Для наших предков первая стрижка ребенка была важным ритуалом. В разных регионах он именовался по-своему: «постриги», «пострижины» или «пестриги». Этот процесс символически вводил младенца в мир людей и родовую общину, а в некоторых традициях (как, например, на Дону и Урале) представлял собой обряд признания маленького мальчика мужчиной: паренька трех-четырех лет подстригали впервые на мужской манер и сажали в седло, «чтоб ему в отцовское стремя вступить». Правда, как отмечает Владимир Даль, к концу XIX века этот казацкий обряд уже выродился, изредка встречаясь на Дону.

Стригли ребенка не когда хотели, а в строго определенный момент. Обычно ждали, когда ему исполнится год, а в некоторых местностях — два, а то и три года, а где-то, как у казаков, и вовсе ждали до четырех лет. Почему так долго? Все дело в том, что волосы, появившиеся еще в утробе матери, считались «нутреными» — они как бы связывали малыша с потусторонним миром, откуда он пришел в наш. Слишком рано обрезать эту связь — значит навредить малышу.

Сам процесс сильно отличался в разных регионах. Например, в вологодских деревнях стригли «все по волоску» — каждый родственник отрезал прядь, чтобы связать жизнь ребенка со всей семьей. На Смоленщине право первой стрижки обычно принадлежало крестному отцу, это подчеркивало духовное родство с крестником. В Новосиле (Тульская губерния) вплоть до середины XX века сохранялся похожий обряд — «пострыжки»: вот только крестный отец стриг уже не ребенка, а вполне зрелого человека — в день, когда крестник достигал совершеннолетия.

Инструменты для стрижки тоже могли использовать особенные: не простые ножницы, а специальные «овечки» (тупые ножницы для стрижки овец) или даже серп. Все это не просто предметы быта — они символизировали плодородие и достаток, чтобы жил потом человек, ни в чем не нуждаясь.

Место стрижки также выбирали не абы где. В южнорусских селах и в Сибири ребенка сажали на тулуп, вывернутый мехом наружу — еще один символ благополучия. В центральных губерниях — на деревянную миску с зерном или деньгами. А на Русском Севере процедуру проводили на пороге избы — своеобразной границе между мирами, и весь обряд означал окончательный переход ребенка «в мир живых».

Интересное поверье существовало в полесской традиции: стричь волосы лучше на растущую луну, «чтобы жизнь шла на рост».

Остриженные волосы не выбрасывали. Где-то их закатывали в воск и хранили как оберег до совершеннолетия ребенка. В некоторых северных селах их (волосы, а не детей) топили в реке — «отдавали природе». В западных регионах закладывали в фундамент нового дома, связывая таким образом судьбу человека с родным очагом.