В славянской культуре имелась особая, если можно так сказать, «тревожная» категория умерших, которую отличал особый способ смерти. Речь о так называемых заложных покойниках. Этот термин ввел этнограф Дмитрий Зеленин, автор большой работы «Очерки русской мифологии. Умершие неестественной смертью и русалки». Он подробно рассказал о вере наших предков в то, что не все души обретают покой: те, чья жизнь оборвалась трагически и преждевременно, остаются в некоем пограничном состоянии, зачастую становясь частью темных сил. К заложным покойникам относились самоубийцы, утопленники, опойцы (умершие от чрезмерного пьянства), колдуны, некрещеные младенцы, а также люди, погибшие от удара молнией.
Само название «заложные» происходит от способа погребения таких мертвецов. Их не хоронили в освященной земле на общем кладбище. Наоборот, свое последнее пристанище они находили в не самых приглядных местах в отдалении от человеческого жилья: в лесу, овраге, на обочине дороги, а иногда и в болоте. Слово «заложный» образовано от глагола «заложить»: тело укладывали в гробу лицом вниз, а яму не засыпали землей, а закладывали камнями и ветками.
Именно «неестественность» смерти и определяла дальнейшую судьбу души, которая якобы не уходила ни в рай и ни в ад, а оставалась бродить по земле. Эти неприкаянные души были тесно связаны со стихиями. Например, утопленники и вообще «водяные» покойники могли стать русалками или водяниками (водяными), замерзшие в метель присоединялись к воздушной свите бури, умершие от удара молнии превращались в огненных духов, самоубийцы, нашедшие смерть в лесу, — в лешего или блуждающий огонек. Все они не находили покоя и потому могли вредить живым, насылая болезни, засуху или, наоборот, ливни. Но также, что важно, обладали и положительной силой, влияя, скажем, на плодородие. То есть такую нечистую силу не только боялись, но и старались задобрить.
Например, в южнорусских и украинских степных регионах, где часты были грозы, особое место занимали «огненные» покойники — умершие от молнии. Их не только хоронили на месте гибели, но и почитали как неких стихийных духов, способных управлять дождем. На их могилах иногда даже молились о прекращении засухи.
На Русском Севере — в Архангельской и Олонецкой губерниях (ныне это Карелия) — особо почитали и боялись «заложных родителей», то есть умерших неестественной смертью родственников. Считалось, что они могут вредить своей же семье, если представители той не соблюдают определенных запретов или не оказывают погибшим символических знаков внимания.
Тела самоубийц могли закопать лицом вниз, проткнуть осиновым колом или вынести из дома не через дверь, а через специально проделанную в стене или под фундаментом дыру, которую затем закладывали камнями (вот вам и еще одна «заложность»). Все это делалось, чтобы умерший не нашел дороги назад домой и не тревожил потом живых. Если вы обратили внимание на осиновый кол и то, что мертвый может восстать, и подумали о вампирах, то это не совпадение. Именно таким образом, считалось, и появляются упыри.
Правда, упырем мог стать не только заложный покойник. Ряды восставших мертвецов также пополняли люди, рожденные от нечистой силы, умершие, через гроб которых перескочила черная кошка, и покойники-колдуны. Наши предки верили, что по ночам упырь встает из могилы и в облике налитого кровью мертвеца убивает людей и животных, иногда высасывая кровь. Существовали даже поверья о целых селениях упырей. Так что не надо думать, будто истории о вампирах — это какое-то европейское изобретение. Будь на Руси кинематограф, тут могли бы снять свои «Сумерки».
Однако ж вернемся к нашим заложным покойникам. На территории нынешней Центральной России их часто ассоциировали с «заложными» кладбищами — убогими домами или скудельницами. В такие места свозили тела умерших неестественной смертью в течение всего года, чтобы потом массово похоронить в особый день, обычно в Семик — четверг на седьмой неделе после Пасхи. Такое массовое погребение как бы подчеркивало статус отверженных.
Отдельно хочется остановиться на русалках и мавках, которых Дмитрий Зеленин считал наиболее ярким воплощением людей, перешедших после смерти в мир нечистой силы. Да, это не какие-то изначально существовавшие мифические существа, а именно души заложных покойниц, преимущественно утопленниц, реже — некрещеных младенцев или умерших до брака девушек. Правда, в отличие от привычных нам образов, древнерусские русалки не имели хвоста, а выглядели как бледные женщины с длинными распущенными зелеными волосами, часто в белых одеждах — точь-в-точь как хоронили умерших.
Мавка же — это локальный украинский и белорусский вариант того же существа, душа ребенка, умершего без крещения, но иногда и взрослой женщины.
Мавки и русалки являли собой двойственную природу потустороннего мира. С одной стороны, они считались опасными, могли насылать засуху, отводить дожди от полей или, наоборот, вызывать ливни и град, которые губили урожай. Их появление вблизи человеческого жилья сулило беду: они пугали людей, могли защекотать до смерти или утянуть в омут. С другой — от русалок как духов, тесно связанных с влагой, зависело плодородие полей. В Полесье, на границе современных Белоруссии, Украины и России, верили, что в русальную неделю, следующую за Троицей, они выходят из водоемов и бегают по полям, где могут как понаделать заломов (навести порчу на посевы), так и способствовать росту колосьев. Шли к ним с дарами — оставляли на деревьях в лесу или на полях холсты, нитки, ленты, хлеб — символы труда и достатка. Крестьяне верили, что, если русалка наткнется на такое подношение, она расчувствуется и обеспечит хороший урожай или обильные росы.