Часть первая
Двукратный император
Я могу управлять Россией, но не могу управлять собой.
(Пётр I Великий) [1]
Глава первая
В которой Пётр получает письмо, которое не должен был получить
Петроград. Зимний дворец. Кабинет императора
5 сентября 1917 года
Время скорби прошло. Нет, Пётр в душе очень даже сожалел, что не смог поехать на похороны соратника в Москву. А сам вспомнил тот переполох, который вызвало покушение на царский поезд в столице. И новость о смерти молодого царевича Алексея (который также не успел короноваться и стать императором). И та буря, которая поднялась в остатках Государственной думы, где кое-кто даже рискнул подумать, что можно снова выдвинуть требование об ответственном правительстве и высказать решение думцев отпустить замаранных в государственный переворот по самые уши депутатов. И даже поднять вопрос о депутатской неприкосновенности. И всё это ровно до тех пор, пока кавалеристы и самокатчики не оцепили здание, где думцы проводили свое импровизированное заседание и на которое явился великий князь, а теперь уже император Всероссийский Михаил II Александрович. Явился он не один, а в сопровождении полутора сотен казачков из его Дикой дивизии. Один из депутатов-кадетов попробовал вытащить револьвер, но получил справно прикладом по зубам и прилег отдохнуть на самое основание российской демократии: грязный и заплеванный пол. После чего присяга членов Государственной думы пошла на удивление быстро и дружно. Впрочем, для императора Михаила это была чистая формальность –всё-таки Думу-то распустили. До следующих выборов, дату которых не назначили. Но… таким маневром Пётр решил подстраховаться и легитимировать восхождение на трон Михаила, в первую очередь, для западных наблюдателей из всяких там посольств и представительств.
Дорогу от Николаевского вокзала ко дворцу Пётр не запомнил. Он в авто как-то сумел от всего отключиться, и лишь когда подъехали к одному их подъездов Зимнего дворца, пришел в себя. Зайдя в кабинет, бросил шинель на руки адъютанта, а фуражку — на стол, смахнув с него чернильницу-непроливайку, которая тут же оставила на ковре несколько фиолетовых пятен. Так-то она не пролилась, но всё равно пакостей наделала. Впрочем, государь на это внимания не обратил. Подошел к бару, из графинчика налил себе водки, ровно одну пузатую рюмку, но до краев. И махом выпил, не закусывая. «Это не пьянства ради, а как лекарство, ибо нет ничего страшнее одиночества!» — сказал про себя. Рука дернулась было налить второй раз, но тут Пётр отвесил себе мысленно оплеуху и оставил бар в покое. Чувство одиночества всё так же продолжало давить, но, кажется, стал соображать чуть получше. Глянул на часы. Доклады о положении на фронте будут в шесть часов вечера. Так что будет время еще привести мысли в порядок.
— Сергей Петрович! Извольте приказать сообразить нам чаю. И составьте мне gezelschap[2]. Прошу вас.
Полковник Зыков, которого государь взял адъютантом, происходил из дворян Ярославской губернии. Закончил Тверское кавалерийское училище, в Русско-японской участвовал в качестве сотника Амурского казачьего полка, там же заслужил Георгия четвертой степени. Ко мне попал после ранения, командовал на фронте Текинским конным полком, в боях мировой бойни заработал Георгия третьей степени! Несмотря на то, что немного старше Михаила[3] по возрасту, с Петром они как-то живо сошлись характером. Вот и сейчас Сергей Петрович не обратил внимания на голландские словечки, которые иногда прорывались у государя-императора, хотя, вроде бы, Михаил в Голландии не бывал и голландский не изучал. Правда, попадались и немецкие выражения, порой довольно крепкие! Но тут такое дело: мало ли что великому князю приходилось изучать? Чем больше языков ты знаешь, тем проще тебе общаться со всякими разными представителями всяких там держав, которые к нам так и липнут: кто с дружбой, кто с обманом, кто фунт лиха в кармане везет, кто фигу. Так что на каком языке брякает что-либо император — по фигу, его личное дело!
Расположились за чайным столиком в кабинете. Пётр достал любимую короткую глиняную трубку, которую набил крепким голландским табаком (предпочитал его английскому) и густо так, со знанием дела, задымил, Пользуясь благоволением государя, свою простенькую казацкую трубку, вырезанную из орехового дерева, раскурил и Зыков. А тут и подали чай. Пётр предпочитал красный китайский, крепкий и душистый, да и заваривали его (по особой просьбе) настолькокрепким, чтобы с одного глотка прочищал мозги шибче кофея. На поданные к чаю нарезанные кружочки лимона, присыпанные сахарной пудрой, посмотрел несколько недоуменно. Эту моду на лимонную добавку никак не принимал. Мог иногда долить в чай сливок, вот и кувшинчик с оными, это да. А делать горький напиток еще и кислым… зачем? К чаю прилагалось только печенье да мёд. От всяких там варений Пётр нос воротил, а вот то, что не было кусочков колотого сахару государя не обрадовало: прокол. Сахарный песок государь как-то не жаловал.
— Не жалеешь, Сергей Петрович, что я тебя из госпиталя и прямо к себе на службу поставил? Али тебе милее с шашкой на коня, да на вражью рать наскочить? — поинтересовался Пётр, когда первую чашку чая допил, смакуя выраженный вкус, чувствуя, как согревается не только тело, но и душа.
— Рад служить Вашему Императорскому Величеству! Конечно… оно рубить вражину вроде как интереснее будет. Вот только офицер и дворянин обязан служить там, куда его государь поставит. И выполнять свой долг со всем возможным прилежанием, на который только способен!
— Вот именно! А Пётр Голштинец подмахнул указ о вольностях дворянских, думаю, оный и не читая! Если ты дворянин, какая тебе вольность? Одна она — служить государю и России! Сам понимаешь, одной рукой сей указ отменить просто. Но вот как на этот кунштюк дворянство посмотрит? Боюсь, что без одобрения! Но я не про сие хотел с тобой поговорить. Как думаешь, фронт сумеем удержать? Что скажешь. Как на духу! Не криви душой, полковник.
— Вопрос сложный, Ваше…
— Я же просил, наедине обращаться ко мне: «государь», и никак иначе, Сергей Петрович! Неужто память у тебя девичья? — немного изобразил обиду Пётр.
— Так это… государь… непривычно. Но буду стараться… Так вот, пулемёт похоронил кавалерию, государь. Лихие конные атаки — это еще возможно, но только ежели пехота пробила для нашей конницы окно в тылы противника! И там нарваться на засаду или в огневой мешок попасть — нечего делать. А у нас конные части — это значительная часть армии. Лучшая часть! Пехота не настолько устойчива и предана, государь! Посему даже удержать фронт в таком состоянии, каков он есть сейчас — будет не просто сложно, а крайне сложная задача. Армия то у нас крестьянская! Вот, уже сейчас половину резервистов распустили по домам: иначе хлеб не убрать! Голод будет! А каково солдату в окопе знать, что его родных голод гнобит? Что краюхи хлеба на столе у его семьи нету? Тут вот-вот до развала фронта может дойти! И немец, он же не дурак, он этим обстоятельством обязательно воспользуется!
Но тут дверь открылась, к императору аккуратно заглянул генерал-майор Александр Николаевич Воейков, оставленный в приемной на хозяйстве. Это старший брат коменданта Зимнего дворца, Владимира Николаевича Воейкова[4], который, фактически, возглавил канцелярию молодого императора Михаила II.
— Ваше Императорское Величество! К вам фельдъегерь с пакетом! Написано «Чрезвычайной важности» и «Лично в руки».
— Хорошо, давай его сюда! — у Петра после непродолжительной беседы и чаепития с полковником Зыковым настроение пошло вверх.
Фельдъегерь, почти под два метра ростом, бравый детина с могучими усами на грубо вырубленном из гранита лице, вручил конверт, подождал, когда государь оставит в журнале подпись, отдал честь и стремительно вышел. Ибо ответа на послание ожидать приказа у него не было. Будучи все еще в приподнятом настроении Пётр вскрыл пакет, но первые же строчки заставили его посмурнеть лицом.
— Оставьте меня! Ни для кого меня нет! Ни для кого!
Зыков тут же вскочил и быстрым шагом удалился из кабинета. Он не обиделся, но любопытство, что за пакет такой столь резко изменил настроение государя его просто-таки сжигало!
А Пётр, упав в удачно подвернувшееся кресло, ещё раз пробежал глазами первые слова послания.
«Мин херц! Если ты читаешь эти строки, значит, твой верный пёс погиб, и меня рядом с тобою нет…»
[1] Это высказывание приписывают Петру, точного мнения по этому поводу нет.
[2] het gezelschap. — кампания, группа друзей (нидерл.)
[3] На пять лет.
[4] Был доверенным лицом Николая II, отличался неумеренной страстью к спиртному, не раз составлял кампанию государю в деле уничтожения алкогольных запасов дворца.