— Эстер! — взвизгнув, словно маленькая девочка, радостно восклицает сестренка. Наплевав на пресловутые манеры, она широко улыбается и, раскрыв объятия, бежит ко мне.

Мы сталкиваемся в порыве такой искренней, забытой нежности, что у меня на мгновение перехватывает дыхание. Крепко обнимаем друг друга, забыв обо всем на свете, и даже, вспомнив детский ритуал, чуть-чуть подпрыгиваем на месте. От нее пахнет домом, лавандой и тем безоблачным счастьем, которого у меня никогда не было, но которое я всегда хотела ей подарить.

— Невероятно! Мина, какой же красавицей ты стала! — отстраняюсь я, чтобы рассмотреть ее, и чувствую, как к горлу подступает ком. — Я помню тебя маленькой девочкой, а сейчас… — Голос срывается на шепот. — Какая же ты невероятная красавица, Гермина.

— Ты писала, что затемнила волосы, но я и представить не могла, как же тебе идет этот шоколадный цвет! — умиленно трогая мои локоны, щебечет сестренка. Её пальцы такие легкие, такие родные.

Выглянув из-за её плеча, я вижу Джодэка. Он стоит, как каменное изваяние, и его взгляд — злой, настороженный, пробирает до костей, несмотря на теплый день. Я чувствую, как внутри все сжимается в тугой узел, но виду не подаю. Без лишних слов, мягко отстранив Мину, поднимаюсь по ступеням и протягиваю ему руку. Сердце колотится где-то в горле.

— И снова «здравствуйте», — цежу я с милой, почти невинной улыбкой, прекрасно зная, что сейчас меня слышит только маркиз.

Его озлобленный взгляд встречается с моими довольными карими глазами. Внутри меня все ликует и трепещет от этой дерзости. Боже, я впервые испытываю такое острое, пьянящее удовольствие, дразня мужчину! Хочется расплыться в торжествующей улыбке, но я вовремя прикусываю щеку изнутри. Нет, еще слишком рано подливать масло в огонь. Костэр и так зол. Слишком зол. Естественно, он не мог предвидеть моего появления в своем доме. А я не могла предвидеть, что эта маленькая месть доставит мне такое извращенное наслаждение.

Гермина подходит ближе к маркизу, и теперь я могу их лицезреть рядом. И меня передергивает. Да, стоит лишь взглянуть на них, как становится очевиден этот чудовищный мезальянс.

Гермина — молодая, двадцатидвухлетняя девушка, хрупкая, нежная блондинка. Домашняя несса, не умеющая защищаться от тех, кто посягает на ее душу и свободу. Она словно тепличный цветок — тронь, и он сломается. А Джодэк… Мороз по коже. Сейчас он кажется в десятки раз более пугающим и неприятным, чем в моей памяти. Его черты лица все так же безупречны, аристократичны, но за годы они словно закалились, наполнились ледяной жестокостью. Серые глаза — безжизненные, как зимнее небо, губы упрямо сжаты в тонкую линию. Ни сострадания, ни намека на нежность. Богатая одежда, пошитая по последней моде, не может скрыть несгибаемой силы его тела. Своим огромным, поджарым телосложением он напоминает суровую, неприступную скалу. И супруга его должна быть такой же: холодной и циничной. Только такая, как я, и сможет выжить рядом с ним. Но у него будет Мина.

Мой план… Странно, но он не вызывает во мне никаких угрызений совести. Лишь глухая, ноющая уверенность в своей правоте. А если меня и посещают мысли, что я вмешиваюсь не в свое дело, то я методично гашу их, вспоминая, что спасаю сестренку от ужаснейшей участи. Я имею на это право.

Маркиз, оставив без внимания мою протянутую руку, проходится по мне ледяным взглядом. От этого взгляда по коже бегут мурашки, под платьем все холодеет, но я, словно сама невинность, лишь сдержанно улыбаюсь.

— Вам здесь не рады. Немедленно уезжайте, — басит он, и от его тона хочется вжаться в землю.

Я проглатываю страх и, стараясь говорить твердо, чуть повышаю голос:

— Если вы позволите, я хотела бы встретиться с семьей.

Маркиз не успевает ответить — из-за его спины раздается радостный возглас мачехи и осуждающий — отца.

— Эстерлина!

— Глазам своим не верю.

Повисает неловкая, звенящая тишина. Все взгляды — отца, мачехи, слуг, выглядывающих из-за дверей — сосредотачиваются на мне. Под этим напором я вновь чувствую себя маленькой, нашкодившей девочкой, которую сейчас будут ругать. В груди разливается липкий стыд. Сделав над собой усилие, я еле слышно произношу:

— Матушка… Я надеюсь, вы найдете в себе силы простить меня и позволите мне побыть немного с сестрой.

Фреджа разражается рыданиями и бросается ко мне, прижимая к своей пышной груди.

— Эстерлина, девочка моя, почему ты не написала мне ни единого письма?! — всхлипывает она, гладя меня по голове. — Я так переживала! Думала, жестокость твоего отца навсегда отвратила тебя от нас. О милая, какая же ты хорошенькая стала, ты так повзрослела! — причитает мачеха, еще сильнее заливаясь слезами, но в ее объятиях так тепло и уютно, что я готова простить ей эту истеричность.

Фреджа была и остается единственным связующим звеном между мной и отцом. Я люблю ее, как родную маму, ведь она всегда стремилась дать мне тепло, заботу и внимание, хоть и не могла долго выносить моего присутствия. Впрочем, как и отец. В порыве душевной близости, прижавшись к ней, я шепчу:

— Маменька, ты совсем не изменилась… Все такая же красивая.

Прервав объятия и пересилив себя, я поворачиваюсь к отцу.

— Отец, — произношу я настороженно, встречая его тяжелый взгляд.

По отцу видно: он не простил мне того, что я не поделилась половиной тетушкиного наследства, как он просил. Эх, папа… Если бы наши отношения были чуточку теплее, если бы я могла рассказать тебе настоящую причину отказа, я думаю, твое сердце хоть немного, но смягчилось бы. Но сейчас в его глазах лишь холодная корысть и осуждение.

— Прекрати, Эстерлина, не стоит продолжать, — грубо обрывает он меня. — Посмотри, какой переполох ты устроила на глазах у его светлости. Что подвигло тебя приехать именно сейчас? Какие-то дела? — отчитывает он меня, будто я несмышленый ребенок, и от этого привычного тона внутри все сжимается от обиды.

— Я мечтала приехать раньше, как только узнала о помолвке, но боялась вашей реакции, — опускаю глаза, стараясь, чтобы голос звучал искренне и виновато. — Сегодня я наконец-то набралась смелости. Я хочу разделить предсвадебные хлопоты с сестрой, конечно, если маркиз Костэр позволит мне остаться. — Поднимаю взгляд на хмурого маркиза и осторожно добавляю: — Я буду вести себя примерно и не доставлю хлопот. Обещаю.

В гнетущем молчании взгляд Джодэка становится еще острее, буквально буравит меня насквозь. Кажется, он лихорадочно размышляет, как бы поскорее запихнуть меня обратно в карету и отправить восвояси. Напряжение в воздухе нарастает, становится почти осязаемым, и я начинаю тревожиться, что его злоба пересилит желание казаться хорошим женихом. Пора возвращаться к основному плану.

— Неужели в таком огромном поместье для меня не найдется места? — Я с деланым восхищением осматриваю фасад, резные балконы, чувствуя, как от волнения пересохло во рту.

По холодному, сосредоточенному взгляду штормовых глаз вижу: мой бывший супруг просчитывает варианты, ищет стратегическое отступление. Но я предусмотрела все шаги. Не зря ведь в «мужском клубе» мое имя висит на доске почета по игре в бейдж первым.

Итак, сейчас у маркиза осталось два варианта. Первый — вышвырнуть меня вон. Тогда в глазах слуг и моей сестренки он станет негостеприимным подлецом, разорвавшим воссоединение семьи. А слуги, болтая между собой на званых ужинах, быстро разнесут эту новость, и она непременно ударит по его репутации. Второй — принять меня, показав всем свое великодушие. Ставки высоки, и я почти чувствую его внутреннюю борьбу.

— Джодэк, — тихо говорит Мина и, положив руку на сгиб его локтя, с мольбой заглядывает в глаза. — Моя сестра будет вести себя примерно. Я ручаюсь за нее.

Её трогательный, жалобный голосок — последний гвоздь в крышку его гроба.

— Пожалуй, мне не стоит напрашиваться, а тебе, сестренка, не стоит просить, — многозначительно вздыхаю я, опуская плечи. — Видимо, маркиз не готов отпустить прошлое, а мне не стоит и надеяться на прощение. — Я бросаю на него печальный взгляд и тут же отвожу глаза. — Не переживай, дорогая, я найду способ увидеться с тобой.

Гермина сильнее вцепляется в руку маркиза.

— Прошу вас, позвольте моей сестре остаться, всего на неделю! — в её голосе звенит неподдельная мольба. — Пусть это будет моим свадебным подарком, пожалуйста. Мне сейчас очень нужна ее поддержка. — Мина смотрит на него снизу вверх глазами, полными слез, отрезая ему все пути к отступлению.

Внутри я радостно ликую. Сердце готово выпрыгнуть из груди, и мне стоит невероятных усилий сохранять на лице маску печальной покорности.

— Делайте что хотите, — сдается под напором жалобного взгляда младшей баронессы дракон. — Но Эстерлина, не смейте вносить в мой дом бурю! — рычит он, сверкнув глазами в мою сторону, и, развернувшись, решительно направляется внутрь особняка.

— Ура! Спасибо! — взвизгивает от счастья сестренка, обнимает меня, потом бросается к матушке изливать свои эмоции.

Пользуясь суматохой, я спешу остановить бывшего мужа. Сердце все еще колотится как бешеное от этой маленькой победы.

— Пожалуйста, Джодэк, постой! — нагнав его в холле, я касаюсь его рукава и тут же отдергиваю руку, будто обжегшись. — Думаю, я начала не с того… Я понимаю, что прошу о невозможном, но давай зароем топор войны, хотя бы на неделю. Постараемся ладить, ради Гермины? — дружелюбно предлагаю я, глядя ему прямо в глаза, надеясь хоть немного притупить его бдительность и выиграть время.

Но судя по подозрительному, колючему взгляду, маркиз не верит ни единому моему слову. И правильно делает.

— Оставьте ваши попытки казаться хорошей, Эстерлина, — цедит он сквозь зубы, и в его голосе столько ледяного презрения, что мне становится почти больно. — Вы уже давно показали свою истинную натуру. — Он резко разворачивается и скрывается за парадными дверями, оставив меня в пустом холле одну.

Я лишь пожимаю плечами, но в груди предательски щемит от его тона. Глупо, Эстер, очень глупо. Сама виновата.

Развернувшись, я иду к женской половине семьи, на ходу одергивая платье и поправляя прическу. Этот раунд все равно остается за мной. Неделю я для себя выиграла. А там… Там посмотрим, кто кого. Главное — спасти Мину.