Лилия

Я обняла Мейбл, слезы навернулись на глаза, когда я поцеловала ее пушистую голову.

— Будь умницей, — прошептала я, прежде чем посадить ее в переноску.

Ройал осторожно взял ее и пробормотал:

— Лилия, я о ней позабочусь. Буду охранять ее ценой своей жизни.

Не в силах вымолвить ни слова, я кивнула, когда он вышел, и дверь тихо захлопнулась.

Ее больше не было.

Я бросилась к окну и выглянула. Верный своему слову, Ройал аккуратно поставил переноску на пассажирское сиденье фургона, обошел капот и запрыгнул за руль. Я смотрела, пока задние фары не растворились в темноте.

С прерывистым вздохом я обернулась и увидела Райкера. Он стоял в изножье кровати, не отрывая взгляда от экрана телефона.

Я тихо подошла, положила руки ему на плечи и почувствовала напряженные мышцы под ладонями.

— Я так не хотела ее отсылать, — сказала я голосом едва громче шепота, похожим на детский.

— Я знаю, — ответил он.

Затем я скользнула руками вниз по его предплечьям, прижалась щекой к его спине и расплакалась.

Он повернулся и обнял меня, пока я рыдала ему в грудь. Он не сказал ни слова — просто сжал меня так сильно, что мне показалось, у меня треснут ребра, и я не хотела, чтобы он когда-нибудь меня отпускал.

Когда худшее осталось позади, он приподнял мое лицо за подбородок.

— Мы справимся, знаешь ли, — сказал он.

Я хотела ему верить, но мой голос прозвучал глухо и надломленно:

— Я в этом не так уверена.

Он смахнул слезы с моей щеки большим пальцем.

— А я уверен.

Слова повисли в воздухе — нелепые и невозможные. И... именно те, что были мне нужны.

Мы больше не теряли времени. Райкер схватил сумку и повел меня в ванную. Распахнув окно, он выдавил москитную сетку, подхватил меня и вытолкнул наружу ногами вперед, а затем спрыгнул следом.

«Приус» ждал прямо под окном, его багажник уже был набит припасами.

Он завел машину еще до того, как я успела сесть.

— Пристегнись, — бросил он, сдавая назад. Батареи было достаточно, чтобы отъехать от мотеля без единого звука.

Я вцепилась в вещевой мешок, как в спасательный круг. Мы ехали всю ночь.

Чем дальше мы уезжали от маленького городка, тем тише становилось между нами. Когда солнце ударило по приборной панели, я увидела, насколько он устал — новые морщинки на лице, тени под глазами.

— Поменяемся? — предложила я хриплым от недосыпа голосом.

Он покачал головой.

— Я поведу.

Я кивнула и смотрела, как свет собирается на деревьях, превращая каждую сосновую иголку в золото.

Где-то после полудня «Приус» плавно остановился на гравийной обочине глубоко в лесу.

Райкер заглушил мотор и прислонился лбом к рулю. Долгое время он молчал, и я потянулась к нему, очертив пальцем крошечный шрам в форме полумесяца за его ухом. Именно в этот момент я осознала, что до ужаса боюсь его потерять.

Наконец он поднял голову, жмурясь от дневного света, и в уголках его губ мелькнула тень улыбки.

— Прогуляемся? — сказал он.

Мы вышли, и он открыл багажник. Все уже было готово, но он быстро осмотрел содержимое. Оставшись довольным, мы закинули рюкзаки на плечи и двинулись по заброшенной тропе. Тишина между нами теперь была пропитана не страхом, а ожиданием. Это была хорошая тишина. Возможно, полная надежд.

Через час мы взобрались на хребет, за которым открылось черное, как стекло, озеро, окруженное соснами и заснеженными вершинами гор.

— Знал я одного парня, у которого тут было местечко, — сказал Райкер, кивком указав на потрепанный дом в форме шалаша, наполовину скрытый за деревьями. — Мы тут проводили секретные тренировки. Вне сети, без координат.

— Ты уверен, что тут нет медведей? — спросила я, оглядывая деревья.

— Будем надеяться, что нет. Но если есть, — он похлопал по рюкзаку, — на этот раз у нас есть перцовый баллончик.

Мы продрались сквозь заросли ежевики и обнаружили, что дверь не заперта. Внутри было пусто: ни водопровода, лишь одна раскладушка, полки с консервированной фасолью и одинокая коробка дешевого красного вина. Была дровяная печь, куча поленьев и терраса с видом на воду, от которого весь мир вокруг, казалось, замирал.

— Деревенский стиль, — сказала я, шутя лишь наполовину.

Он рассмеялся — глубоко, всем телом, звуком, которого я не слышала уже несколько дней.

— Всяко лучше мотеля, да?

Я бросила рюкзак на пол и вышла на террасу, вдыхая запах озера и хвои. Перекличка гагар над кристально чистым озером смыла мое напряжение. Когда он подошел сзади и обнял меня за талию, я больше не была на взводе. Я прислонилась к нему и позволила тишине дикой природы окутать меня.

Остаток дня мы провели в объятиях друг друга на раскладушке, просто отсыпаясь.

∞∞∞

В следующие несколько дней Райкер научил меня разводить огонь с помощью огнива и ворса из сушильной машины, который он прихватил в прачечной мотеля. Он показал мне, как ловить сомов на крючок с одним зернышком кукурузы. Мы жарили рыбу на палочках и ели прямо руками, и какая-то первобытная часть меня приходила в восторг от этой простоты. Впервые со времен школьной экскурсии в океанариум я не оглядывалась через плечо в поисках врагов, чьих имен я даже не знала.

Когда солнце раскрасило озеро розовым цветом, я заметила, что Райкер сидит у кромки воды, подтянув колени, и смотрит на отражение неба. Я нашла чистую пустую бутылку и наполнила ее вином из коробки, захватила спальный мешок и, оставив дом позади, прошлепала по сосновым иголкам к террасе, чтобы сесть рядом с ним.

— О чем задумался? — спросила я, протягивая ему вино.

Он сделал глоток, вытер рот тыльной стороной ладони и вернул бутылку мне.

— Думаю о том, что мне здесь нравится. С тобой. — Он помолчал. — Даже если за нами гонится весь мир.

Я отпила из бутылки.

— Думаешь, они придут?

— Такие люди не из тех, кто сдается, — сказал Райкер, не отрывая взгляда от горизонта. — Но мы их переждем.

Я поставила бутылку и прижалась плечом к его плечу.

— Я стреляю как дерьмо, — призналась я, — но если ты дашь мне пару ножниц, возможно, я смогу вырезать пару-тройку коленных чашечек.

Он рассмеялся, и этот звук был подобен чистому солнечному свету.

— Принято к сведению, — сказал он, а затем повернулся и поцеловал меня — мягко и медленно, словно у нас было все время мира.

Мое сердце заколотилось, когда я осознала, что, возможно, я не просто убегала от опасности. Возможно, я бежала к чему-то, чего никогда не позволяла себе иметь.

Мы занимались любовью на шершавых досках террасы. Его руки были осторожными и полными обожания. Губы исследовали каждый дюйм моей кожи, словно он запоминал ее всеми своими чувствами. После этого мы забрались в спальный мешок, и я провела пальцем по его груди.

— Ты когда-нибудь жалел об этом? Жалеешь, что встретил меня?

Он накрыл мою руку своей и прижал ее к своему сердцу.

— Никогда, — прошептал он.

А утром мы все еще были там, все еще вместе, и не было ничего, кроме шума ветра в деревьях и плеска воды о берег. Я чувствовала, что мир все еще охотится на нас. Но сейчас, в этом маленьком кармане одолженного времени, это не имело значения.

Мы приготовили блинчики на костре и съели их на маленьком крыльце. А когда он заметил кролика в кустах, он указал на него мне, сияя такой гордостью, будто только что открыл электричество.

Перевалило за полдень, когда набежали тучи, и Райкер растопил дровяную печь. Дождь лил стеной. Я сидела напротив него, подтянув колени к груди, закутавшись в его выцветшую фланелевую рубашку. Я носила в сердце вопросы, словно занозы, но мысль о том, чтобы задать их, всегда казалась предательством хрупкого мира между нами. И все же, после ужина — риса, остатков банки черной фасоли и горсти вяленого мяса — я смотрела, как он с педантичной тщательностью моет миски, его руки были уверенными и твердыми, и я почувствовала непреодолимое желание узнать правду.

— Можно тебя кое о чем спросить? — Мой голос едва перекрыл треск сосновой смолы в печи.

Райкер замер с миской в руках. Он не поднял глаз, продолжая смотреть на воду.

— Можешь спрашивать о чем угодно, что пожелает твое сердце, милая.

Я крепче обняла колени.

— Почему ты этим занимался? Ну, наемничеством. Это было... просто из-за денег?

Он закончил ополаскивать миску, поставил ее в сушилку, затем оперся руками о столешницу и наклонился вперед, опустив голову, словно прислушиваясь к какому-то далекому звуку, который слышал только он. Пауза затянулась, и я испугалась, что он не ответит.

Затем, не оборачиваясь, он произнес:

— Ты когда-нибудь проводила ночь, прячась под кроватью, потому что человек, который должен тебя любить, не может решить, хочет ли он обнять тебя или сломать тебе руку?

Этот вопрос ошеломил меня.

— Нет, — тихо призналась я.

Он кивнул, наполовину самому себе.

— А я да. — Он замялся, словно не был уверен, хочет ли продолжать, но затем сделал судорожный вдох и сказал: — Наша мать любила джин и была полна ярости. Никогда не бросала пить, даже после того как отец ушел — собственно, поэтому он и ушел. По какой-то причине она всегда срывалась на мне, а не на Ройале. Я рано понял, что никто не придет на помощь, даже чтобы проверить синяки.

Между нами повисла тишина. Я хотела подойти к нему, взять за руку, но чувствовала, что ему нужно рассказать всю историю до конца, прежде чем я вмешаюсь. Он продолжал ровным голосом, без горечи, словно репетировал это миллион раз.

— К шестнадцати годам я спал на парковых скамейках и дрался с любым, кто был достаточно глуп, чтобы дать мне повод. В колонии для несовершеннолетних встретил вербовщика, который сказал, что армия оплатит мне аттестат о среднем образовании. Я решил, что зарабатывать на жизнь тем, что в тебя стреляют, звучит лучше, чем ждать, пока тебя убьют во сне.

Он тяжело опустился на стул напротив меня, уперев локти в колени.

— Я был хорош в этом. Слишком хорош. Меня перевели в спецназ, потому что я мог раствориться в любой толпе и перенять любой навык, увидев его лишь однажды. То, как я мог менять обличье и забывать, кто я такой, казалось магией.

Он прочистил горло, словно слова сдирали кожу во рту.

— После службы вариантов остается немного. Ройал подписался к команде, которая выполняла грязную работу для тех, у кого были деньги. Я последовал за ним, потому что... — Он замолчал.

Я закончила за него:

— Потому что он твоя семья.

Райкер посмотрел на меня. Внимательно посмотрел.

— Это единственное, чего я когда-либо хотел.

Мы сидели в тишине. Единственным звуком было потрескивание дровяной печи и завывание ветра, бьющегося в окна. Я потянулась через стол, взяла его руку обеими своими и крепко сжала.

— Спасибо, что рассказал мне.

Он сжал мои пальцы в ответ, его голос звучал хрипло.

— Я хочу быть лучше ради тебя, Лилия. Не просто парнем, который знает тысячу способов убить человека или может месяц прожить на банке фасоли. Просто... лучше.

Я покачала головой, на губах дрожала улыбка.

— Тебя уже более чем достаточно, — сказала я. — И если это имеет значение, у меня тоже никогда не было настоящей семьи. Отец ушел еще до моего рождения, мама умерла, когда мне было три, и мы оказались в приемной семье.

Он молча сидел и смотрел на меня, пока я продолжала.

— Взрослея, я с головой уходила в каждую книгу, которую могла найти. Каждый день после школы я пряталась в городской библиотеке и притворялась, что живу в одной из тех больших и счастливых семей из историй.

— Они переоценены, — сказал Райкер, сквозь его голос пробился намек на смешок.

— Теперь я это знаю, — ответила я. — Но я знаю и каково это — хотеть кому-то принадлежать. Или чему-то. — Тут я остановилась, не доверяя себе говорить дальше.

Он улыбнулся, глядя на меня снизу вверх. В его глазах появился тот самый теплый и опасный блеск, когда он произнес:

— Теперь ты принадлежишь мне. Даже если сбежишь, я пойду за тобой.

Я рассмеялась и сказала:

— Я не сбегу.

И я говорила искренне.