— Проснись, бриллиантик, — распевно звучит знакомый голос у самого уха, пробиваясь сквозь густую пелену забытья.

Я с трудом разлепляю веки. Надо мной склоняется Гросс — его лицо немного взволнованно, хотя он пытается это скрыть. Первое желание — понять, где я. Оглядываю комнату, игнорируя друга. Белый потолок с лепниной, стены, выкрашенные в глубокий темно-синий, камин, облицованный бело-синей плиткой, огромная кровать с золотыми парчовыми подушками и шелковым бельем такого же цвета... Гостевая спальня в мужском клубе.

— Что произошло? Как я здесь оказалась? — Голос хриплый, чужой. Пытаюсь вспомнить последние мгновения перед тем, как провалиться в темноту. Та лачуга, похитители, их угрозы, а потом — чьи-то сапоги... И все.

— Стоит поблагодарить твоего дворецкого, — Гросс усаживается в кресло напротив, и в его голосе проскальзывают нотки раздражения. — Он не стал дожидаться твоих указаний, а сразу отправил посыльного ко мне, передал, куда и зачем ты уехала. Я отправил ребят на поиски, дорогуша. Они нашли тебя в полубредовом состоянии в самом злачном районе города. Это полный провал, графиня.

Я отворачиваюсь к стене, чувствуя, как к горлу подкатывает горький ком. Провал. Если бы он только знал, насколько все провально.

— Я знаю, ты никогда не поймешь моих действий, — голос срывается, но я заставляю себя говорить. — Но я должна была ехать. Немедленно. Они угрожали Алексис.

— Сколько? — ледяной тон режет воздух.

— Что? — не понимаю я.

— Сколько они потребовали в следующий раз? И сколько времени дали?

Смотрю на него и вижу в глазах Гросса не злость, а усталую обреченность. Он знает, что я скажу. И от этого еще горче.

— Сто восемьдесят тысяч. Через неделю.

Тишина повисает в комнате, густая и тяжелая. Гросс молчит, но по лицу видно: он просчитывает варианты, ищет выход, которого нет.

— Что ты намерена делать, Эстерлина? — наконец спрашивает он безучастно.

Внутри все сжимается. Я смотрю на него с последней надеждой, хотя уже знаю ответ.

— Я знаю, ты не даешь в долг никому, — шепчу, боясь спугнуть эту призрачную возможность. — Но может, для меня сделаешь исключение?

— Нет. — Коротко, жестко. — Дашь слабину один раз — будут пользоваться бесконечно.

— Тогда... — мысли заметались, цепляясь за соломинки. — Может, продать особняк в районе Тэйтуро? Но за неделю это невозможно... Может, ты купишь его? Тебе же он всегда нравился...

— Нет.

Каждое “нет” — как удар хлыста. Я чувствую, как внутри закипает раздражение пополам с отчаянием.

— Значит, ты никак не поможешь? Потому что считаешь все это глупостями?

— Помогая в прошлый раз, я предупредил: это последний раз. Я держу слово.

Гросс встает, подходит к окну, заложив руки за спину. Я смотрю на его широкую спину и чувствую себя бесконечно одинокой.

— Клуб приносит около тридцати тысяч в неделю, — говорю я в пустоту, просчитывая вслух. — На счету у меня осталось примерно пятьдесят. Восемьдесят уже есть. Остается найти еще сто. Даже если продать все украшения — больше сорока не выручить.

Я закрываю лицо ладонями. Сто тысяч. Где взять сто тысяч за неделю? Это невозможно. Совершенно невозможно.

Гросс медленно поворачивается. В его глазах — холод, но за ним я различаю боль. Боль за меня.

— Тебе тяжело и страшно от сознания собственного бессилия, — говорит он тихо. — Но разве я не предупреждал? Разве не говорил, что дальше будет только хуже? Посмотри на себя, Эстерлина. Из сияющей нессы ты превратилась в тень. Выглядишь ужасно, падаешь в обмороки от истощения. Твои финансы истощены, ты продаешь остатки имущества — и лишь быстрее катишься в пропасть. Ты готова поставить на кон все, но им всегда будет мало.

Каждое слово вонзается в грудь, но я не могу возразить. Потому что это правда.

— Пора остановиться, — продолжает он. — Я понимаю: ты будешь бороться до последнего. Но от этого только страшнее. Когда у тебя не останется ничего, кроме собственного тела... на что ты пойдешь?

Мы молчим. Оба знаем ответ. Я чувствую, как по щекам текут слезы — злые, бессильные.

— Я что-нибудь придумаю, — бормочу себе под нос и резко встаю с кровати.

Голова идет кругом, пол уходит из-под ног, и я уже лечу в пустоту, но Гросс подхватывает меня в последний момент. Его руки сильные, надежные, но сегодня они не спасают.

— Тебе нужно отлежаться, — говорит он, усаживая обратно. — Ты истощена. Прикажу принести поесть.

— У меня нет времени на пустое лежание, — пытаюсь возразить, но голос звучит жалко.

— Тогда можешь спуститься вниз, — в его тоне появляются язвительные нотки. — Там, между прочим, маркиз Костэр. Хочешь с ним встретиться?

Я замираю. Джодэк. Здесь. Сердце пропускает удар.

— Я так и думал, — усмехается Гросс и выходит, оставляя меня одну.

Я падаю на подушки и смотрю в потолок. Мысли мечутся, как бешеные. Сто тысяч. Неделя. Алексис. И там, внизу — он. Дракон, которого я люблю и ненавижу одновременно. Дракон, который, возможно, никогда не узнает правды. Который, скорее всего, не поверит, даже если узнает.

Может, когда выйдет статья Алекса... Может, тогда Джодэк поймет? Или окончательно возненавидит?

Я закрываю глаза и вижу его лицо. Такое близкое тогда, в моей спальне. Его губы на моих, его руки, скованные цепями, но такие горячие... А теперь он здесь, внизу, и между нами — пропасть из недоверия, лжи и чужих интриг.

Мне хочется спуститься. Просто взглянуть на него. Убедиться, что с ним все в порядке. Но что я скажу? “Прости, что приковала тебя цепями, но у меня были причины”?

Глупая. Безнадежная.

Я поворачиваюсь на бок, поджимаю колени к груди и даю волю слезам. Они текут ручьями, заливая подушку, и вместе с ними утекают последние силы. Но где-то глубоко внутри, на самом дне отчаяния, теплится крошечный огонек.

Я не сдамся. Ради Алексис. Ради себя. Ради того, чтобы однажды посмотреть в серые глаза Джодэка и сказать правду.

Даже если он не поверит.