Семик — древний народный праздник, который представлял собой своеобразный сплав сельскохозяйственных обрядов и культа мертвых. Отмечали его в седьмую неделю после Пасхи, отчего Семик и получил свое название, а сама неделя именовалась семицкой, русальной, зеленой или клечальной. Происходило все это дело обычно в четверг за три дня до Троицы (50-й день после Пасхи — это примерно первая неделя июня), из-за чего Семик также называли «Троица умерших».

Центральным и, пожалуй, самым древним компонентом Семика было поминовение заложных покойников, о которых мы уже говорили. Эти души не обретали покоя и, пробуждаясь от весеннего тепла, могли навредить живым. Для их умиротворения и совершали семицкие обряды.

Изначально в Семик коллективно хоронили непогребенные тела заложных мертвецов, которые в течение года свозили в убогие дома, они же скудельницы. В Новгороде, согласно уставу XVII века, в четверг седьмой недели совершалось погребение «сторожения на скудельницах» с общей панихидой в среду и обедней в четверг.

Но даже после того, как исчезла практика создания таких общих могил, обычай поминать заложных в Семик сохранился во многих городах и селах. Панихиды служили на местах бывших убогих домов в Новгороде, Москве, Вологде, Кунгуре, Арзамасе, на Вятке. В поминальных молитвах вспоминали «убиенных рабов и от неизвестной смерти умерших, их же имена Ты Сам, Господи, веси». В Дедюхине Пермской губернии день поминовения даже зависел от разлива реки и окончания погрузки соли — его могли отложить до Петрова дня (29 июня по старому стилю).

Эти поминки, в отличие от обычных родительских дней, которые признавала Церковь, часто носили не скорбный, а оживленный, даже веселый характер, что вполне можно считать отголоском языческой тризны — шумного пиршества в честь усопшего. На Вятской земле они приобрели особенно яркие и шумные формы, сближаясь с уже упомянутой выше Свистопляской. В городе Слободском, например, служили «вселенскую панихиду» у монастыря, а на площади шумела ярмарка, где продавали игрушки и свистки. Фактически это была та же Свистунья, но отмечали ее не на четвертой неделе после Пасхи, а на три недели позже. Шум, свист и веселье, сопровождавшие эти действа, возможно, были призваны как отпугнуть нечистую силу, связанную с заложными покойниками, так и задобрить их запоздалой, но шумной тризной.

Поминовение заложных в Семик было распространено не только в Великороссии. В Купянском уезде Харьковской губернии в субботу перед Троицей поминали утопленниц и мертворожденных детей, которые, по поверьям, становились русалками. В Лубенском уезде Полтавской губернии в четверг на Троицкой неделе женщины, потерявшие младенцев, собирали и угощали всех детей околотка.

Другой важной символической частью Семика были обряды, связанные с пробудившейся природой. Например, существовал обычай «завивания березки»: девушки шли в лес, украшали березы венками, пели песни, водили хороводы. А еще заламывали и приносили в село «семицкое дерево» — березку, украшенную лентами и лоскутками. Семицкие венки использовали и для гаданий: бросали их в воду, и если венок поплывет, то это к счастью и замужеству, а если потонет, то к беде.

Праздничный стол украшали особыми кушаньями: яйцами, окрашенными, в отличие от красных пасхальных, в желтый цвет, а также пирогами и блинами.

Сам день Семика или ближайшая к нему суббота (ее также называли клечальная или русальная) считались временем, когда души умерших, прежде всего, конечно, заложных покойников, и русалки выходят на землю. Во вторник перед Семиком совершались «задушницы»: на могилах поминали покойников, оставляя разбитые яйца, веря, что в этот день мертвецы бродят по кладбищам и «дерутся с русалками». В Тульской губернии во вторник русальной недели подобным образом поминали утопленников, призывая русалку и оставляя ей блины.

В Семик существовал интересный обычай «кумовства над кукушкой»: женщины и девушки совершали обряд побратимства, точнее, правильнее сказать посестримства. Обменивались крестами над ятрышником, который в народе называют «кукушкины слезы», или над сделанной из растений кукушкой, обещая дружить вечно.

Свои аналоги семицких поминок заложных существовали и у соседних народов. У чувашей в этот день шумно праздновали, ездили на кладбище с пиром, «угоняли» покойников, а сажая перед домами деревья, верили, что на них садятся души умерших. У марийцев считалось, что со Страстной недели до Семика души, особенно колдунов и «шутов», свободно разгуливают по земле и могут вредить живым.

Церковь боролась с этими языческими пережитками и пыталась встроить некоторые из этих обрядов в христианский контекст. Например, священники служили панихиды на месте бывших убогих домов, но многие семицкие языческие ритуалы, хоть и видоизмененные частично, продержались вплоть до начала XX века.