Взрыв раздирает тишину, и я вздрагиваю, пригнувшись. Над головой с оглушительным треском разлетается в клочья крыша арены. Огненные языки жадно хлещут в пролом, пожирая сухую древесину — треск, град искр и волна жара бьют в лицо, заставляя отшатнуться.

Сердце колотится где-то в горле, его стук заглушает шум в ушах. Вижу, как через дыру на покатую кровлю выскакивают двое в ненавистных знакомых накидках. А следом, с ревом, из адского огня вырывается он. Дракон. Мой Джодэк. Его ярость — почти осязаемая волна, бьющая мне в грудь.

Похитители, как тени, мечутся по низким крышам, их силуэты прыгают с одного ската на другой, становятся все меньше. Вот-вот скроются в лабиринте города. Я… я клялась ему остаться здесь, в безопасности. Но эта мысль — что он там один, что в спину ему могут выстрелить, подловить, — сводит с ума, перехватывает дыхание. Инстинкт кричит громче разума. Я не могу потерять его. Не могу. Это выстраданное, хрупкое счастье — оно в его руках сейчас, ускользает вместе с ним в ночь.

Я бегу. Без мысли, без плана. Ноги, ватные от усталости и адреналина, предательски подкашиваются, но я заставляю их двигаться, не свожу глаз с спины супруга вдали. Он — мой маяк в этом море кривых, темных переулков. Вот они все трое — ныряют вниз, за край крыши. Пропадают.

Тишина, внезапная и оглушительная, обрушивается на меня. Только шум собственной крови в висках. Я теряю их.

Паника, острая и холодная, впивается когтями в горло. Где? Озираюсь бешено. Переулки расходятся как щупальца спрута — темные, немые, полные зловещих теней. Кажется, движение мелькнуло слева? Я кидаюсь туда, в пасть узкого прохода. Бегу, спотыкаясь о булыжники, задевая плечом за выступы стен. Тупик. Груда ящиков и мусора преграждает путь. Нет!

Разворачиваюсь, сердце колотится, как птица в клетке, время утекает сквозь пальцы. Каждая секунда — это расстояние, которое набирает враг, это дополнительный удар, который может получить Джодэк. Я теряю драгоценное время! Мысль жжет изнутри, как раскаленная игла.

Выбегаю обратно, на развилку. Правее? Там чуть шире, похоже на главную улочку. Несусь по ней, глаза выхватывают из мрака обшарпанные двери, заколоченные окна. Ни души. Только эхо моих шагов — поспешных, беспомощных. Где же они?! Отчаяние начинает захватывать разум, плотным туманом заволакивая логику. Оно шепчет, что я уже проиграла, что опоздала, что сейчас где-то в темноте происходит что-то необратимое.

В следующем повороте — снова тупик. Узкий колодец между стенами, пропахший сыростью и мочой. Я останавливаюсь, прислоняюсь лбом к холодному камню, пытаюсь заглушить рвущийся наружу крик. Дыши, Эстэр, дыши. Но воздух не попадает в легкие. Нужно думать. Слышать.

Замираю, затаив дыхание, всей кожей, всем существом впитывая ночь. Сначала только собственное предательское сердцебиение. Потом — далекий лай собаки. Скрип колеса. Шепот ветра в щелях. И… там. Слева. Глухой удар, как будто бьют по мешку с песком. Подавленный стон. И приглушенный голос, искажённый злобой, но такой знакомый до мурашек. ЕГО голос!

Надежда, острая и болезненная, пронзает отчаяние. Я мчусь на звук, уже не видя ничего вокруг. Следующий проулок — грунтовая дорога, вернее, чавкающая под ногами зловонная жижа. И в ней — свежие, четкие следы. Следы ботинок, уходящие в темноту. И еще один удар — уже явственный, зловещий.

Все во мне сжимается в тугой комок. Вот она, дверь в полуразрушенную лачугу, из-под которой пробивается тусклая щель света. Оттуда и доносятся звуки борьбы. Я вбираю в себя последний глоток воздуха, в котором смешаны страх и ярость, и врываюсь внутрь.

Меня обхватывают сзади, огромные руки, пахнущие потом и швыряют в угол. Голова с глухим стуком бьется о стену, в глазах темнеет от вспышки боли. На миг теряю ориентацию.

— А вот и последняя участница семейной драмы! — раздается коварный, сладковатый до тошноты голос. Я узнаю его. Тот, что звучал в моих кошмарах. — Познакомься, дорогая, это твоя мама.

Я с трудом фокусирую взгляд. В дальнем углу, забившись, сидит она. Маленькая. Ее штормовые глаза, его глаза, полны бездонного ужаса и слез, которые текут по грязным щекам беззвучно. Она смотрит на меня не мигая, словно боясь, что я исчезну. Все внутри замирает, а потом воет от боли, которая острее любой физической. Алексис. Моя крошка. Живая. Прямо здесь, в двух шагах.

— Не плачь, солнышко, — силюсь я сказать твердо, но голос предательски срывается на шепот, полный той нежности, что копилась годами. — Мама здесь. Все будет хорошо.

Шантажист заливается гнусным, носовым смехом. В его смехе нет веселья — только ледяная, выверенная жестокость.

— Лгунья! — выплевывает он слово. — Ничего не будет хорошо! Никогда не было и не будет для тебя, Эстэр. Но я сдержу маленькое обещание: эта лачуга станет вашим семейным склепом. Вы воссоединитесь. Навеки.

Он наслаждается моментом и я вижу в нем не просто злодея — я вижу болезнь. Зависть и злобу, выросшую в чудовище.

— Мой супруг разорвет тебя на части, — бросаю я, но сама чувствую, как леденеет душа. Это не угроза, это молитва.

— Этот супруг? — он ехидно растягивает слова, наслаждаясь своей властью, и театрально отступает в сторону.

Мир рушится окончательно. На полу, в луже грязной воды и крови, связанный, лежит Джодэк. Его лицо — маска из синяков и ссадин, один глаз полностью заплыл. Грудь судорожно вздымается, пытаясь поймать воздух. На моем лице, наверное, написан такой беспомощный ужас, что Кьяри довольно вздрагивает плечами, издавая мерзкое хихиканье.

И часть лачуги, взрывается В громилу рядом врезается раскаленный огненный шар, выпущенный Джодэком в последнем усилии. Воздух наполняется смрадом паленой плоти и диким ревом боли. На чистом, неведомом доселе материнском инстинкте я отползаю к дочери, закрывая своей спиной, ощущая, как ее маленькое тельце дрожит у меня за спиной.

Джодэк! Мой дракон, срывая дымящиеся веревки, с нечеловеческим усилием поднимается на колени. Его единственный зрячий глаз полон одной только ярости и животного желания защитить нас, любой ценой. Он мечет новый шар в Кьяри, но тот лишь презрительно щелкает языком, и водяная сфера, холодная и мерцающая в полумраке, растворяет огонь с шипением. Маг. Высокородный. И он сильнее сейчас. Преступник стягивает с себя капюшон, хотя я и так знаю кто этот больной на голову…

— Ты никогда не был мне ровней, братец! — Кьяри шипит, и в его голосе прорывается давно накопившаяся горечь. — Я истинный наследник нашего отца, хоть и не признанный официально!

Мощный, сконцентрированный поток воды, сбивает Джодэка с ног, бросает его на землю. Его лицо, когда-то, может, и красивое, теперь — маска параноидальной злобы.

— Ты… — хрипит Джодэк, пытаясь подняться, но водяные путы уже сковывают его запястья.

— Я! Всегда я! — кричит Кьяри, с каждым словом пиная лежащего в ребра, в живот, с наслаждением слушая хрипы. — Я — достойный сын! У отца просто не хватило времени признать меня.

Он шагает ко мне, но его речь обращена к Джодэку, это исповедь маньяка:

— Ты тряпка Джодэк, которой бабы вытирают ноги. Сначала кукла- Оцилина, теперь эта! Я узнал о планах отца, поддержал его. Ведь мы с ним так похожи. Я не случайно стал мучителем Эстер. Я доказал отцу, что я его самая близкая кровь из всех. Отец хотел после суда убить девчонку, но она быстро уехала с теткой. Я искал ее, я выполнял поручение отца, пока ты играл в “военного”. А потом узнал от лекаря, что девка на четвертом месяце, а папаша ты — он разражается грубым смехом.

— Отец пожелал доверить воспитание своей внучки мне. И я дождался, когда ты Эстер, расслабишься. Я знаю как нанести удар. Ты оценила? — медленно начиная шагать в мою сторону интересуется он. Я выкрал малышку. Она жила со мной все эти годы! В моем доме. Слушала мои истории. Я был для нее… опекуном.

— Что ты с ней сделал, тварь? — мой голос звучит чужим, низким, из самой глубины ада. Я вспоминаю его “наклонности”, его любовь к чужой боли, и меня физически тошнит.

— Что? — он притворно-невинно поднимает брови, и эта игра в нормальность ужаснее любой ярости. — Ничего особенного. В ней же течет благородная кровь Костэров, хоть и разбавленная. Я просто… наблюдал. Как ты медленно сходишь с ума от потери. Каждый твой неудачный поиск, каждую слезу… я знал о них. Отец был так доволен. Он обещал мне все… признание, титул… но старик умер! Сдох, не выполнив обещания! А я остался ни с чем! С пустыми руками и с этим… — он машет рукой в нашу сторону, — с этим недоделанным семейным счастьем!

В припадке бешенства, когда его безумие достигает пика, он поворачивается к Джодэку. Его пальцы сжимаются, и сгусток ледяной воды, острый как кинжал, направляется к лицу Джодэка, заливая нос, рот, не давая дышать. Я вижу, как тело любимого выгибается в мучительной судороге, как его пальцы скребут землю, как эта борьба ослабевает… и затихает. Рука падает бессильно.

— НЕТ!

Мой крик — хриплый, нечеловеческий, рвущийся из груди, полный первобытного ужаса. В глазах темнеет, и в этот миг я вижу, как Кьяри, с искаженной гримасой “выполненной миссии”, поворачивается к Алексис. Его взгляд пуст.

— А теперь, как и обещал… воссоединение. Сначала она. На твоих глазах.

Он вскидывает руку. Тонкая, смертоносная вуаль воды обволакивает лицо моей дочери, прозрачная пленка, лишающая ее воздуха. Ее глаза, широко раскрытые, смотрят на меня сквозь эту дрожащую пелену. В них с каждой секундой прибавляется страх. И немая мольба о защите.

Нет. Я не позволю нашим жизням оборваться! ЭТОГО НЕ БУДЕТ!

Я не для того ежедневно боролась, не для того каждый день просыпалась с пустотой в груди. Не для того искала ее лицо в каждом ребенке, выцарапывая надежду из лап отчаяния. Я не для того сражалась за наше будущее с Джодэком.

Где-то в глубине, на самом дне души, где хранится моя сломанная, разбитая магия, рвется последняя плотина. Не боль, не страх — чистая, неистовая, дикая любовь. Любовь, которая сильнее любого страха, крепче любой цепи. Она выжигает все на своем пути, поднимаясь из самой сердцевины моего существа, наполняя каждую клетку свистом ветра и силой урагана.

— ОТСТАНЬ ОТ МОЕГО РЕБЕНКА!

Я вскидываю руку не думая, не концентрируясь. Я просто хочу, чтобы он исчез. Чтобы воздух между ним и мной стал стеной, молотом, пустотой.

И он становится.

Воздух в лачуге взрывается беззвучным громом. Невидимая сила, рожденная материнской яростью и волей к жизни, сбивает Кьяри с ног и швыряет его, как тряпичную куклу, в противоположную стену. Раздается тошнотворный, влажный хруст. Его магия гаснет с жалким шипением. Водяная вуаль на лице Алексис рассыпается на капли. Кьяри оседает на пол в неестественной позе и не двигается. Тишина.

Я падаю на колени рядом с дочерью, судорожно, почти грубо обтирая ее мокрое лицо рукавом, ощупывая шею, слушая ее прерывистый, хриплый вдох.

— Мама… — она выкашливает воду, и маленькие ручки цепляются за мой лиф, впиваются в нее с силой, которой я не ожидала. — Я… в порядке.

Детский голосок, настоящий, живой, звучащий не в моих грезах, а здесь, в этой вонючей лачуге, — самый прекрасный звук во вселенной. Она тут же оборачивается, ее взгляд, полный тревоги, ищет за моей спиной. — А он… Папа?

Папа. Это слово падает мне в душу, как тёплый целительный дождь.

Джодэк. Я подползаю к нему, руки трясутся так, что я едва могу прикоснуться. Прикладываю ладонь к его шее под челюсть. Секунда ожидания — вечность. И там… еле-еле, слабо, но прослеживается пульс. Жив.