушки. В этом жесте чувствуется какая-то взрослая, снисходительная покорность судьбе, словно он говорит: «Развлекайся, я пойду».

Я, сбросив халат и натянув платье, тут же отправляюсь на встречу с загадочным гостем.

— Здравствуй, ты сын маркиза? — вежливо интересуюсь я, войдя в малую гостиную и застав гостя за разглядыванием нашего семейного портрета.

— Верно, — холодно отвечает мальчишка и, не дожидаясь приглашения, бесцеремонно плюхается в кресло, закинув ногу на ногу. Он откидывается на спинку и с вызовом смотрит на меня.

Эти свободные, почти ленивые движения и полное пренебрежение правилами приличия задевают меня до глубины души. Вышколенные местные ребята никогда бы не позволили себе такого, даже в отсутствии взрослых. Для нас, провинциальной знати, этикет и правила приличия на первом месте (что в дальнейшем не раз сыграет со мной злую шутку, но это будет потом). А в этот момент я возмущена, взволнована и поражена. Парнишка же, совсем потеряв совесть, лениво щёлкает пальцами, и на кончиках его пальцев вспыхивает магический огонь. Он, словно нарочно, глядя мне прямо в глаза, пробивает в обивке кресла несколько дырок.

— Что ты делаешь? Разве ты не знаешь, что нехорошо портить чужие вещи? — возмущённо восклицаю я.

— Ты всегда такая до ужаса правильная и занудливая? — безразлично, серыми глазами из-под пушистых ресниц, интересуется он. В его голосе нет и тени раскаяния, лишь скука.

«Я правильная?» — удивлённо переспрашивает голос в моей голове. Ну уж точно нет! Иначе отец не отчитывал бы меня каждый день, прося унять мой характер. Когда нет посторонних, я очень люблю веселиться и совершать такие безумства, от которых у папеньки волосы встают дыбом. Я часто скачу с Адрианом наперегонки, несмотря на возражения отца, а ещё я люблю обыгрывать дворовых мальчишек в ранни. Но, стараясь произвести «правильное первое впечатление» на того, кто меня заинтересовал, я, восьмилетняя девочка, чопорно отвечаю:

— Нет, просто я знаю цену манерам и в совершенстве владею ими.

— Как сухо и скучно, — со скучающим видом заявляет городской пижон, рассматривая свои ногти.

Мы пререкаемся около часа. Он, совершенно не стесняясь эмоций, отвечает то, что думает, показывая мне, как ему безразлично мнение окружающих. Я же парирую, стараясь не переходить границ дозволенного, демонстрируя, как можно ответить, оставаясь в рамках приличий. Это странный, пьянящий поединок.

Я помню, как в итоге, сдавшись перед хамоватостью этого парнишки, я, оставив его одного, поднимаюсь к себе. Но ещё долго не могу заснуть, взбудораженная новой встречей. И более всего меня тревожит то, что такого свободного от общей морали мальчика я ещё не встречала. Ах, как бы мне хотелось иметь возможность вести себя так же, как и он... свободно, давая волю своим чувствам.

— Я более не испытываю взаимных чувств к виконту Досселю, — с холодной яростью в голосе, пытаясь убедить больше себя, чем меня, произносит Гермина, вырывая меня из лап морока. — Пожалуйста, Эстер, не пытайся мне «помочь». Пусть этот брак и по расчёту, но мне будет в нём спокойно, — нахмурившись, пылко просит сестрёнка.

Я лишь пожимаю плечами, не готовая дать ей положительный ответ. Разве я могу бросить её на растерзание этому змею-искусителю?

— Кстати, дорогая сестра, свадьба — это хороший повод присмотреться к мужчинам и выбрать себе возможного спутника жизни, — похлопав меня по руке, поспешно стремится сменить тему несса.

— Нет, нет и нет, милая сестрёнка. Это предложение оставь для таких же наивных девиц, как ты. У меня полно воздыхателей, и мне достаточно их внимания, но вот подпускать их к себе ближе я точно не стану. Мужчины слишком подлые и жадные существа, требующие лишь исполнения собственных желаний. Мало кто из них способен полюбить по-настоящему. А в нашем обществе супруга — и вовсе красивое приложение к мужчине, без собственных амбиций, мыслей и желаний, — не сумев сдержать гнев, зло произношу я, чем вгоняю сестрёнку в недоумение.

— Возможно и так, но если хочешь семью, а не остаться старой девой, то без мужчины в этом вопросе не обойтись. Да и в принципе без замужества не обойтись, если не хочешь, чтобы твой ребёнок был бастардом, презираемым в светском обществе, — без злого умысла произносит сестрёнка, не ведая, какую рану в моей душе она сейчас вскрывает.

Не желая разрыдаться перед близким человеком, не подозревающим о существовании у неё племянницы-бастарда, я спешно прерываю беседу.

— Прости, Мина, мне что-то не по себе. Я пойду в свои покои. Встретимся за обедом, — выдавливая из себя жалкое подобие улыбки, прерываю разговор.

Поспешно покинув гостевой зал, я иду, не зная куда. Мне не хватает воздуха. Кажется, если я сейчас не окажусь на улице, меня расплющат эти стерильные мраморные стены коридора. Даже картины не спасают — пейзажи, абстракции и портреты, словно художественная солянка, лишь подчёркивают уныние этого места.

Я уже было радуюсь глотку воздуха, оказавшись во внутреннем саду, но тут же разочаровываюсь, увидев, насколько геометрически верно кто-то высадил цветы. Словно некто решил взять шефство над природой, подчинив её строгим линиям и лишив истинного шарма.

Я плутаю по коридорам, пока наконец не выхожу на террасу. Здесь мне сразу легчает. Внизу, среди истёртых брусчатых дорожек и изгороди из дикого винограда, спокойно перемещаются пушистые маленькие кролики. Я спешу вниз, к этим милым созданиям. Усевшись на край деревянного ящика с капустой, принимаюсь высматривать ушастиков, пытаясь отвлечься от тягостных мыслей их подсчётом. Но один, слишком бесстрашный, забирается ко мне на колени, нагло распластавшись. подставляет пушистый бок для почесываний.

«Алексис была бы в восторге от этих пушистиков», — думается мне, но тут же, стремительно прервав себя, я приказываю: «Не смей об этом думать, Эстер! Не здесь!»

Но… слишком поздно. Воспоминания, захлестнувшие меня, уносят из этого сада в другой.

Я снова вижу, как, наслаждаясь утренним южным солнцем в небольшом арендованном домике, тётушка сидит на траве и выпаивает маленького ягнёнка из бутылочки. Алексис, улыбаясь, водит пухлыми ручонками по его кудрявой шёрстке.

— Тётя Марэтта, я быстро схожу на рынок, куплю нам свежего хлеба и овощей, — глядя на дорогих моему сердцу людей, произношу я.

— Конечно, дорогая. И не забудь взять молока для нового друга Алексис.

Я целую дочурку в лоб, нежно глажу тётушку по руке и отправляюсь за продуктами, ещё не зная, что этот день станет роковым.

— Доченька, тётушка, я вернулась! — Я ставлю тяжёлую корзину, засучив рукава простого платья до локтя. Закрыв за собой плетёную калитку, я застываю, удивившись неестественной тишине. Алексис должна была уже мчаться на мой голос — она всегда так делает.

— Алексис? Тётушка!? — с осторожностью в голосе и дурным предчувствием окликаю я.

Наконец на мой голос выходит моя спасительница, моя тётушка. Волосы её в беспорядке, губа разбита, а рукав простого южного платья оборван. Она медленно передвигается, держась за стену.

— Лина…! — всхлипывает она.

— О боги, тётя, что случилось? Ты упала? — подбегая к ней и усаживая на стул, спрашиваю я.

— Алексис… — распухшими губами только и может выговорить тётя.

Мне не нужно других слов. Материнское сердце пронзает ледяная игла тревоги. Что с доченькой? Упала и расшиблась? Поранилась?

В два счёта преодолев ступени, ведущие в нашу комнату, я врываюсь в спальню.

— Доченька, хватит прятаться, выходи… — борясь с подступающим комом слёз, зову я. Тишина. Ни шороха, ни вздоха. Пустота в комнате отзывается гулкой пустотой в груди.

— Лина, они забрали её, — срывающимся, полным боли голосом кричит снизу тётушка.

Я вновь оказываюсь рядом с ней.

— Кто? Кто её забрал, тётя?

— Я не знаю… Они ворвались… Двое мужчин. Я не смогла их остановить. Я пыталась… — она заходится в истерике, хватая ртом воздух. — Её нет!

— Хватит! — я трясу её за плечи, вглядываясь в глаза. — Успокойся! Что они сказали? Что-то потребовали? Оставили записку?

Но тётушка лишь сильнее мотает головой, заходясь в громких рыданиях. В моей душе что-то обрывается. Мир сужается до точки и меркнет.

— Нет... Это какая-то глупая шутка, да? — я делаю шаг назад, не желая верить в реальность.

Я опять взлетаю в комнату, надеясь увидеть там доченьку. Но комната встречает меня всё той же гулкой тишиной. Споткнувшись о разбросанные игрушки, я падаю на колени, но не чувствую боли. Я смотрю на пустую кроватку. Там, где ещё утром посапывала моя маленькая девочка, теперь лежит лишь скомканное платье.

Сначала я не могу ни дышать, ни кричать. Воздух исчезает из лёгких, мир исчезает из глаз. А потом меня словно прорывает. Из самой глубины души, из того места, где живёт вся моя любовь и вся моя боль, вырывается дикий, нечеловеческий вопль.

— Нет! Алексис!!! Не-е-ет!!!

Этот крик, кажется, разрывает тишину дома, выплёскивается наружу и застывает в небе холодным ужасом.

Вздрогнув оттого, что кролик на моих коленях дёргается, я возвращаюсь в настоящее. С тех событий прошло чуть больше четырех лет. Четыре долгих, бесконечных года…

Интересно, помнит ли меня Алексис? Конечно, если дочь ещё жива. При этой мысли горло снова сдавливает спазм, и я поспешно отгоняю её прочь, иначе боль может раздавить меня здесь и сейчас.

Я верну свою малышку. Разыщу и заберу, даже если для этого мне придется положить всю свою жизнь. Каждую её секунду, каждую каплю крови я отдам за право снова услышать её смех.