— … может, чай? Доброе утро, благородная несса, может, заварить вам чай?

Кажется, этот женский голос задает мне вопросы уже не в первый раз, но сознание цепляется за реальность с трудом. Я пытаюсь сообразить, кто меня зовет, как вдруг по глазам бьет ослепительный солнечный свет. Я жмурюсь изо всех сил и инстинктивно потягиваюсь, пытаясь отвернуться от источника беспокойства. Но тело не слушается — я с глухим стуком падаю на пол и мгновенно распахиваю глаза.

Замешательство — вот первое, что я чувствую. Сердце пропускает удар, а затем начинает колотиться где-то в горле. Я не в своих покоях.

Вокруг — чужие стены, высокие шкафы с книгами, тяжелые портьеры. Малая библиотека. Или чей-то кабинет. Как я здесь оказалась? Я лихорадочно пытаюсь вспомнить хоть что-то, при этом изо всех сил стараясь не выдать испуга на лице. Нельзя показывать слабость. Никогда. Особенно здесь.

После ужина… да, точно. Ужин прошел без маркиза — он куда-то уехал по делам, и я испытала невыносимое облегчение. Я отправилась спать в свою спальню, переоделась, легла в постель… А дальше — провал. Только обрывки, только тени.

Алексис.

В груди все сжимается в тугой болезненный узел. Моя девочка. Мне снова снилась дочь. Я бежала за ней сквозь бесконечные, запутанные лабиринты, сквозь чужие коридоры, задыхаясь, падая, но так и не смогла догнать. Не смогла вернуть. Сердце до сих пор бешено колотится, на лбу выступает холодная испарина.

О, нет. Только не это. Только не снова.

Меня накрыло приступом лунатизма. Второй раз за последние три месяца, хотя я наивно убедила себя, что все закончилось, что я здорова, что могу быть спокойна. Именно поэтому я так легко согласилась на этот безумный план — приехать в логово врага и под его носом свести Адриана с Герминой. Я не учла одного: мое тело и разум до сих пор предатели.

— Несса? — голос горничной звучит обеспокоенно, и я с ужасом осознаю, как глупо, должно быть, выгляжу. Она смотрит на меня с плохо скрываемым недоумением, и я прекрасно понимаю почему.

Я стою посреди общей комнаты в одной тонкой исподней ночнушке. Без халата. Без тапочек. Растрепанная, испуганная, жалкая.

Позор. Какой позор!

— Я… хотела выбрать книгу, чтобы почитать перед сном, — говорю первое что приходит в голову. Слова вылетают фальшивые, неуклюжие. — Видимо, села на диван, задумалась и уснула. Глупо вышло.

Горничная вежливо кивает, но я вижу этот взгляд — оценивающий, цепкий. Она не верит ни единому моему слову. Интересно, какие слухи обо мне ходят среди прислуги? Что я сумасшедшая? Распутная? Или то и другое вместе?

— Принесите мне кофе в спальню, хорошо? — прошу я, натягивая на лицо улыбку от которой сводит лицо.

Пытаюсь встать. Голова кружится и раскалывается так, что перед глазами плывут темные пятна. Со второго раза удается подняться, но горничная, конечно, замечает и эту мою слабость.

Наконец я выскальзываю из библиотеки и спешу пересечь холл, молясь всем богам, чтобы никто больше не увидел меня в таком виде. Сердце грохочет где-то в ушах. Справа слышится шум — слуги вот-вот появятся. Подхватив подол тонкой ночнушки, я почти бегу к лестнице, мечтая только об одном — скорее добраться до спальни, закрыть дверь и спрятаться от всего мира.

Лестница. Ступени. Я почти спасена. Уже на верхней площадке оглядываюсь назад, чтобы убедиться, что никого нет, и в этот момент врезаюсь в кого-то с такой силой, что отлетаю и плюхаюсь на пол.

Удар от падения отдается в копчике острой болью, но я даже не чувствую ее. Потому что первое, что я вижу перед собой — начищенные до блеска сапоги для верховой езды.

Дорогие. Мужские. Убийственно знакомые.

Я замираю. Внутри все обрывается.

Медленно, словно в кошмарном сне, поднимаю взгляд выше. Выше. И встречаюсь с глазами, которые когда-то любила больше жизни.

Маркиз Джодэк Костер. Собственной персоной.

Тишина повисает такая густая и тяжелая, что ее можно резать ножом. Воздух между нами плавится от напряжения. Мой бывший муж смотрит на меня сверху вниз с ледяным, бесстрастным выражением лица. А потом его взгляд опускается ниже, скользит по моей ночнушке, по моим босым ногам, по растрепанным волосам — и наполняется таким презрением, меня будто окатывают ледяной водой.

— Ходила ублажать очередного слугу? — наконец произносит он.

Эти слова звучат как пощечина. Как удар под дых. Как плевок в душу.

В первую секунду я проваливаюсь в прошлое. Я снова та девушка десятилетней давности — несправедливо оболганная, униженная, растоптанная. Та, что не знала, как защититься, и только молча глотала слезы. Во мне вспыхивает знакомая, тошнотворная смесь стыда и боли.

Но лишь на секунду.

А потом приходит гнев. Обжигающий, спасительный, дикий. Как он смеет? Как он смеет снова смотреть на меня так, словно я мусор под его ногами? Словно это он — невинная жертва, а я — воплощение порока?

Меня подмывает сказать ему что-то ужасное. Сделать больно. Доказать, что я хуже, чем он думает. Пусть это и неправда. Пусть внутри я разваливаюсь на куски — снаружи я буду смеяться.

— А что такого? — я встаю, грациозно, насколько это возможно в задравшейся почти до бедер ночнушке. Одним движением одергиваю тонкую ткань, вскидываю подбородок и смотрю ему прямо в глаза. С вызовом. — У каждой женщины есть свои потребности. Вот только не каждый мужчина способен их удовлетворить.

Его лицо темнеет. Челюсть сжимается так, что желваки ходят под кожей. Он делает шаг ко мне, и я чувствую исходящую от него опасную, звериную энергию.

— Нет, Эстерлина, — его пальцы больно впиваются в мое запястье, сжимая до хруста. Голос низкий, тихий, что мороз идет по коже. — Под моей крышей подобного не повторится. Свое потасканное тело будешь выставлять в другом месте. Если я еще раз увижу нечто подобное… если ты посмеешь хоть немного опорочить мою репутацию…

Он сжимает руку еще сильнее. Я чувствую, как кости ноют под его хваткой, но не позволяю себе даже поморщиться.

— Я тебя уничтожу, — он чеканит каждое слово, впиваясь в меня взглядом. — Сотру в пыль. Поняла?

Я смотрю на него. На этого мужчину, которого когда-то любила так сильно, что это чувство едва не убило меня. На того, кто поверил грязным слухам, не дав мне шанса оправдаться. На того, кто легко вышвырнул меня из своей жизни.

В горле стоит ком. Глаза щиплет от предательских слез, которые я не имею права пролить. Не перед ним.

Я лишь кротко киваю. Это единственное, что я могу сделать, чтобы не разрыдаться прямо сейчас.

Он отбрасывает мою руку, словно прикосновение ко мне отвратительно. Сжимает свою могучую ладонь в кулак и, не оглядываясь, уходит вниз по лестнице.

А я стою и смотрю ему вслед, пока его шаги не затихают.

Только тогда я позволяю себе добежать до спальни.

Влетаю в комнату, захлопываю дверь и с разбега падаю на кровать. И тут прорывает. Рыдания душат меня, вырываются из груди с хрипом и болью. Я плачу — громко, некрасиво, навзрыд. В этих слезах все: злость на прошлое, которое никак не отпускает, обида надракона, который растоптал мое сердце, и главное — злость на себя. На собственную глупость. На то, что спустя десять лет он все еще может сделать мне больно.

Десять лет. Целая жизнь. Я так старалась убедить себя, что ненависть выжгла все чувства к Джодэку Костеру. Что он для меня никто. Пустое место. Но если это так, почему тогда его слова ранят до сих пор? Почему внутри все переворачивается от одного его взгляда?

Я лежу на спине, опустошенная, выжатая досуха. Слезы высохли, осталась только тупая, ноющая пустота в груди. Немигающим взглядом смотрю в центр балдахина над кроватью.

Балдахин.

Тяжелая, расшитая золотом ткань. Такая знакомая.

— Видимо, их семья очень любит эти никчемные портьеры над кроватью, — шепчу я в тишину собственным мыслям. — Они практически такие же, как те, что были в моей спальне десять лет назад.

Острый, как лезвие, холодок пробегает по позвоночнику.

А может, это они и есть?

Медленно, словно во сне, я протягиваю руку и касаюсь края тяжелой ткани. Пальцы гладят знакомое шитье, и прошлое накрывает меня с головой, унося в глубины воспоминаний, из которых нет выхода.