Оказавшись одна, дрожащими руками вскрываю конверт и бегло читаю текст.

“Сегодня к часу ночи мы намерены получить благотворительную помощь для нашей общей знакомой. Продуктовая лавка Гоэля”

Смотрю на часы — практически полночь. Кажется, шантажисты получают особое удовольствие, наблюдая за моими попытками уложиться в срок при выполнении их требований. Они всегда так: в самый неподходящий момент, когда я почти поверила, что могу быть счастлива.

Что мне делать? Как улизнуть незамеченной на глазах у двух сотен гостей?

Внутри все разрывается на части. Я только что согласилась стать его женой. Только что позволила себе поверить в эту сказку — в блеске золота, под аплодисменты, в его руках, которые кружили меня в танце. А теперь... теперь я должна сбежать. Как вор. Как предательница.

Потому что если я не пойду — мою дочь убьют. Или продадут. Или сделают с ней то, о чем я боюсь даже думать.

Я люблю Джодэка. Боги, как же я его люблю! Эти дни, что мы провели вместе, стали для меня самыми счастливыми в жизни. Он видел меня настоящую — не ту испуганную девочку, не ту взбалмошную бунтарку, а просто меня. И он остался. Он полюбил эту меня.

Но если он узнает про Алексис... если поймет, что все это время я скрывала от него дочь, что я связана с шантажистами, что моя жизнь — это сплошная ложь и борьба за выживание... он отвернется. Я знаю его. Он не простит обмана. Не простит, что я не доверилась ему.

А может, и простил бы? Может, он другой теперь?

Я не могу рисковать. Не могу поставить жизнь Алексис на кон в надежде, что он поймет. Это нечестно — ни по отношению к нему, ни по отношению к дочери.

Я жалею, что сейчас, когда между нами все только начало налаживаться, когда он наконец увидел меня настоящую, эта тайна может все разрушить, но если мне придется выбирать между разбитым сердцем и жизнью Алексис — я выберу дочь. Снова. Как выбирала все эти годы.

Даже если это убьет меня. Даже если после этого во мне не останется ничего, кроме пустоты.

Я не придумала ничего лучше, кроме как сделать вид, что падаю в обморок. Делаю около десятка шагов, чувствуя, как сердце колотится с каждым шагом громче, и валюсь на пол. Падаю неудачно, отбивая локоть, — зато так громко, что ни у кого не остается сомнений в реальности моего обморока.

Гости тут же сбегаются ко мне на помощь. Кто-то встревоженно кричит:

— Позовите маркиза!

— Эстерлина! Пропустите! Эстер! — слышу рядом знакомый голос.

Джодэк пробивается сквозь толпу, аккуратно берет меня на руки и, крикнув “расступитесь”, уносит по лестнице на второй этаж, в спальню. Там, уложив на кровать, он подносит к моему носу флакон с нюхательной солью. Я с трудом делаю вид, будто медленно прихожу в себя от ее резкого запаха.

Недоуменно моргаю, а потом задаю вопрос, хотя ответ знаю заранее:

— Что произошло? Почему я в спальне?

— Ты упала в обморок, — голос у него взволнованный, руки осторожно ощупывают мои виски. — Чувствуешь себя плохо?

— Если честно, сегодня мне что-то дурно. Не хватает воздуха, постоянно кружится голова.

— Так вот чем вызвана твоя бледность и желание подышать свежим воздухом, — приходит к умозаключению Джодэк, сам того не ведая, дает мне подсказку.

Я не стану его переубеждать. Пусть думает, что все действительно так. Мне совестно от того, что я обманываю, но другого выхода я не нахожу.

— Почему ты не сообщила раньше, что скверно себя чувствуешь? — в его голосе слышится легкая досада, но больше — беспокойство.

— Как я могла? Ты устроил бал в мою честь, съехался весь высший свет...

Он прерывает меня поцелуем. Мягким, нежным, таким родным — и от этого на душе становится еще больнее.

— Глупенькая. Ты важнее всего. Сказала бы раньше — я бы тут же свернул бал. Хотя... что мешает мне сделать это сейчас?

Он решительно встает с кровати, и я успеваю схватить его за руку.

— Стой! Если ты сейчас выйдешь к гостям и скажешь, что бал окончен, нас просто не поймут. Оборвут все знакомства, а это чревато последствиями для твоей карьеры. Ты как хозяин бала обязательно должен быть среди гостей. Я просто отлежусь немного. Если станет лучше — спущусь. Мое недомогание не должно омрачать сегодняшний вечер.

По его взгляду вижу — мои доводы его не убедили. Тогда, мысленно проклиная себя за очередную ложь, я произношу самый весомый аргумент:

— Я не хочу, чтобы нашу помолвку связывали с разогнанным балом. Это такое радостное событие... Пусть все веселятся. А я бы поспала, если ты не против.

Он аккуратно перехватывает мою руку, переворачивает ладонью вверх и целует запястье. Потом — нежно в шею. Я закрываю глаза, запоминая это мгновение. Вдруг оно последнее?

— Хорошо, любимая, — шепчет он. — Отдыхай.

Выждав пару минут после его ухода, я вскакиваю с кровати. Время подгоняет, хлещет по нервам, как кнут. Закрываю дверь изнутри на ключ и бросаюсь к шкафу, на ходу расшнуровывая корсет.

Я так и не сказала ему правду. Не рассказала про Алексис. Не призналась, что моя жизнь — это не только он и не только любовь, но и постоянный страх, и долги, и шантаж, и борьба за выживание.

Если он узнает... когда узнает... он возненавидит меня. За ложь. За недоверие. За то, что я не позволила ему помочь.

Но как я могла? Как я могла впустить его в этот кошмар, когда сама едва из него выбираюсь?

Стаскиваю с себя громоздкое платье, запихиваю его в шкаф, надеваю простое, похожее на одежду прислуги. Под низ натягиваю брюки для верховой езды, на плечи накидываю домашнюю шаль. Прежде чем ускользнуть, на всякий случай сооружаю на кровати силуэт из подушек и накрываю его одеялом.

Спальня располагается на втором этаже. Балкон, с которого можно спуститься вниз, выходит на главный фасад — значит, при таком количестве гостей незамеченной не улизнуть. Остается смертельный номер.

Захожу в ванную, гашу свет, чтобы не привлекать нежелательного внимания. Открываю окно, выходящее на боковую часть дома, и всматриваюсь в темноту внизу. По этой стене плетется плотным ковром девичий виноград.

“Ты справишься, — говорю я себе. — Ты делала это ради нее сотни раз. Справишься и сейчас”.

Аккуратно перекидываю ногу, нащупываю сапогом потолще лозу и начинаю спускаться. Все чувства напряжены и оголены до предела. Прислушиваюсь — и к звукам из окна, и к звукам внизу. Продолжаю выбирать, куда поставить ногу, где зацепиться рукой, полагаясь только на ощущения.

Где-то внизу раздается резкий мужской окрик. От неожиданности я теряю контроль всего на долю секунды — нога соскальзывает, и я лечу вниз по стене, отчаянно хватаясь за растение руками. Тонкие лозы обламываются, царапают руки до крови.

“Держись! — кричит внутренний голос.”

Наконец ухватившись за толстую лозу, я останавливаюсь буквально в полутора метрах от земли. С облегчением выдыхаю и поспешно спускаюсь вниз.

Но это только малая часть пути.

Стараясь держаться в тени деревьев у границы поместья, я следую к главной улице. Каждый шорох кажется погоней. Я молюсь, чтобы Джодэк не хватился меня раньше времени. Чтобы не пошел проверять, как я там. Чтобы не увидел пустую постель.

“Прости меня, — мысленно шепчу я. — Прости за эту ложь. Прости, что ухожу. Я вернусь. Обязательно вернусь. Если смогу”.

Едва вдали блещут огни фонарей, я накидываю на волосы шаль, опускаю голову и иду дальше, надеясь поймать извозчика. Приходится почти бежать к началу улицы, где располагаются менее дорогие особняки. Наконец на углу замечаю возницу.

Забираюсь в легкую повозку, расплачиваюсь больше положенного.

— На Вельветовую улицу, пожалуйста. Как можно быстрее.

Едва повозка останавливается у тетушкиного особняка, я быстро бегу внутрь.

Дверь открывает Тривон. Увидев меня, его обычно спокойное лицо приобретает взволнованный вид.

— Госпожа?

— Подготовьте мне коня! Немедленно! — кричу я, уже удаляясь в кабинет за деньгами.

Верный помощник отдает распоряжения и возвращается ко мне, застав за нервным утрамбовыванием денег в шляпную коробку.

— Позвольте мне, — деловито отстраняет меня от этого занятия и перехватывает инициативу. — Что с вами случилось? Вы ранены.

— Что? — растерянно переспрашиваю я.

— На вашем лице рана, госпожа. И руки кровоточат. — Его голос становится ледяным. — Маркиз причинил вам боль?

— Неужели вы полагаете, что маркиз смог бы причинить мне такой вред? — вытираю разодранным рукавом кровь с лица. — Должно быть, я поцарапалась, когда сорвалась с винограда, пытаясь тайно сбежать из поместья.

Тривон продолжает заниматься делом, но, зная, что я наблюдаю за ним, вопросительно приподнимает бровь.

— Я получила письмо от похитителей. Прямо на балу.

Я лезу к корсету, чтобы достать и показать письмо — и в ужасе замираю. Я так спешила, расшнуровывая корсет, что напрочь забыла про письмо, спрятанное под ним. Должно быть, оно лежит у шкафа. А при самом хорошем исходе — я затолкала его внутрь вместе с пышными юбками.

“Все пропало, — проносится в голове. — Если Джодэк его найдет... если прочитает…”

Ладно. Думать об этом сейчас совершенно нет времени. Будь что будет.

Заметив, что дворецкий защелкивает крышку шляпной коробки, я хватаю потяжелевшую ношу за атласные ручки, но тут же перехватываю поудобнее — боюсь, что легкая ткань не выдержит груза.

Сев на скакуна, я во весь опор мчусь в трущобы. Ветер свистит в ушах, слезы застывают на щеках. Я не чувствую холода, не чувствую боли от царапин — только одну, главную, колющую в самое сердце: “Успеть. Ради нее. Ради Алексис”.

Оказавшись в малознакомом районе, перехожу на шаг. Где-то вдалеке звон колокола знаменует наступление часа ночи. Начинается мелкий дождь, он приглушает зловоние захолустных улиц, но не заглушает стук моего сердца.

Продолжаю медленно двигаться на лошади, кручу головой по сторонам, высматривая злополучную лавку. Спросить не у кого — в такое время бедняков на улицах почти нет. Все уставшие, пропустившие по кружке драконьего эля, уже спят под своими крышами.

— Вам лучше спешиться, графиня, — раздается голос из темноты, и мужская фигура отделяется от стены.

Я спешиваюсь. Крепко прижимаю коробку к себе одной рукой, другой наматываю уздечку на деревянный столб.

— Деньги, — делает шаг в моем направлении шантажист.

— Нет, — отвечаю тверже, чем чувствую. — Сначала покажите мне ее. Я хочу удостовериться, что она жива. Иначе это будет в последний раз. Я устала жить в неведении.

— Ранее я обозначил, что ваша дочь в порядке. Дал медальон с локоном, письмо, написанное ею. Разве этого недостаточно?

— Нет! — мой голос срывается. — Это все косвенные доказательства!

Мужчина громко, раздраженно выдыхает.

— Что ж, графиня... на вашу удачу, я сегодня не один. — Затем громко кричит — Мольер!

— Посмотрите туда, в переулок, — он отходит в сторону, уступая мне проход, и становится за спиной.

Узкий темный переулок — каких-то пять, может шесть шатких развалюх — отделяют меня от мужчины, сидящего с маленькой фигуркой на коне.

На мужчину я не обращаю внимания. А на ребенка, облаченного в плащ с глубоким капюшоном, смотрю с замиранием сердца.

Незнакомец стягивает капюшон с малышки — и копна белых волос рассыпается по ее плечам. Они словно маяк блестят в лунном свете.

— Миллорд? — раздается тонкий детский голосок. — Это вы?

Это она.

Это моя дочь!

Я рвусь вперед, бросая в грязь коробку с деньгами, но шантажист перехватывает меня, крепко прижимает к себе, закрывая рот рукой.

— Скройтесь! — кричит он, и седок срывается с места, растворяясь с моей дочерью в веренице захолустных улочек.

Я пытаюсь сопротивляться, борюсь словно дикий зверь, желая вырваться — но безуспешно. Слезы застилают глаза, из зажатого рта вырываются глухие, отчаянные стенания.

— Очаровательное дитя, не правда ли? — раздается зловещий шепот у самого уха. — Надеюсь, теперь у вас будет желание платить. Будущая маркиза Костэр.

Он отпускает меня. Груз осознания давит так, что я не удерживаюсь на ногах — падаю в грязь на четвереньки. Дышать нечем. Мысли рассыпаются.

“Он знает. Знает про помолвку. Значит, следит за мной. Или за Джодэком. Или за нами обоими. Они никогда не отпустят. Никогда”.

Алексис была так близко. Я видела ее. Слышала ее голос. И снова потеряла.

— Лина! — раздается оглушительный крик в самом начале улицы.